Стивен Кинг 
ОНО

«Стивен Кинг, Сочинения, т. 3»: ОГИЗ; Москва; 1994
ISBN 5-88274-061-4 (т. 3), 5-88274-064-9
Аннотация

Этот перевод (части I и II) был опубликован в 1994 году издательством «ОГИЗ» в третьем томе «Сочинений» Стивена Кинга, серия «Библиотека «Огонек». К сожалению, четвертый том «Сочинений» (части III — V) так и не был издан. Автор перевода — С. А. Леднев.

Стивен Кинг
ОНО

Родной мой город, плоть моя от плоти, 
Со мной — до гробовой доски. 

Майкл Стэнли

Зачем вернулся Ты? Что ищешь? 
Космополит — ты здесь чужой… 

Джордж Сеферис

Простимся с белым днем 
И канем мы во тьму. 

Нил Янг

Часть первая 
ТЕНЬ ПРОШЛОГО

Начнем! 
Мы слишком долго ждали… 
Раскрывшись, как цветы под солнцем, 
Пчел, сладостных укусов, 
Чтобы зайтись немым блаженством и… 
Задохнувшись от восторга, сникнуть… 

Уильям Карлос Уильямс

Рожденный в городе мертвых. 
Брюс Спрингстин

Глава 1 
ПОСЛЕ НАВОДНЕНИЯ (1957)

1

Ужасные события, случившиеся двадцать восемь лет назад, которым не видно было конца, да и кончились ли они, еще неизвестно, — начались, насколько я знаю, с бумажного кораблика, свернутого из газетного листа и пущенного по сточной канаве, где бурлили потоки дождя.
Кораблик подпрыгивал, кренился, замедлял ход, но, обретя равновесие, снова летел стремглав в коварные водовороты по Витчем-стрит, держа курс к светофору, что стоял на перекрестке.
В тот день — это было осенью 1957 года — фонари светофора не включались, дома тоже остались без света. Всю прошедшую неделю шел дождь, а два дня тому назад задул сильный ветер. В большинстве районов Дерри вышла из строя электросеть, и к тому дню, о котором идет речь, ее еще не восстановили.
За бумажным корабликом бежал вдоль канавы мальчик в желтом непромокаемом плаще и красных галошах. Дождь понемногу стихал. Он глухо стучал по желтому капюшону, отдаваясь в ушах точно капли, бьющие по крыше сарая, — приятный звук, навевающий мысли об уюте. Мальчика в желтом плаще звали Джорджем Денбро. Его старший брат Уильям (большинству ребят из местной начальной школы и даже учителям он был известен под именем Билл Заика, учителя, разумеется, не называли его так в лицо) сидел дома: у него была тяжелая форма гриппа. Накануне его буквально выворачивало наизнанку от кашля, но теперь кашель немного пошел на убыль. Осенью 1957 года, за восемь месяцев до того, когда кошмар дал о себе знать в полную силу, и за двадцать восемь лет до конечной развязки событий, Биллу Заике было десять лет.
Кораблик, за которым бежал Джордж, сделал Билл. Он сворачивал газетный лист, полулежа в постели, опершись спиной на гору подушек, в то время как мама играла в гостиной на фортепьяно Fur Elise,  а дождь беспрерывными потоками стекал по окнам спальни.
Впереди дома, фасадом обращенного к перекрестку и светофору, проезд по Витчем-стрит был закрыт. Там стояли чаны для варки гудрона и четыре пары выкрашенных в оранжевую краску строительных козел. На каждой паре виднелась трафаретная надпись: «Отделение городских работ. Дерри». За ними из сточных канав, забитых камнями, ветками и слипшимися палыми листьями, вытекала на мостовую вода. Она запустила свои жадные пальцы в гудрон и принялась отковыривать его — то было на третий день ливня. К полудню на четвертый день огромные куски дорожного покрытия плыли по пересечению двух улиц точно миниатюрные плоты. К этому времени многие горожане с явной нервозностью пошучивали насчет ковчегов. Отделению городских работ удалось сохранить движение на Джексон-стрит, однако на Витчем-стрит, начиная от строительных козел до самого центра города, проезда не было.
Но все сходились на том, что худшее позади. Река Кендускиг уже вошла в нормальное русло на Пустырях, но в центре города вода не доходила нескольких дюймов до верха парапета. Однако бетонные стены канала удержали ее. В настоящий момент несколько человек — и среди них отец Билла и Джорджа, Зак Денбро, — убирали мешки с песком, которые накануне они набросали на набережной в панической спешке. Вчерашнее наводнение и как следствие огромные убытки для городской казны можно было ожидать. Такие напасти случались и раньше. В 1931 году стихия обошлась в миллионы долларов, погибло двадцать три человека. Конечно, это было давно, но в Дерри еще оставалось немало свидетелей того наводнения — достаточно, чтобы посеять панику среди городских обывателей. Одну из жертв того наводнения нашли в двадцати милях к востоку, в Бакспорте. У этого несчастного джентльмена рыбы сожрали глаза, три пальца, пенис и большую часть левой ноги. В руках у него — если, конечно, то можно было назвать руками — нашли руль «форда», который этот бедолага продолжал сжимать.
Теперь, впрочем, страшиться нечего, вода убывает, а вступит в строй плотина Бангорской электростанции в верховье, река и вовсе станет безопасной. Так, во всяком случае, полагал Зак Денбро, работавший в Бангорской гидроэлектрической компании. Будут потом наводнения, не будут — не наша забота; главное — пережить нынешнее, восстановить электросеть и поскорее забыть эту суматоху. В Дерри забывать трагедии и бедствия стало своеобразным искусством. Со временем Биллу Денбро предстояло в этом убедиться.
Джордж остановился сразу за строительными козлами, у края глубокого оврага. Этот овраг проходил почти наискосок и заканчивался на другом конце улицы, около сорока футов вниз по склону, если считать от того места, где сейчас стоял Джордж. Когда по какому-то капризу течения кораблик швырнуло в стремнину, в широкую трещину, образовавшуюся в результате разлома дороги, Джордж рассмеялся — радостный детский смех прозвучал одиноко под серым унылым небом. Нетерпеливые потоки воды прорыли маленький канал вдоль трещины. Кораблик поплыл с одной стороны Витчем-стрит на другую, да так стремительно, что Джорджу, чтобы поспеть за ним, пришлось перейти на спринтерский бег. Из его галош с хлюпаньем грязными струями вытекала вода. Весело позвякивали пряжки; под этот звук Джордж Денбро бежал навстречу своей ужасной смерти. Чувство, переполнявшее его в ту минуту, было простым, светлым и чистым. Он был преисполнен любви к брату Биллу, но к любви примешивалось некоторое сожаление, что Билл не может сейчас видеть творение своих рук и бежать рядом с ним, Джорджем. Конечно, когда он придет домой, то постарается описать брату, как все было, но Джордж знал, что он никогда не сможет рассказать образно и интересно, как Билл, окажись тот на его месте. Билл много читал, у него был хороший слог; даже Джордж в свои шесть лет уже понимал, что Билл неспроста был круглым отличником и не случайно учителям нравились его сочинения. И дело тут было не в том, что Билл хорошо рассказывал. У него был хороший глаз — он умел видеть.
Идя по диагональному каналу, кораблик, казалось, вот-вот даст гудок. И хотя он сделан был из рекламного листа деррийской газеты «Ньюс», Джордж представил его противолодочным катером, как в фильме, который они с Биллом смотрели в кинотеатре «Алладин», — фильме про войну, где Джордж Уэйн сражался с японцами. Бумажный кораблик стремительно несся вперед, рассекая носом воду; направо и налево летели мелкие брызги. Вскоре он достиг сточной канавы на левой стороне Витчем-стрит. В этом месте в разломе асфальта бежал ручеек, тут образовался довольно большой водоворот. Джорджу казалось, что кораблик накроет волной и он опрокинется. И в самом деле, он угрожающе накренился, но устоял, выпрямился и понесся вниз к перекрестку. Джордж закричал от восторга и побежал опрометью вдогонку. Над его головой шумел в верхушках деревьев ветер, листья почти полностью облетели под напором стихии, которая была в тот год на редкость немилосердна.

2

Приподнявшись в постели, Билл доделал кораблик, щеки его по-прежнему пылали от жара (но жар, подобно Кендускигу, сходил на убыль). Но когда Джордж потянулся за корабликом, Билл отвел руку назад.
— Т-т-ты… в-вот что… п-принеси па-парафину.
— А что это? Где?
— В п-погребе на полке. Как спустишься вниз, в к-коробке, г-где написано «Залив». П-принеси еще нож и миску. И к-коробок спичек.
Джордж послушно отправился в погреб. Он слышал, как мать играла на фортепьяно, но уже не Fur Elise,  а что-то другое, эта вещь ему не очень нравилась. Музыка звучала сухо и беспорядочно, слышался также монотонный стук дождя о стекла окон на кухне. Это были приятные звуки, но при мысли, что надо спуститься в погреб, Джорджу стало не по себе. Он ненавидел погреб, особенно когда приходилось в него спускаться. Всякий раз казалось, что там, внизу, в темноте, таится что-то страшное. Конечно, глупо, но что поделаешь. Отец всегда стыдит его, уверяет, что все это глупости, и мама тоже. И что самое главное, так считает и Билл, но тем не менее…
Джордж боялся даже открывать дверь и зажигать свет: всякий раз возникало подозрение, что в глубине погреба кто-то прячется. Это было до того глупо, что он не осмеливался сказать об этом кому-либо. Однако всякий раз, когда он нащупывал выключатель, он словно чувствовал, как на запястье легонько опускается когтистая лапа, а затем рывком втягивает его в темноту, пахнущую грязью и отсыревшими, гнилыми овощами.
Глупо? Не то слово! Конечно, на свете нет таких кровожадных существ с лицом человека и с когтистыми волосатыми лапами. Но не проходило и дня, чтобы какой-нибудь сумасшедший не начинал убивать всех подряд. Иногда об этом рассказывал в вечерних новостях Чет Хантли. Конечно, были еще коммунисты, но ясно, что никакого психа в погребе не было. И тем не менее Джордж не мог отделаться от ужаса. В то бесконечное мгновение, когда он правой рукой нащупывал выключатель (левая мертвой хваткой сжимала дверной косяк), запах в погребе, казалось, усиливался и пропитывал собой буквально все в доме. Запахи грязи и гнилых овощей смешивались с запахом какого-то кровожадного страшилища, и от этой вони не было спасения. Запах некоего существа, которому не было названия. Оно таилось во тьме, готовое в любой момент выскочить и схватить тебя. Всеядное, оно больше всего на свете любило мясо мальчиков.
Итак, Джордж открыл дверь и начал нащупывать выключатель, вцепившись левой рукой в дверной косяк, зажмуря глаза и высунув кончик языка, похожий на засохший росток. Смешно? Не то слово! Смотри-ка, Джордж боится темноты. Маменькин сынок.
Из комнаты, которую отец называл гостиной, а мама — столовой, долетали звуки фортепьяно. Музыка казалась потусторонней, она доносилась точно издалека, как слышатся смех и говор на людном пляже измученному пловцу, борющемуся с сильным отливом.
Пальцы нащупали выключатель.
Щелчок — и ничего. Свет не зажегся.
Ах, черт! Нет же света! 
Джордж отдернул руку от выключателя, точно от корзины, в которой кишат змеи, и отступил от двери. Сердце в груди колотилось. Ну, конечно, свет отключили — он совсем об этом забыл. Вот дьявол! Что теперь делать? Вернуться, сказать Биллу, что он не нашел коробки с парафином, потому что отключили свет? Что ему боязно: а вдруг, пока он будет стоять на лестнице, кто-нибудь затащит его во тьму, если не коммунист и не маньяк-убийца, то какое-нибудь существо еще страшнее их? Оно высунется между ступенями лестницы и схватит его за ногу. Скажут: у страха глаза велики. Кто-то, может, и посмеется над такими фантазиями, только Билл смеяться над ним не станет. Он придет в ярость. «Когда ты повзрослеешь, Джордж? — скажет Билл. — Тебе нужен кораблик или не нужен?»
Как будто уловив его мысли, Билл прокричал из спальни:
— Ты что, т-там умер, Д-джордж?
— Да нет. Сейчас найду, — тотчас отозвался Джордж. Он потер руки, пытаясь разгладить гусиную кожу. — Просто воды решил попить.
— Ты п-побыстрее.
Джордж одолел четыре ступеньки и оказался вровень с полкой. Сердце стучало где-то в горле, точно горячий молоточек, волосы на затылке встали дыбом, глаза горели, руки похолодели. Казалось, в любой момент дверь погреба захлопнется сама собой, белесый свет, проникающий из кухни, померкнет — и он услышит Его, чудовище, а Оно куда страшнее всех коммунистов и маньяков, вместе взятых, страшнее японцев и даже гунна Атиллы, страшнее любого кошмара из фильмов ужасов. Оно глухо зарычит, а он, обезумев, замрет, застынет на месте. Оно прыгнет на Джорджа и расстегнет «молнию» его джинсов.
Из-за наводнения в погребе стояла необычайная вонь. Дом Денбро был расположен на возвышении, так что самого худшего им удалось избежать, правда, вода, просочившись в щели старого фундамента, затекла в погреб. Запах был неприятный, затхлый, и делать глубокие вдохи было невыносимо.
Джордж как можно скорее стал перебирать вещи на полке. Старые банки из-под гуталина «Киви», лоскуты для чистки обуви, разбитая керосиновая лампа, две почти пустые бутылки с «Виндексом» и старая плоская банка с воском, на крышке которой была изображена черепаха. Почему-то эта банка поразила Джорджа: почти полминуты он в гипнотическом изумлении разглядывал черепаху, затем швырнул банку на полку, и тут наконец ему попалась на глаза плоская коробка с парафином, на которой было написано слово «Залив».
Джордж схватил коробку и что было духу взобрался по лестнице, но почувствовал, что у него на спине выбилась рубашка и что в конечном счете это его погубит: чудовище, таящееся в темноте, подождет, пока он поднимется на верхнюю ступеньку, а затем схватит его сзади за рубашку и затянет во тьму.
Джордж выбрался в кухню и изо всех сил рывком захлопнул дверь. Стук отозвался по всему дому. Джордж привалился спиной к двери, закрыл глаза, по лбу и по рукам стекал пот, рука судорожно сжимала коробку с парафином.
Фортепьяно смолкло, и раздался голос матери:
— Джордж, а погромче нельзя хлопнуть? Хочешь тарелки разбить на кухонных полках?
— Прости, мама, — отозвался он.
— Джордж, копуша!  Сколько можно ждать! — произнес брат из спальни. Говорил он, понизив голос, чтобы не слышала мама.
Джордж захихикал. Страх у него прошел, растаяв так же легко, как исчезает кошмарный сон, когда вы со стоном просыпаетесь в холодном поту. Вы ощущаете свое тело и испуганно озираетесь вокруг, убеждаясь, что это был всего лишь сон, и тотчас начинаете забывать его. Когда вы спускаете ноги на пол, сон наполовину стирается в памяти, когда, выйдя из душа, вы растираетесь полотенцем, то едва ли сможете вспомнить даже третью часть сна, и наконец после завтрака страшный сон исчезает бесследно. Но рано или поздно вам снова снятся кошмары, и страхи вновь оживают.
«Хм, черепаха,  — подумал Джордж, направляясь к конторке, где в ящике хранились спички. — Где я прежде видел такую черепаху?» 
Но он не мог припомнить и больше не любопытствовал. Джордж достал из ящика коробок спичек, с полки — нож, держа его острым концом от себя, как учил отец, достал из буфета в столовой небольшую миску. Затем вернулся в спальню Билла.
— Знаешь ты кто, Джордж? Попа, большая-пребольшая, — довольно добродушно произнес Билл и, расчищая место, отодвинул все, что стояло на ночном столике, — графин с водой, салфетки «Клинекс», книги и бутылочки с лекарством, запах которого будет на всю жизнь ассоциироваться у Билла с сильно заложенной грудью и сопливым носом. На столике стоял также радиоприемник «Филко», из него доносилась музыка: не Шопен и не Бах, а Литтл Ричард, только пел он так тихо, что сразу пропадала вся его грубоватая, стихийная мощь. Мать, обучавшаяся музыке в Джулимаре, терпеть не могла рок-н-ролл. Она ненавидела его лютой ненавистью.
— Я не попа, — объявил Джордж, усаживаясь на край постели и расставляя на столе принесенные вещи.
— А то кто же! — возразил Билл. — Ты даже не попа, а дырка в заднице, большая-пребольшая, вот ты кто.
Джордж попытался представить себе мальчишку с огромной дыркой в заднице: задница, ноги и ничего больше. Он захихикал.
— У тебя в попе дырка больше, чем жерло пушки, — тоже захихикав, сказал Билл.
— А у тебя больше, чем целый штат, — отвечал Джордж, после чего дружественные чувства минуты на две сменились враждебными.
Братья стали шепотом обмениваться репликами, понятными лишь мальчишкам. Посыпались взаимные обвинения: у кого больше дырка в заднице, у кого грязнее и так далее. Наконец Билл сказал одно неприличное слово. Он обвинил Джорджа в том, что у него самая говнистая дырка в попе, и оба мальчика расхохотались. Смех у Билла перешел в приступ кашля. Когда наконец он успокоился (при этом лицо Билла приняло сливовый оттенок, что весьма встревожило Джорджа), фортепьяно вновь смолкло. Мальчики с тревогой посмотрели в сторону гостиной, ожидая, что сейчас заскрипит стул и послышатся шаги матери. Билл прикрыл рот рукой, заглушая последний приступ кашля, и молча показал на графин с водой. Джордж налил ему стакан, и Билл его выпил.
Вновь послышались звуки фортепьяно — и снова Fur Elise.  Билл Заика навсегда запомнил эту мелодию. Даже спустя многие годы у него всякий раз на руках и на спине выступали мурашки, и с упавшим сердцем он вспоминал: «Мама играла эту вещь, когда погиб Джордж». 
— Ты больше не будешь кашлять, а, Билл?
— Не б-буду.
Билл достал из коробки салфетку, глухо кашлянул, сплюнул мокроту на салфетку, скрутил ее и бросил в корзину для мусора, битком набитую использованными салфетками, затем открыл коробку с парафином и вытряхнул комок на ладонь. Джордж пристально наблюдал за его действиями, не задавая вопросов и не обронив ни одного замечания. Биллу не нравилось, когда Джордж говорил под руку, а Джордж уяснил, что если он будет помалкивать, Билл обязательно объяснит, что и как надо делать.
Билл отрезал ножом небольшой кусок парафина, положил его в миску, зажег спичку и опустил ее сверху на парафин. Мальчики уставились на желтый язычок пламени. Тем временем затихающий ветер бросил в стекло пригоршню дождевых капель.
— Надо предохранить корабль от воды, а то он намокнет и пойдет ко дну, — пояснил Билл.
Когда рядом был Джордж, он заикался почти незаметно, иногда заикание совсем пропадало. В школе, однако, оно порой становилось столь сильным, что Билл не мог выговорить ни одной фразы. Разговор прекращался, и учителя отводили смущенные взгляды, а Билл упрямо пытался выдавить из себя слово; покрасневшее его лицо почти сливалось по цвету с рыжими волосами, глаза превращались в щелки. Как правило, ему удавалось выдавить из себя слово, но иногда оно застревало в горле. Когда Биллу было три года, его сбила машина, и он ударился о стену дома. Семь часов он лежал без сознания. По словам мамы, после этого он и стал заикаться. Иногда у Джорджа было такое чувство, что папа да и сам Билл не верят ее объяснению.
Кусок парафина почти полностью растопился в миске. Спичка догорала, огонек сделался синим и наконец погас. Билл сунул палец в растопленный парафин и, прошипев от боли, произнес с виноватым выражением на лице:
— Горячо.
Подождав несколько секунд, он снова опустил палец в парафин, затем принялся обмазывать борта кораблика, после чего они стали молочно-тусклы.
— Можно я тоже помажу? — попросил Джордж.
— Ладно, только смотри не закапай одеяло, а то мама тебя убьет.
Джордж опустил палец в парафин — он был уже не такой горячий — и принялся обмазывать другой борт кораблика.
— Много не мажь, слышь ты, дурила! — сказал Билл. — Хочешь, чтобы в первом же рейсе он затонул?
— Прости.
— Да ладно, что уж. Просто поосторожней немного.
Джордж домазал борт и взял кораблик в руки. Он явно потяжелел, но ненамного.
— Остыл, — заметил Джордж. — Пойду погуляю, пущу его на воду.
— Валяй, — сказал Билл. На лице у него появилось усталое выражение: Биллу все еще нездоровилось.
— Жалко, ты не можешь со мной, — вздохнул Джордж. Ему действительно было жалко. Билл иногда принимался командовать, но он почти никогда не давал оплеух, а главное, с ним было интересно, он выдавал потрясающие идеи. — Все-таки твой кораблик.
— Надо говорить «судно», — мрачно поправил его Билл.
— Ясно, — держа бумажный кораблик в руках, переминался с ноги на ногу Джордж.
— Плащ надень, а то просквозит, схватишь грипп, будешь валяться в постели, как я. Хотя, наверно, ты все равно от меня заразишься.
— Спасибо, Билл. Классное судно, — ответил Джордж. И он сделал то, чего не делал давно и от чего Билл уже отвык, — нагнулся и поцеловал брата в щеку.
— Точно сейчас заразишься, дурила, — предостерег Билл, но, конечно, ему стало веселее. Он улыбнулся Джорджу. — Положи эту фигню обратно. А то мама рассердится.
— Ладно.
Джордж отнес миску на место, предварительно положив кораблик на коробку с парафином, которая лежала в миске.
— Д-джордж!
Джордж обернулся и посмотрел на брата.
— Осторожней там!
— Ладно, — отозвался Джордж и наморщил лоб. Как-никак, его предостерегала не мама, а старший брат, что случалось с ним так же редко, как и с Джорджем, когда он целовал Билла в щеку. — Постараюсь.
Он вышел. Больше Билл уже не видел своего брата.

3

Итак, Джордж бежал за корабликом по левой стороне Витчем-стрит. Он бежал быстро, но вода текла еще быстрее, и кораблик несся неудержимо. Мальчик услышал нарастающий рев и увидел, что ярдах в пятидесяти вниз по склону вода из канавы низвергается в водосточный люк.
Это было длинное темное полукружье у края тротуара. Джордж видел, как ветка с облетевшими листьями, с темной гладкой корой, отливающей точно котиковый мех, мчится в открытую пасть люка. Она на мгновение застряла у входа, а затем скользнула внутрь. Скоро и кораблик окажется в люке.
— У, черт! — в смятении вскричал Джордж.
Он побежал со всех ног, на мгновение ему показалось, что он догонит кораблик, но неожиданно поскользнулся и растянулся на мостовой. Джордж ссадил колено и заплакал от боли. Лежа в луже, он видел, как кораблик дважды обернулся вокруг своей оси, затем угодил в водоворот и скрылся в люке.
— Тьфу, дьявол! — вскрикнул Джордж и стукнул кулаком по мостовой. Он ушиб кулак и снова захныкал: так по-глупому упустить кораблик!
Он поднялся, подошел к люку, стал на колени и заглянул вниз. Вода падала в темноту с глухим бульканьем. Этот звук внушал страх. Он напомнил Джорджу о…
— О! — вырвалось у него, и он вздрогнул.
Снизу на него смотрели два желтых глаза: такие глаза всегда являлись его воображению, когда он спускался в погреб, правда, никогда наяву он их не видел.
«Это какое-то животное, — подумал он, — просто животное. Может, это кошка. Упала и не может выбраться».
Тем не менее Джордж готов был дать деру. Нет, он убежит через секунду-другую, когда преодолеет страх, который вызвали у него два желтых глаза. Он почувствовал, что пальцы его упираются в щебенку, их обтекала холодная струйка воды. Джордж поднялся на ноги, попятился, как вдруг из люка послышался вполне рассудительный и довольно приятный голос:
— Привет, Джордж.
Джордж мигнул, снова посмотрел в люк. Он едва поверил своим глазам: это казалось какой-то сказкой, фильмом, где животные говорят и танцуют. Если бы он был на десять лет старше, то счел бы это какой-то галлюцинацией, но ему было не шестнадцать, а шесть.
В водосточном люке сидел клоун. Свет внизу довольно тусклый, но его было достаточно, чтобы рассеялись последние сомнения. Да, это был клоун, точно из цирка или с экрана телевизора. Он представлял собой нечто среднее между Бозо и Кларабеллой (причем он это или она, Джордж поручиться не мог). Кларабелла вообще не произносила слов — она дудела на рожке по субботам в утренней программе «Хауди-дуди», и ее понимал один только Буффало Бой, их разговор всегда смешил Джорджа. Лицо клоуна, сидевшего в водосточном люке, было белым, по бокам лысой головы торчали пучки рыжих волос, большой кукольный рот был ярко накрашен и широко улыбался. Если бы Джордж дожил до следующего года, он наверняка вспомнил бы о Рональде Макдональде, а не о Бозо или Кларабелле.
В руке у клоуна была связка разноцветных воздушных шаров, ярких, точно спелые фрукты.
В другой руке он держал кораблик из газетной бумаги.
— Хочешь кораблик, Джордж? — с улыбкой спросил клоун.
Мальчик улыбнулся. Он не мог не ответить улыбкой на улыбку этого клоуна.
— Конечно, хочу, — произнес он.
— «Конечно, хочу»! — со смехом передразнил его клоун. — Отлично, отлично! А шарик не хочешь?
— Шарик? Конечно! — Джордж потянулся вперед, но затем неохотно отдернул руку. — Папа говорит: нельзя брать вещи у посторонних.
— Умница у тебя папа, — улыбаясь, произнес клоун.
«И как я мог подумать, что глаза у него желтые!  — отметил про себя Джордж. — Они ярко-голубые, с искринкой, как у мамы и Билла». 
— Очень умный у тебя папа, — продолжал клоун. — Ну что же, давай знакомиться. Меня, Джорджи, зовут мистер Боб Грей, а еще меня величают Мелочником или Танцующим клоуном. Ну, как надо знакомиться? Мелочник, Джордж Денбро — прошу любить и жаловать. Джордж, это Мелочник, очень приятно. Ну вот мы и познакомились. Теперь ты меня знаешь и я тебя знаю. Пл-л-авильно?
Джордж прыснул со смеху.
— Правильно, — сказал он, снова потянулся к люку и снова отдернул руку. — А как вы сюда забрались?
— Грозой меня сюда сдуло, — сказал Мелочник, Танцующий клоун. — Весь цирк наш сюда сдуло. Чуешь, Джордж, пахнет цирком?
Джордж наклонился над люком. И вдруг запахло орехами. Каленым арахисом! И еще уксусом. Белым уксусом, которым заливают жаркое, еще пахло карамелями, жареными пончиками и оглушительно — звериным пометом. Слышался также аромат древесных опилок. Но в то же время…
В то же время откуда-то из глубины доносился запах дождевого потока и прелых листьев; там, внизу, бродили какие-то тени. Запах был влажный, гнилостный. Пахло погребом.
Но другие запахи были сильнее.
— И правда пахнет, — сказал он.
— Хочешь получить свой кораблик, Джорджи? — спросил Мелочник. — Я потому снова спрашиваю, что ты, как мне кажется, не очень горишь желанием. — Клоун улыбнулся и протянул кораблик.
На Мелочнике был мешковатый костюм из шелка, с огромными оранжевыми пуговицами. На животе болтался искристо-синий галстук, на руках — большие белые перчатки, какие носили Микки Маус и Дональд Дак.
— Конечно, хочу, — сказал Джордж и заглянул в люк.
— А шарик? У меня есть красный, синий, зеленый, желтый и голубой…
— А они полетят?
— Полетят, говоришь? — переспросил клоун с широкой ухмылкой. — Полетят-полетят! На-ка, возьми леденцов.
Джордж протянул руку. Клоун схватил ее.
Джордж увидел, что лицо его вмиг изменилось.
После того, что предстало его глазам, даже самые страшные фантазии насчет чудовища в погребе показались ему сладкими грезами. От одного прикосновения когтистых пальцев Джордж лишился рассудка.
— Полетят-поплывут, — пропело страшное существо в водосточном люке, хрипло посмеиваясь. Оно цепко сжало руку Джорджа и дернуло ее на себя, увлекая в гибельную темноту, где с ревом проносились дождевые потоки, несущие в реку, а дальше в море мусор и хлам. Джордж выгнул шею, не давая вовлечь себя в кромешную темноту, и завопил изо всех сил. Вопли его полетели в белесые дождевые облака, нависшие над Дерри. Крики мальчика были пронзительными, душераздирающими. Жильцы домов на Витчем-стрит подбегали к окнам и выскакивали на веранды.
— Поплывут-поплывут,  Джорджи, — прорычало страшное существо. — И когда ты ко мне спустишься, ты тоже поплывешь…
Джордж ударился плечом о бетонный бордюр. Дейв Гарднер, находившийся неподалеку — в этот день из-за наводнения он не пошел на работу, — увидел только маленького мальчика в желтом непромокаемом плаще; он кричал и барахтался в канаве, полной грязной воды, лицо его заливали потоки грязной жижи, а крики вскоре перешли в какие-то булькающие звуки.
— У меня здесь все плавает,  — насмешливо прошептал мерзкий голос. Послышался звук распарываемой одежды, все тело прожгла адская боль — и Джордж Денбро потерял сознание.
Дейв Гарднер первым подоспел на место происшествия, и хотя он прибежал через сорок пять секунд после первого крика, Джордж Денбро был уже мертв. Гарднер схватил его сзади за плащ, вытащил на мостовую… а когда перевернул тело Джорджа, то и сам закричал от ужаса. С левой стороны плащ Джорджа был весь облит кровью. Из раздробленного плеча, где когда-то была рука, в водосточный люк текла кровь. Из разодранной одежды выглядывала обглоданная красная кость. Глаза мальчика неподвижно смотрели в белесое небо, их уже заливал дождь.
Пошатываясь, Дейв Гарднер направился к толпе зевак, сбежавшихся на истошные крики.

4

«В люке и в канализационной трубе не могло никого быть! — впоследствии горячо уверял репортера шериф округа, кипятясь от ярости, мучительно не находившей выхода. — Геркулеса и то унес бы этот поток». Унес он и бумажный кораблик Джорджа. Он мчался по темным бетонным коридорам, а те ревели и звенели от напора воды. На какое-то время кораблик приткнулся к мертвому цыпленку, воздевшему свои желтые, как у рептилии, лапы к сочившемуся влагой потолку. Затем где-то у пересечения труб, к востоку от центра, цыпленка отнесло течением влево, а кораблик Джорджа устремился прямо.
Спустя час, когда матери Джорджа давали успокоительные средства в кабинете неотложной помощи при местной больнице, а Билл Заика, ошеломленный, бледный, сидел в своей комнате на постели, слыша, как из гостиной, где еще недавно, когда Джордж выходил на улицу, звучали аккорды Fur Elise,  теперь доносятся хриплые судорожные рыдания отца, — кораблик точно пуля, выпущенная из ружья, вылетел из бетонного желоба и помчался по шлюзу в какой-то безымянный ручей. Когда спустя минут двадцать он вошел в бурлящие воды вздувшейся реки Пенобскот, небо уже понемногу расчищалось и на нем показались голубые полосы. Ливень прошел. Кораблик зачерпывал воду, качался из стороны в сторону, но не тонул: братья хорошо промазали его борта парафином. Не знаю, где он нашел свой конец и нашел ли, быть может, ему удалось выйти в море и он плавает по сей день и будет плавать вечно, точно волшебный корабль из какой-нибудь сказки. Единственное, что я знаю: он был еще на плаву и на волнах бурного потока миновал окраины Дерри, где уже перестал представлять интерес для нашего повествования.

Глава 2 
ПОСЛЕ ФЕСТИВАЛЯ (1984)

1

— На Адриане потому была эта шляпа, — заливаясь слезами, объяснял в полицейском участке сожитель потерпевшего, — что он выиграл ее за шесть дней до своей смерти в киоске «Колесо удачи» в Бэсси-парке во время ярмарки. Адриан гордился этой шляпой.
— Он надел ее потому, что любил этот сраный городишко! — кричал полицейским Дон Хагарти.
— Ты это, смотри, полегче. Не надо так выражаться, — заметил Хагарти офицер полиции Гарольд Гарднер, один из четырех сыновей Дейва Гарднера. В тот день, когда Дейв обнаружил безжизненное однорукое тело Джорджа Денбро, Гарольду Гарднеру было пять лет. Теперь же, спустя почти двадцать семь лет, ему шел тридцать третий год, и он уже заметно полысел. Гарольду были понятны горе и боль Дона Хагарти, но в то же время он никак не мог относиться к нему серьезно. Этот парень — если, конечно, его можно было назвать парнем — красил губы помадой, а его сатиновые штаны до того плотно облегали ноги, что просматривались складки на причинном месте. Горе горем и боль болью, но в конце концов этот тип — педераст, как и его покойный дружок Адриан Меллон.
— Начнем сначала, — сказал Джеффри Ривз, сослуживец Гарольда. — Вы оба вышли из кафе «Сокол» и повернули к Каналу. И что дальше?
— Сколько раз еще объяснять вам, идиоты! — вновь вскричал Хагарти. — Они убили его. Бросили через парапет в Канал. — И он зарыдал.
— Давай по новой, — терпеливо повторил Ривз. — Ты вышел из кафе «Сокол». И дальше?..

2

В соседнем кабинете двое полицейских допрашивали семнадцатилетнего Стива Дубея. Наверху, в кабинете, где обычно оформляли завещания, допрашивали восемнадцатилетнего Джона Гартона по кличке «Паук», а в кабинете начальника полиции, на пятом этаже, сам шеф Эндрю Рейдмахер, а также помощник прокурора Том Бутиллер снимали показания у пятнадцатилетнего Кристофера Анвина. Анвин, в потертых джинсах, засаленной тенниске и ботинках на толстой подошве, с тупыми носками, хныкал. Рейдмахер с Бутиллером занялись им потому, что они точно определили: Анвин — слабое звено в цепи.
— Начнем сначала, — сказал Бутиллер в точности, как двумя этажами ниже в то же самое время говорил Джеффри Ривз.
— Мы не хотели его убивать, — захныкал Анвин. — Это все шляпа. Мы не думали, что он опять наденет ее: Паук ведь его предупреждал. Мы просто хотели его слегка припугнуть, вот и все.
— После того что он предложил? — подсказал Рейдмахер.
— Да.
— Джону Гартону семнадцатого числа?
— Ну да, Пауку. — Анвин снова заплакал. — Но мы пытались его спасти, когда увидели, что его дела плохи. Во всяком случае, я и Стив Дубей. Мы не хотели… не хотели его убивать.
— Брось, Крис. Не вешай нам лапшу на уши, — сказал Бутиллер. — Вы ведь сбросили этого голубого с моста в Канал.
— Сбросили, но ведь…
— И все трое пришли облегчить душу чистосердечным признанием. Мы с шефом полиции Рейдмахером высоко ценим этот благородный поступок. Правда, Энди?
— Конечно. Чтобы сознаться в содеянном преступлении, нужно мужество, Крис.
— Так что не пудри нам мозги, — продолжал Бутиллер. — Вы захотели сбросить его в Канал, как только увидели, как он со своим жирным дружком выходит из «Сокола», да?
— Нет! — яростно запротестовал Анвин.
Бутиллер вынул из кармана пачку «Мальборо», достал сигарету и сунул в рот. Затем протянул пачку Анвину.
Анвин взял сигарету. Чтобы он прикурил, Бутиллеру пришлось несколько раз подносить спичку: у Анвина тряслись губы.
— Значит, когда вы увидели его в этой шляпе? — спросил Рейдмахер.
Анвин глубоко затянулся, нагнул голову так, что его сальные волосы упали на глаза, выпустил дым из ноздрей; нос его был усеян угрями.
— Угу, — чуть слышно проговорил он.
Бутиллер наклонился вперед, карие глаза его заблестели, на лице появилось хищное выражение, но голос звучал мягко.
— Так что, Крис?
— Я же сказал «да». Сбросить его хотели, но убивать — нет. — Анвин поднял голову и посмотрел на следователей. Он был обескуражен, жалок и по-прежнему не мог осознать толком те невероятные перемены в его жизни, произошедшие с тех пор, как вчера, в половине восьмого вечера, он вышел из дома, чтобы прошвырнуться с двумя приятелями по ярмарке в последний день фестиваля. — Убивать мы не хотели, — повторил он. — А этот тип под мостом… До сих пор не знаю, кто он.
— Что за тип? — без особого интереса спросил Рейдмахер. Они уже слышали эту утку, никто из них не принимал ее всерьез: рано или поздно обвиняемые в убийстве начинают извлекать на свет загадочных третьих лиц. Бутиллер даже придумал этому феномену название: «синдром однорукого», по старому телесериалу «Беглец».
— Тип в клоунском костюме, — с дрожью произнес Крис Анвин. — С воздушными шарами.

3

Большинство жителей Дерри сходились во мнении, что фестиваль, проходивший с 15 по 21 июля, имел впечатляющий успех, благотворно повлиял на атмосферу в городе, имидж… и городскую казну. Недельный фестиваль был приурочен к столетию открытия Канала, находившегося в самом центре города. Именно благодаря Каналу Дерри с 1884 по 1910 год бойко торговал лесоматериалами, именно с него началось процветание города.
Город принаряжался, наводил чистоту. Рытвины, которые, как уверяли местные жители, десятилетиями мозолили всем глаза, зарыли землей, заасфальтировали и сровняли катком. Подновили фасады домов. Со скамеек Бэсси-парка и с деревянных стен небольшой крытой пешеходной дороги через Канал, именуемой Мостом Поцелуев, стерли неприличные надписи, многие из которых отзывались неприкрытой и вполне понятной ненавистью к гомосексуалистам. Например: «Смерть пидарам!», «Пидарам и спидам гореть в аду. Сам Бог велел!» 
В трех пустых магазинных помещениях в центре разместился музей Канала; экспонаты для него подобрал местный историк-любитель библиотекарь Майкл Хэнлон. Старожилы бесплатно предоставили свои бесценные семейные сокровища. За неделю музей посетили около сорока тысяч человек; там за двадцать пять центов можно было посмотреть меню столовых и ресторанов, составленные еще в 90-е годы минувшего века, топоры лесорубов восьмидесятых годов, детские игрушки двадцатых годов нашего столетия, более двух тысяч фотографий и девять документальных фильмов, запечатлевших Дерри за последнее столетие.
Спонсором музея выступило Деррийское женское общество. Оно забраковало некоторые экспонаты, предложенные Хэнлоном (например, печально известный стул тридцатых годов и фотографии банды Брэди после известной казни ее участников). Но все согласились, что праздник удался и что предметы, связанные с кровавым прошлым, не вызвали нездорового ажиотажа. Гораздо лучше, как говорится, сосредоточиться на положительных моментах и отмести все темное, мрачное.
В Дерри-парке соорудили эстраду под полосатым навесом, где каждый вечер проходили концерты рок-групп. В Бэсси-парке устраивались карнавалы и потешные игры, руководство над которыми взяло на себя городское начальство. Каждый час по историческим местам курсировал специальный трамвай с конечной остановкой у праздничного навеса, закусочной и игровых киосков.
Здесь Адриан Меллон и выиграл шляпу, из-за которой его убили. Картонный цилиндр, увенчанный цветком и лентой, на которой было начертано: «Я люблю Дерри». 

4

— Я устал, — сказал Джон Гартон по кличке «Паук». Подобно своим приятелям он бессознательно подражал в одежде Брюсу Спрингстину, хотя если бы ему об этом сказали, он, вероятно, обозвал бы Спрингстина …даком и пидаром и стал бы взахлеб говорить о своих кумирах — забойных металлических группах «Деф Лепард», «Твистид Систерз» и «Джудас Прист». У его простенькой синей тенниски были отрезаны рукава, тем внушительнее выглядели его крепкие руки с тяжелыми бицепсами. Густые каштановые волосы спадали на один глаз — отчего Паук скорее походил на Джона Кугера Мелленкампа, чем на Брюса Спрингстина. На руках красовались тайные символы — синие татуировки; казалось, их накалывал ребенок: «Не хачу ни с кем гаварить».
— Ну расскажи нам: что было на ярмарке во вторник, после полудня, — сказал Поль Хьюз. Поль устал: вся эта мерзопакостная история произвела на него угнетающее впечатление. Он снова подумал о том, что празднества, посвященные столетию Канала, словно нарочно завершились событием, о котором все знали, но которое вряд ли кто осмелился включить в программу фестиваля. Если бы его включили, программа выглядела бы так:

Суббота, 21.00 
— финальный концерт с участием ансамбля деррийской средней школы и модельеров
Суббота, 22.00 
— гигантский фейерверк
Суббота, 22.35 
— официальное закрытие фестиваля
— ритуальное убийство Адриана Меллона.

— В гробу я видал эту ярмарку, — произнес Паук.
— Так что ты сказал Меллону и что он тебе ответил?
— О, мрак! — закатил глаза Гартон.
— Рассказывай, ну! — потребовал следователь.
Паук повращал глазами и наконец принялся рассказывать.

5

Гартон увидел, что Меллон и Хагарти в обнимку неспешно идут, хихикая, точно неразлучные подружки. Поначалу он и в самом деле подумал, что это девчонки. Затем он узнал Меллона, ему уже показывали этого педераста. А тут на его глазах Меллон повернулся к Хагарти… и они поцеловались.
— У, черт, сейчас меня стошнит! — с омерзением воскликнул Паук. С ним были Крис Анвин и Стив Дубей. Когда Паук указал на Меллона, Стив Дубей пояснил, что другого гомика, кажется, зовут Дон и что этот падло подвозил как-то одного парня из деррийской средней школы и по дороге начал к нему клеиться.
Меллон и Хагарти отошли от игрового киоска и направились к выходу с карнавальной площадки, приближаясь к Пауку и его приятелям. Паук впоследствии скажет в полиции Хьюзу и Конли, что его «гражданская гордость» была сильно задета, когда он увидел на этом гомике шляпу с надписью «Я люблю Дерри».  Та самая шляпа — дурацкая картонная имитация цилиндра, на котором покачивался из стороны в сторону огромный цветок. И это уязвило гражданскую гордость Паука еще сильнее.
Как только Меллон с Хагарти в обнимку прошли мимо, Гартон громко крикнул им вслед:
— Надо бы заставить тебя съесть эту шляпу, козел сраный!
Меллон повернулся к Гартону, игриво поморгал глазами и сказал:
— Если хочешь что-нибудь пососать, милый, я могу предложить тебе кое-что повкуснее, чем эта шляпа.
В эту минуту Гартон твердо решил отметелить этого петуха, так расквасить ему физиономию, чтобы на всю жизнь запомнил. Никто  еще не предлагал ему, Гартону, пососать член. Никто.
Он двинулся навстречу Меллону. Дружок Меллона Хагарти, встревожившись, потянул Меллона за руку, пытаясь увести его прочь, но Меллон не тронулся с места и только улыбался. Потом в полиции Гартон уверял Хьюза и Конли, что почти не сомневался, что Меллон был под кайфом. Да, согласился Хагарти, когда полицейские Гарднер и Ривз высказали это предположение, Адриан действительно был под кайфом, потому что съел на карнавале два жареных пончика с медом — единственное, что он съел за весь день, — а потому не в состоянии был реально осознать угрозу, которую представлял для него Гартон.
— Но Адриан ведь каков, — сказал Дон, вытирая глаза салфеткой и размазывая по лицу тушь с блестками. — У него не было никакой защитной окраски. Он был одним из тех простаков, которые считают, что все нормально, все образуется. Адриану, возможно, сильно не поздоровилось, если б Гартон не почувствовал, что его кто-то постукивает по плечу. Оказалось, полицейская дубинка. Он обернулся и увидел Фрэнка Махена, еще одну деррийскую знаменитость.
— Не обращай внимания, парень, — увещевал Гартона Махен. — Ты знай свое дело, а этих голубых оставь в покое. Иди себе веселись.
— Вы слышали, как он обозвал меня?! — запальчиво обратился к друзьям Гартон. К нему подошли Анвин и Дубей. Почуяв, что дело приняло нежелательный оборот, они попытались увести его, но Гартон, тряхнув плечами, сбросил их руки; он бы обрушился на приятелей с кулаками, если бы они стали упорствовать. Его мужское достоинство требовало мести за оскорбление. Никто еще ни разу не предлагал ему пососать. Никто. 
— Я что-то не верю, что он тебя обозвал, — ответил Махен. — Уверен, ты первый заговорил с ним. Ну, сынок, давай топай своей дорогой. Не хотелось бы тебя принуждать к этому.
— Он обозвал меня козлом.
— А что ты разволновался? А вдруг так и есть на самом деле? — спросил Махен, выказывая искренний интерес, и Гартон безобразно покраснел.
В продолжение этой беседы Хагарти с нарастающим отчаянием пытался увести друга из опасного места.
— Ку-ку, милый! — полуобернувшись, с чувством попрощался Адриан.
— Заткнись, липучка задастая! — прикрикнул на него Махен. — Валяй отсюда.
Гартон хотел было броситься на Меллона, но Махен схватил его за плечи.
— Я ведь, приятель, могу забрать тебя в участок, — пригрозил Махен. — Будешь у меня плохо вести — загремишь.
— Еще раз увижу — вмажу, понял?  — проревел Гартон вслед удаляющейся парочке; голубые обернули головы, уставились на него. — А еще раз в этой шляпе увижу, урою, усек? В нашем городе пидарам не место. 
Не оборачиваясь, Меллон помахал пальцами левой руки, ногти его были выкрашены в светло-вишневый цвет. Сделав ручкой, он вызывающе завихлял бедрами. Гартон снова сорвался с места.
— Еще одно слово или движение — и я тебя заберу, — по-хорошему предупредил Махен. — Поверь, приятель, я ведь на ветер слов не бросаю.
— Не надо, Паук, — смущенно сказал Крис Анвин. — Чего ты кипятишься?
— Вам что, нравятся такие типы? — спросил Паук у Махена, совершенно игнорируя Криса Анвина.
— Я отношусь к ним нейтрально, — пояснил Махен. — А что мне нравится, так это спокойствие и порядок, а ты нарушаешь то, что мне нравится. Что, хочешь со мной проехать в участок?
— Да брось ты, Паук, — тихо проговорил Стив Дубей. — Пойдем, там сосиски горячие.
Паук демонстративно неторопливо оправил на себе тенниску и расческой убрал волосы со лба. Махен, тоже дававший показания наутро после убийства Адриана, потом сказал: «Гартон со своими дружками убрался подобру-поздорову. Насколько я помню, последние его слова были: «Еще раз увижу — урою». 

6

— Отпустите меня, пожалуйста. Я должен поговорить с матерью, — в третий раз попросил Стив Дубей. — Надо, чтобы она успокоила моего отчима, а то я приду домой — там такой мрак будет, сплошная махаловка.
— Немного погодя, — заверил его полицейский Чарльз Аварино.
Аварино и его напарник Барни Моррисон отлично знали, что Стив не попадет домой этим вечером и, возможно, вернется туда не скоро. Парень, похоже, не сознавал, какими тяжелыми последствиями чреват для него этот арест; Аварино не удивился бы, узнав, что шестнадцатилетний Дубей лишь недавно одолел начальную школу.
В то время он все еще учился в неполной средней школе на Уотер-стрит. Его коэффициент умственного развития по системе Вехслера составлял 68, он был вычислен во время третьей безуспешной попытки Стива одолеть седьмой класс.
— Расскажи, что происходило после того, как ты увидел, что Меллон вышел из кафе «Сокол».
— Нет, начальник, лучше не надо.
— Это еще почему? — удивился Аварино.
— Я уж и так много вам рассказал.
— Ты зачем сюда пришел? Рассказывать! Разве не так? — возразил Аварино.
— Так-то так… но…
— Послушай, — ласково произнес Моррисон, присаживаясь рядом с Дубеем, и щелчком выбил из пачки сигарету. — Ты что, думаешь, мы с Чиком такие же, как эта педерастня?
— Не знаю…
— Разве мы похожи  на голубых?
— Нет, но…
— Мы твои друзья, Стив, — важно заключил Моррисон. — И поверь: тебе, Крису и Пауку скоро понадобятся люди, которые могли бы вам помочь. Потому что завтра, когда в городе узнают о случившемся, все в гневе и ужасе будут требовать, чтобы тебя приговорили к смерти.
Стива Дубея охватила смутная тревога. Аварино, легко читавший коротенькие мысли этого волосатого сопляка, догадался, что он снова думает о своем отчиме. И хотя у Аварино не было ни малейших симпатий к многочисленной голубой публике — как всякий другой полицейский, находящийся на службе, он не чаял дождаться того дня, когда кафе «Сокол» навсегда прикроют, — он бы с радостью отпустил Дубея домой, дав ему воспитательный пинок под зад. Он бы с радостью держал руки Стиву, пока отчим нещадно порол бы своего воспитанника. Аварино не любил голубых, но это не значило, по его мнению, что их лучше пытать и убивать. Меллон был зверски убит. Когда его тело достали из-под моста, глаза у Меллона были выпучены от ужаса. А этот сопляк даже не представлял себе, в какой грязной мокрухе он участвовал.
— Мы не хотели его калечить, — повторил Стив. Это означало, что он немного смутился и идет на попятный.
— Вот почему ты хочешь честно нам все рассказать, — с серьезным видом произнес Аварино. — Выложи нам все факты. Может быть, дело выеденного яйца не стоит. Может, и правда, а, Барни?
— Может, и вправду все это одна канитель, — поддакнул Моррисон.
— Ну так что? Расскажешь? Давай по новой, — уговаривал Аварино.
— Ладно, — отозвался Стив и нехотя стал рассказывать.

7

Когда в 1973 году открыли кафе «Сокол», Элмер Курти считал, что его клиентами будут в основном пассажиры. Рядом находилась автобусная станция, откуда машины шли на Трейвейс, Грейхаунд и Арустиук. Но он не учел, что среди этой публики окажется много женщин, а многие едут всем семейством — с женами и детьми. Да и у одиноких пассажиров в хозяйственных сумках лежали бутылочки с молоком; они вообще не выходили из автобусов. Те из них, кто все же заглядывал в кафе, были в основном солдаты и моряки. Они брали по одному пиву, редко по два: второпях, за десять минут в перерыве между автобусами, особенно не разгонишься.
Курти уяснил эти простые истины только в 1977 году, но было уже поздно: он по уши влез в долги и не видел никакого способа, как сделать свое заведение прибыльным. Ему пришла в голову мысль инсценировать поджог, а потом получить страховку, но чтобы это осуществить, надо было нанять профессионала, иначе он попросту будет уличен. А он не знал, где живут ребята — специалисты по поджогам.
В феврале 1977-го он решил, что с этим кафе пора завязывать: если дела не поправятся, он выйдет на автобусную остановку и укатит куда-нибудь во Флориду.
Однако в течение последующих пяти месяцев бар неожиданно начал процветать. Внутри он был выкрашен в черные и золотистые тона и украшен птичьими чучелами (брат Элмера Курти, любитель-таксидермист, специализировался по птицам; после его смерти Элмер унаследовал богатую коллекцию). Неожиданно вечерняя выручка выросла: вместо шестидесяти кружек пива и восьмидесяти порций спиртного клиенты Элмера стали заказывать около восьмидесяти кружек пива и сто — сто двадцать, а иногда и сто шестьдесят порций спиртного.
Клиенты, молодые, вежливые, почти все были мужского пола. Многие из них были одеты в вызывающие наряды, но в те годы такая одежда была в ходу и считалась чуть ли не нормой. Только в 1981 году до Элмера наконец дошло, что посетители его бара чуть ли не сплошь голубые. Если бы жители Дерри услышали от Элмера, что творится у него в баре, они бы только рассмеялись и сказали, что он, верно, вчера лишь родился, раз ему все это кажется странным. Но как бы то ни было, он не ошибался в своих предположениях. Подобно обманутому мужу, в последнюю очередь узнающему о шашнях жены, Элмер, по существу, одним из последних узнал, что представляют из себя его клиенты, а когда узнал, то воспринял новость равнодушно. Бар приносил прибыль; всего в городе было четыре таких питейных заведения, но «Сокол» был единственным, где посетители не устраивали в зале разборки с битьем посуды и стекол. Здесь не было женщин, не из-за кого было драться, а мужчины, кто бы они ни были, голубые не голубые, похоже, обладали секретом миролюбия и уживчивости, чего нельзя было сказать о гетеросексуальной публике.
Как только Курти уяснил сексуальные пристрастия посетителей своего бара, ему стало казаться, что о «Соколе» поползли отвратительные слухи, хотя эти слухи ходили по городу уже много лет, но до 1981 года Элмер их просто не замечал. Наиболее ревностными распространителями этих слухов были, как понял Курти, мужчины, которых и в цепях опасно было бы затащить в «Сокол», иначе они дали бы там волю своим чувствам и разворотили бы все и вся. И тем не менее эти люди располагали сведениями, что называется, для закрытого пользования.
По слухам, каждый вечер в «Соколе» собирались голубые; они танцевали парами в обнимку, целовались взасос у стойки, дрочили друг друга, сношались в ванных комнатах. В глубине здания, похоже, была комната, где можно было уединиться для интима, у входа стоял старик верзила в нацистской форме, который, если его подмазать, с радостью готов был позаботиться о безопасности кого угодно.
Все эти слухи были выдумками. Когда с автобусной остановки в бар заходили люди, чтобы утолить жажду кружкой пива или хайбол-виски с содовой и льдом, они не чувствовали в «Соколе» ничего необычного. Конечно, там было много парней, но бар внешне ничем не отличался от других подобных заведений. Клиенты по большей части были голубые, но голубой вовсе не означает тупой, глупый. Если им хотелось подразнить общественность, они подавались в Плртленд. А если хотелось всерьез бросить вызов нравственности — этак в духе Ремрода и Биг Боя, — они приезжали в Нью-Йорк или Бостон.
Дерри же городок небольшой, провинциальный, и небольшая прослойка голубых его обитателей довольно хорошо понимала, в какой они находятся нише.
Дон Хагарти уже два или три года посещал «Сокол», когда мартовским вечером появился в нем с Адрианом Меллоном. До этого он осторожно играл по всем правилам, соблюдал осторожность и редко захаживал в бар с одним и тем же партнером шесть раз кряду. Однако к концу апреля даже Элмеру Курти, которому было почти наплевать на подобные отношения, и то стало ясно, что у Хагарти с Меллоном завелся постоянный роман.
Хагарти работал чертежником в одной бангорской инженерной фирме. Что касается Адриана Меллона, он был свободный художник, писатель, живущий на гонорары (причем печатался где только возможно, не брезгуя ничем: в журналах, распространяемых в салонах самолетов, в религиозных изданиях, в региональных воскресных приложениях, не говоря уже о всякой бульварщине). Он уже давно работал над романом — может быть, так, на досуге, не очень серьезно, — как бы то ни было он работал над ним с третьего курса университета, то есть уже лет двенадцать.
Адриан приехал в Дерри, чтобы написать статью о Канале по поручению редакции «Нью-Ингленд Байвейз» — конкордского журнала в глянцевой обложке, который выходил два раза в месяц. Он взялся за это дело, потому что ему удалось раскрутить редакцию на солидный гонорар: его хватило бы на три недели, включая плату за номер в Деррийской гостинице. Чтобы собрать материал о Канале, достаточно было пяти дней, а в оставшиеся две недели он мог бы собрать материал, по крайней мере, еще на пять статей.
Но во время этой трехнедельной командировки он познакомился с Доном Хагарти и вместо того, чтобы вернуться в Портленд по истечении трех недель, приглядел себе неплохую квартирку на Косут-лейн. Здесь он прожил всего недель шесть, после чего перебрался к Дону Хагарти.

8

То лето, рассказывал Хагарти Гарольду Гарднеру и Джефу Ривзу, было самым счастливым в его жизни. Ему следовало бы быть начеку, ему следовало бы знать, что Всевышний устилает путь ковровой дорожкой таким людям, как он, лишь затем только, чтобы выдернуть ее потом у них из-под ног.
— Единственное, что омрачило эту жизнь, — признался Хагарти, — так это непомерно восторженное отношение Адриана к Дерри. На своей тенниске он сделал надпись: «Мейн — это здорово, а Дерри — класс!»  Он носил пиджак от униформы деррийской средней школы. И, разумеется, злополучную шляпу. Адриан уверял, что приобрел в Дерри живительные силы и что здешняя обстановка благотворна во всех отношениях. Быть может, кое в чем он не преувеличивал: впервые почти за год из чемодана был извлечен запылившийся роман.
— Так что, он и в самом деле над ним работал? — спросил Гарднер у Хагарти. Его это совсем не интересовало, он спросил лишь затем, чтобы не давать Хагарти передышки.
— Да, он гнал страницу за страницей. Говорил, что, может быть, выйдет ужасное барахло, но зато теперь уж не скажешь, что вещь не закончена. Хотел добить его к октябрю, к своему дню рождения. Расхваливал Дерри, а сам ни черта не знал наш город. Ему казалось, что он его знает, но он пробыл у нас так недолго. Так что не успел раскусить настоящий Дерри. Я все пытался его разубедить, но он не хотел меня слушать.
— А что такое настоящий Дерри? — спросил Ривз.
— Он похож на мертвую шлюху, у которой в п… кишат мушиные личинки, — объявил Хагарти.
Полицейские уставились на него в молчаливом изумлении.
— Скверное место, — продолжал Хагарти. — Клоака. А вы что, разве сами не замечали? Вы ведь оба здешние, всю жизнь здесь прокуковали. Неужели сами не знаете? 

9

Еще до того, как Адриан Меллон вступил во взрослую жизнь, Дон вынашивал планы уехать из Дерри насовсем. Он прожил в нем три года, главным образом потому, что снял на долгий срок квартиру с чудеснейшим видом на реку. Но теперь срок договора истекал, и Дон был этому даже рад. Не надо больше мотаться на работу на электричке в Бангор и обратно. Кончится эта гнуснятина. Дерри его достал, признался он как-то Адриану. Конечно, тому может казаться, что здесь, в Дерри, все прекрасно, но Дона пугает этот город. И дело не просто в том, что местные жители относятся непримиримо к голубой публике, что ясно чувствовалось, начиная от проповедей в церкви и кончая крутыми надписями в Бэсси-парке. Дело в том, что, кроме неприязни и ненависти к себе, он, Хагарти, здесь вообще ничего не видит. Адриан смеялся над его страхами.
— Послушай, в каждом американском городе существует большая прослойка людей, ненавидящих гомосексуалистов, — уверял он. — Не делай вид, будто ты об этом не знаешь. Но в конце концов наше время — эпоха Ронни Морона и Филиса Хорсфлая.
— Поедем со мной в Бэсси-парк, — ответил Дон, увидев, что Адриан говорит всерьез, а говорил он о том, что Дерри ничуть не хуже любого другого провинциального городка. — Я хочу тебе кое-что показать, милый.
И они поехали в Бэсси-парк. Это было в середине июня, примерно за месяц до убийства Адриана, как объяснил Хагарти полицейским. Он привел Адриана в темное, пропитанное неприятными запахами место у Моста Поцелуев и указал на какую-то надпись. Адриану пришлось зажечь спичку, чтобы прочесть, что написано на мосту:
«Покажи мне свой член, пидар, и я тебе его отрежу». 
— Уж я-то знаю, как люди относятся к голубым, — тихо произнес Дон. — Когда я был еще подростком, меня буквально измолотили у стоянки грузовиков. Потом какие-то сволочи в Портленде подожгли мне ботинки на выходе из бутербродной, а полицейский, этакая ряжка, сидел в своей машине и даже не шелохнулся, только смеялся. Я многое повидал на своем веку, но ничего подобного я еще не встречал. Смотри сюда.
Адриан зажег еще одну спичку и разглядел другую надпись:
«Всем пидарам гвозди в глаза повтыкать. Это угодно Богу». 
— Кто бы ни писал эти проповеди, у него явно сдвинута психика. Хотел бы надеяться, что это псих-одиночка, но оказывается… — Дон окинул рукой Мост Поцелуев, — тут полно таких надписей… Не думаю, что все это — дело рук одного человека. Вот почему я хочу уехать из Дерри, Адриан. Слишком много на свете мест, как видно, где у большинства людей сдвинута психика.
— Ладно тебе. Подожди — вот напишу свой роман. Не срывайся пока, ну, пожалуйста. В октябре уедем. Я обещаю. Не позднее октября. Здесь у вас воздух чище…
— Он не знал, что ему надо остерегаться воды, — с горечью сказал полицейским Дон Хагарти.

10

Том Бутиллер и Рейдмахер наклонились вперед и молча, не прерывая Анвина, слушали его показания, а тот, понурив голову и уставив глаза в пол, продолжал бубнить о том, что хотели услышать от него шеф полиции и помощник прокурора. После таких признаний, по крайней мере, двоих из этих оболтусов надо было упечь в тюрьму Томастон.
— Ярмарку тоже мне сделали, — говорил Анвин. — Мы пришли, а они, суки, самые клевые аттракционы уже закрывают. Ни тебе «Дьявольского блюда», ни «Прыжка с парашютом». Аттракцион с машинками тоже, даже табличку повесили «Закрыто» — такой облом. Ну, мы двинули к игровым киоскам. Паук заплатил полдоллара, стал кидать доллар, поставил на шляпу этого педераста и проиграл. Кинул опять — невезуха. Ну и посмурнел сразу. А Стив, зануда такая… он у нас за вроде воспитателя. «Ребята, хорош, полегче, не так круто». А тут его растащило — все по фигу. Он перед этим колесом закинулся. Не знаю, что за таблетка. Красная такая. Может, они даже без рецепта продаются. Ну и к Пауку прицепился. Я уж думал, тот ему вмажет. Ходит и все подначивает: «Вот, ты даже шляпу, как у этого пидара, не можешь выиграть. Тот выиграл, а ты…» Ну, продавщица дала Пауку какой-то приз с лотка, хотя Паук ничего и не выиграл. Видно, хотела от нас избавиться поскорей. Не знаю, может, и нет. Но мне кажется, мы ее достали. Хлопушку какую-то дала Пауку. Дунешь в нее — она разворачивается, надувается, а потом звук такой — как на толчке сидишь, представляете? У меня когда-то была такая. Подарили в канун Дня Всех Святых. Или на Новый год — на праздник, словом, я уж не помню какой. У меня была неплохая хлопушка, только я ее потерял. А может, кто стырил из кармана в школе, на игровой площадке. Ну, значит, ярмарка уже закрывалась, мы вышли из палатки. Стив все допекал Паука, что, мол, совсем поплохел, не мог выиграть шляпу, как у этого педика. Паук помалкивал, а это, я знаю, не к добру. Но я, понимаете, тогда устал что-то. Дошли мы до автостоянки. Стив и говорит: «Ты куда надумал, домой?» А Паук предложил: «Давай сначала покружим вокруг бара. Может, этот педераст где-нибудь поблизости».
Бутиллер и Рейдмахер обменялись взглядами. Бутиллер поднял мизинец и постучал им по щеке: этому недоумку в тяжелых ботинках было невдомек, что он дает показания об убийстве без смягчающих обстоятельств.
— Я ни в какую, мне надо домой, а Паук сказал: «Ты что, боишься проезжать мимо бара, где собирается эта педерастня?» Ну, я сел с ними в машину. А Стив, то ли под этим делом, то ли еще почему, стал кричать: «Поедем, рагу из этого пидара сделаем… Жир с него снимем!»

11

Для участников этой истории все совпало по времени самым неблагоприятным образом. Адриан Меллон и Дон Хагарти, выпив по две кружки пива, в обнимку вышли из бара и двинулись мимо автобусной станции. Им и в голову не приходила мысль об осторожности, они шагали открыто, никого не опасаясь. Было двадцать минут одиннадцатого. Они добрались до угла и повернули налево. Мост Поцелуев находился почти в полумиле вверх по течению Канала. Адриан с Доном хотели перейти на ту сторону по мосту Мейн-стрит, который был гораздо менее живописен. Стояло лето. Обмелевший Канал, зажатый в бетон, лениво катил свои воды. Глубина его была не более четырех футов.
Еще издали Стив Дубей заметил знакомую парочку, выходящую из «Сокола». Обрадовавшись, он указал на них пальцем.
Когда машина поравнялась с Адрианом и Хагарти, Паук заорал:
— А ну тормози! Тормози, говорю!
Двое влюбленных только что ступили в освещенный круг под фонарем, и Паук разглядел, что они идут, взявшись за руки. Это взбесило его, но еще больше его взбесила шляпа Меллона. Большой бумажный цветок безумно покачивался из стороны в сторону.
— Стой, сука, кому сказал.
И Стив нажал на тормоз.
Крис Анвин будет отрицать свое активное участие в последующих событиях, но Дон Хагарти показал на следствии совсем другое. Он утверждал, что как только машина остановилась, первым выскочил Гартон, а за ним и его приятели. Началась разборка. Поначалу на словах. На сей раз Адриан не пытался дерзить или заигрывать с троицей: он сразу смекнул, что дело приняло дурной оборот.
— Дай мне шляпу! — потребовал Гартон. — Дай сюда, пидар!
— А если отдам, вы нас не тронете? — спросил Адриан. От страха в голосе его послышались хриплые, плачущие нотки. Глаза наполнились ужасом. Он смотрел то на Анвина, то на Дубея, то на Гартона.
— Дай сюда, падло вонючее!
Адриан отдал свою шляпу. Гартон достал из левого переднего кармана джинсов пружинный автоматический нож, распорол шляпу надвое, обтер ею джинсы у себя на заду, после чего бросил обе половинки шляпы себе под ноги и принялся их топтать.
Пока все внимание подростков было приковано к Адриану и шляпе, Дон Хагарти отступил немного назад: он смотрел, нет ли поблизости полицейского.
— Ну теперь вы позволите нам… — начал Адриан, но тут Гартон ударил его по лицу, и тот отшатнулся к парапету пешеходного моста, высота которого была на уровне талии. Адриан приложил ладони ко рту — между пальцев текла кровь. Он закричал.
— Адриан! — закричал Хагарти и ринулся вперед. Дубей подставил ему подножку. Гартон носком ботинка ударил Хагарти в живот и свалил с тротуара на проезжую часть. Мимо промчалась машина. Хагарти поднялся на колени и закричал. Машина даже не замедлила хода. Водитель не обернулся.
— Заткнись, козел! — прикрикнул на Хагарти Дубей и ткнул его носком ботинка в скулу. Хагарти почти без сознания упал на бок в водосточную канаву.
Немного погодя он услыхал голос: Крис Анвин велел ему убираться подобру-поздорову, если он не хочет разделить участь своего дружка.
Хагарти услышал глухие удары и визгливый крик своего любовника. Адриан кричал, точно пойманный в силки кролик, говорил потом в полиции Хагарти. Он отполз назад к перекрестку и освещенной автобусной станции. Обернулся только тогда, когда удалился на порядочное расстояние.
Толстого, промокшего насквозь Адриана Меллона «прокатили на велосипеде»: Гартон, Дубей и Анвин швыряли его, как мяч. Адриана трясли и шлепали на землю, как тряпичную куклу. Его молотили, рвали на нем одежду. Хагарти видел, как Гартон ударил его друга под дых. На лицо Адриану упали волосы. Изо рта хлынула кровь и стекла на рубашку. На правой руке у Гартона было два массивных кольца: на одном выгравированы инициалы деррийской средней школы, другое, латунное, он сделал своими руками в учебной мастерской; на нем были две буквы — «ДК» — сокращение, обозначавшее металлическую группу «Дохлые клопы», любимейшую группу Паука. Эти кольца порвали Адриану верхнюю губу и раздробили три верхних зуба.
— Помогите!  — завопил Хагарти. — Помогите! Убивают! 
Темные очертания домов на Мейн-стрит вырисовывались смутно, таинственно. Никто не пришел на помощь, даже с единственного островка света — автобусной остановки. И Хагарти не понимал, как так может быть, ведь там стояли люди. Он видел их, когда проходил с Адрианом мимо автобусной станции. Неужели никто не придет на помощь? Неужели никто?
— Помогите! Помогите! Они убьют его! Помогите, пожалуйста! Ради Бога! 
— Помогите, — прошептал слева от Хагарти тоненький голосок, и раздалось хихиканье.
— Через перила его! В воду! Задом вниз! — хохоча, орал Гартон. Все трое, как потом рассказывал Хагарти Гарднеру и Ривзу, смеялись, избивая Адриана.
— Помогите! — снова послышался тоненький голосок, и хотя голос звучал без всякой иронии, под конец снова раздалось хихиканье.
Хагарти посмотрел вниз и увидел клоуна. С этого момента Гарднер и Ривз сочли, что Хагарти померещилось со страху; дальнейшие его показания походили на бред сумасшедшего. Затем, однако, Гарднер призадумался. Позднее, когда он установил, что Анвин тоже видел клоуна — во всяком случае, он так утверждал, — Гарднером овладели сомнения. Его коллега Ривз, похоже, не допускал и тени сомнений, во всяком случае, не хотел их испытывать.
Клоун, по словам Хагарти, представлял собой нечто среднее между Рональдом Макдональдом и старым телевизионным клоуном Бозо, во всяком случае, так ему показалось. Такие сравнения пришли ему в голову при виде накладных оранжевых волос. Но впоследствии Хагарти пришел к заключению, что этот клоун не похож ни на того, ни на другого. На белом, круглом, как блин, лице была подмалеванная улыбка, но не оранжевая, а красная, в глазах — какой-то странный серебряный блеск. Быть может, это были контактные линзы, но в глубине души у Хагарти и тогда и впоследствии мелькнула мысль: а может, глаза у клоуна и в самом деле серебристые. На нем был мешковатый костюм с большими оранжевыми пуговицами-помпонами, а на руках — карикатурные перчатки.
— Если тебе нужна помощь, Дон, — сказал клоун, — попробуй ухватиться за воздушный шар…
И протянул Хагарти связку воздушных шаров.
— Они летают, — усмехнулся клоун. — Мы все летаем, а потом опускаемся сюда и плывем. Очень скоро и твой друг поплывет.

12

— Клоун назвал вас по имени? — нисколько не удивившись, равнодушно спросил Джеф Ривз. Он перевел взгляд с опущенной головы Хагарти на Гарольда Гарднера и подмигнул ему одним глазом.
— Да, — не поднимая головы, отвечал Хагарти. — Вы бы слышали, как он это сказал.

13

— Итак, вы сбросили его с моста, — сказал Бутиллер. — Спиной вниз, говорите?
— Я не бросал, — вскинул глаза Анвин, убрал со лба волосы и с отчаянием посмотрел на полицейских. — Когда я увидел, что они и в самом деле хотят его сбросить, я попытался оттащить Стива: ведь я знал, что этот тип может разбиться… До воды было футов десять.
Как выяснилось, до воды было двадцать три фута. Патрульный из команды Рейдмахера уже произвел замеры.
— Но Стив, похоже, совсем ошизел. Они с Пауком то и дело кричали: «В воду его! Давай задом его!» — и наконец подняли Адриана. Паук ухватил под руки, а Стив сзади за джинсы, ну а потом…

14

Когда Хагарти увидел, что они делают, он снова устремился к нападавшим, крича во весь голос:
— Нет! Нет! Не смейте!
Крис Анвин оттолкнул его, и Хагарти упал лицом на кучу щебенки. Адски заломило зубы.
— Хочешь, чтобы тебя тоже скинули? — прошептал Анвин. — Катись отсюда, сопляк.
Они сбросили Адриана с моста, в воду. Хагарти услыхал всплеск.
— Надо сваливать отсюда, — сказал Стив Дубей. Он и Паук попятились к машине.
Крис Анвин подошел к перилам и посмотрел на воду. Сначала он заметил Хагарти: соскальзывая вниз, цепляясь за пучки травы, проросшей сквозь камни замусоренной набережной, он спускался к воде. Затем Анвин увидел у дальнего берега клоуна. В одной руке у него была связка воздушных шаров, другой рукой он вытаскивал из воды Адриана. С Меллона ручьями стекала вода, он задыхался и то и дело стонал. Клоун обернулся и с улыбкой посмотрел на Криса. По словам Анвина, у него были серебристые глаза, а когда он осклабил рот, Крис увидел огромные клыки.
— Знаете, прямо как у львов в цирке, — рассказывал Анвин. — Здоровенные, вот такие.
Затем, по его словам, клоун заломил Адриану руку, так, что кисть легла ему на голову.
— И что дальше, Крис? — спросил Бутиллер. Ему надоела эта история. Еще будучи восьмилетним мальчишкой, он уже был по горло сыт сказками.
— Не знаю, — ответил Крис. — В эту минуту Стив схватил меня и потащил в машину. Но мне кажется… этот клоун вцепился зубами ему в подмышку. — Анвин снова поднял глаза; на сей раз в них не было прежней уверенности. — Да, вроде вцепился. И так, знаете, словно проголодался, словно хотел сожрать его сердце.

15

«Нет», — отвечал Хагарти, когда ему изложили версию Криса в форме вопросов. Клоун не тащил Адриана на другой берег Канала, во всяком случае, ничего подобного он не видел. Он признал, что к тому времени превратился, можно сказать, в бесстрастного наблюдателя, даже более того: он, по существу, отключился.
Клоун, по его словам, стоял возле дальнего берега, держа на руках Адриана, с которого ручьями стекала вода. Клоун заломил Адриану левую руку и перекинул себе на голову, а лицом и вправду уткнулся в правую подмышку. Но он не кусал Адриана, а лишь улыбался. Хагарти видел его ухмыляющееся лицо, оно выглядывало из-под правой руки Адриана.
Руки клоуна сжали тело Адриана, и Хагарти услышал хруст ребер.
Адриан завопил истошным голосом.
— Плыви с нами, Дон, — осклабя красный рот, предложил клоун и показал рукой в белой перчатке под мост.
Под мостом, у самых стен, пролетали воздушные шары — не десяток и даже не сотня, а несколько тысяч: красные, синие, зеленые, желтые, и на каждом печатными буквами было написано: «Я люблю Дерри». 

16

— Да, вот уж действительно шары покатили, — сказал Ривз и вновь многозначительно подмигнул Гарольду Гарднеру.
— Вы бы видели  их, тогда бы не говорили так, — все так же мрачно заметил Хагарти. — Я знаю: вы мне не верите.
— И как же ты видел эти шары? — спросил Гарднер.
Дон Хагарти медленно поднес руки к лицу.
— Я видел их так же отчетливо, как сейчас вижу свои пальцы. Их было несколько тысяч. Я даже не видел быков моста — так много их было. Они слегка покачивались из стороны в сторону и подпрыгивали. Их было даже слышно. Странный такой звук, точно писк. Они терлись друг о друга. А потом эти нити… Они свисали точно белая паутина. И клоун увлек Адриана в эту паутину. Я видел, как он, держа Адриана на руках, продирался через этот лес шаров и ниток. Адриан хрипел, задыхался. Я пошел следом… и тут клоун обернулся. Я разглядел его глаза и сразу понял, кто это.
— Так кто это был, а, Дон? — тихо и вкрадчиво спросил Гарольд Гарднер.
— Это был Дерри, — отозвался Дон Хагарти. — Этот чертов город.
— И что ты тогда сделал? — спросил Ривз.
— Тупицы вы, ни фига вы не понимаете! Я побежал прочь, — сказал Хагарти.

17

Гарольд Гарднер не высказывал своих сомнений до тринадцатого ноября; на другой день Джона Гартона и Стива Дубея должны были повезти в городской окружной суд на допрос после того, как им было предъявлено обвинение в убийстве Адриана Меллона. Гарольд отправился к Тому Бутиллеру. Он хотел поговорить с ним о клоуне, но Бутиллер не желал это обсуждать. Однако когда он увидел, что Гарднер без его руководства может наделать всяких глупостей, он решил поддержать эту тему.
— Не было никакого клоуна, Гарольд. Единственные клоуны, которые были там в тот вечер, — это три оболтуса. Тебе это известно не хуже, чем мне.
— У нас два свидетеля…
— Все это чепуха. Как только Анвин почуял, что дело пахнет керосином, он решил приплести Однорукого: «мы, мол, не убивали, это все Однорукий». А у Хагарти самая настоящая истерика. Он стоял в стороне и наблюдал, как убивают его лучшего друга. Я бы не удивился, если бы он увидел летающие тарелки.
Но Бутиллер явно недоговаривал, Гарднер понял это по его глазам; помощник окружного прокурора увиливал и ловчил перед ним, и это раздражало Гарольда.
— У нас два независимых свидетеля, — сказал он, — а ты мне пудришь мозги.
— А ты хочешь, чтобы я обсуждал с тобой эти небылицы? Хочешь сказать, что ты веришь, будто под мостом на Мейн-стрит сидел вампир-клоун? И потому только, что я заявил: все это бред собачий.
— Вовсе нет, но…
— Или, скажем, Хагарти увидал под мостом миллион воздушных шаров, и на каждом та же надпись, что и на шляпе Адриана. Я говорю сразу: это все бред, а ты из-за этого…
— Все так, но…
— Так почему ты пристаешь ко мне с этими небылицами?
— Что ты от меня хочешь?!  — проревел Гарднер. — Они ведь оба описали одно и то же, причем независимо друг от друга, не зная, какие показания дает другой.
— Ты желаешь, чтобы это дело спустили на тормозах, Гарольд?
— Нет. Разумеется, нет.
— Хочешь, чтобы эти стервецы отделались легким испугом?
— Нет!
— Хорошо. Ну, раз в главном мы сходимся, я скажу тебе все, что думаю об этом деле. Все без утайки. Да, вероятно, в ту ночь под мостом был еще один человек. Может, даже он был одет в костюм клоуна, хотя я опросил достаточно свидетелей и могу предположить, что был просто какой-нибудь безработный бродяга. Возможно, он рыскал под мостом в поисках отбросов: недоеденного бутерброда, выброшенного из автомобиля, или, может быть, крошек из хлебной сумки. Все остальное — плод их воображения: у страха глаза велики. Что, разве не могло быть так?
— Не знаю, — отозвался Гарольд. Он хотел, чтебы его разубедили, однако два независимых свидетельства… описания случившегося почти полностью совпадают… Нет-нет, версия Бутиллера маловероятна.
— Запомни главное. Мне наплевать, на кого он похож, на клоуна или на шута на ходулях в костюме дяди Сэма. Если мы допустим, чтобы этот тип фигурировал в материалах следствия, мы не успеем сказать и двух слов, как адвокат этих подонков ухватится за такую деталь. Скажет, что два невинных создания — этакие пай-мальчики с гладкими стрижками и в новых костюмах — просто решили пошутить и сбросить педераста Меллона с моста не по злобе, а так, забавы ради. Он укажет, что после падения Меллон был еще жив, на сей счет есть показания Хагарти и Анвина. Скажет, что его подзащитные не совершали убийства и не помышляли о нем, упаси Боже. Что убил какой-то псих в костюме клоуна. Так и будет. И ты это отлично знаешь.
— Анвин все равно расскажет про клоуна.
— Зато Хагарти будет помалкивать, — заметил Бутиллер. — Ведь он понимает. А без Хагарти кто поверит этому Анвину?
— Что же, остаемся мы, — произнес Гарольд с горечью, которая даже его самого удивила, — но как я понял, мы тоже будем помалкивать?
— Ты меня оставишь в покое или нет? — всплеснув руками, вскричал Бутиллер. — Они убили человека!  Они не просто сбросили его с моста, у Гартона был нож — пружинный нож-автомат. Меллона семь раз кололи ножом, причем один раз в левое легкое и дважды в яйца. По размерам раны совпадают с лезвием ножа. Ему сломали четыре ребра. Это дело рук Дубея. Он обхватил Меллона и стискивал его, как медведь, мертвой хваткой. Его кусали, еще как кусали! Укусы на руках, на левой щеке, на шее. Думаю, Анвин и Гартон, хотя мы располагаем только предположениями, а этого, возможно, будет недостаточно, чтобы убедить судей. Ну, ладно. А то, что от подмышки правой руки откушен большой кусок мяса… Что с этим прикажешь делать? Кто-то из этих сволочей и впрямь людоед. Вероятно, он даже подкрепился таким образом. Наверно, Гартон, хотя доказать это мы не сможем. Кроме того, Меллону откусили мочку уха.
Бутиллер замолчал и сердито посмотрел на Гарольда.
— Если мы приплетем сюда этого клоуна, нам не удастся убедить суд. Ты что, хочешь, чтоб было так?
— Нет, я же тебе сказал.
— Этот Меллон был фрукт еще тот, но он никому не причинил зла. И вот в один прекрасный день появляются эти трое подонков и лишают его жизни. Я сгною их в тюрьме, дружище, а если я вскоре узнаю, что там, в Томастоне, им издрочили вконец их тощие задницы, я пошлю этим ребятам открытки и поздравлю с заработанным спидом.
«Да это он круто загнул,  — подумал Гарднер. — Что ж, на убеждениях далеко не уедешь, особенно когда уже два года ждешь повышения по службе». 
Не сказав больше ни слова о деле, он ушел от Бутиллера: ему тоже захотелось засадить в тюрьму этих подонков.

18

Джона Уэббера Гартона обвинили в предумышленном убийстве с особо отягчающими обстоятельствами и приговорили к тюремному заключению на двадцать лет с отбыванием наказания в тюрьме Томастон.
Стивен Бишоф Дубей тоже был осужден за предумышленное убийство на пятнадцать лет с отбыванием наказания в тюрьме Шоушенк.
Кристофера Филипа Анвина как несовершеннолетнего судили отдельно от его товарищей по обвинению в убийстве второй степени тяжести. Анвина приговорили к лишению свободы сроком на шесть месяцев с отбыванием наказания в подростковой исправительной колонии г. Саут-Виндхема. Исполнение приговора было отсрочено.
В то время, когда я пишу эти строки, все три приговора находятся на апелляции. Гартона и Дубея можно увидеть в любой день в Бэсси-парке, неподалеку от того места, где у свай моста нашли на воде изувеченное и искусанное тело Адриана Меллона. Осужденные провожают похотливыми взглядами девушек и играют в орлянку.
Дон Хагарти и Крис Анвин покинули Дерри.
На судебном процессе по делу Гартона и Дубея о клоуне не было сказано ни слова.

Глава 3 
ШЕСТЬ ТЕЛЕФОННЫХ ЗВОНКОВ (1985)

1
СТЭНЛИ УРИС ПРИНИМАЕТ ВАННУ

Патрисия Урис впоследствии говорила своей матери, что ей как жене надо было бы сразу догадаться, что с мужем происходит неладное. По ее словам, ей следовало быть настороже, ведь Стэнли никогда  не принимал ванну вечером так рано. Он принимал душ каждое утро, а иногда поздно вечером сидел намыленный в ванне, держа в одной руке журнал, в другой — банку холодного пива. Но принимать ванну в семь часов вечера было не в его стиле.
А потом эта странная история с книгами. Казалось бы, он должен был радоваться, но вместо этого почему-то — Пэтти не могла понять — он, похоже, расстроился и впал в угнетенное состояние. Примерно за три месяца до того ужасного вечера Стэнли узнал, что один друг его детства стал писателем — не настоящим  писателем, как потом рассказывала Патрисия матери, а так, бульварным романистом. На книжных обложках стояло имя автора — Уильям Денбро, но Стэнли, случалось, называл его Биллом Заикой. Он одолел почти все романы Уильяма Денбро и в тот роковой вечер 28 мая 1985 года дочитал последний. Пэтти из любопытства сама как-то взялась за один из ранних романов Денбро, но, прочтя всего три главы, отложила книгу.
Как впоследствии она объясняла матери, это был не просто роман, а роман ужасов. Пэтти произнесла это таким тоном, словно имела в виду «порнуху». Пэтти, милая, добрая женщина, но несколько косноязычная, хотела рассказать матери, как напугала ее эта книга и почему она так ее расстроила, но не смогла объяснить. «Там полно всяких монстров, — говорила она, — они преследуют детей. Кругом убийства, и я не знаю… какое-то настроение от нее гнусное, противный осадок. Такое вот чтиво». Вообще-то, книга показалась ей порнухой, но это слово то и дело ускользало от нее, вероятно, потому, что она ни разу в жизни не произносила его, хотя, конечно, знала, что это такое. «Но у Стэна было такое чувство, будто он заново открыл для себя одного из своих закадычных друзей детства. Он говорил, что напишет ему письмо, но я знала, что все это только слова… Я знала, что книги и на него произвели угнетающее впечатление  и что…» Тут Пэтти Урис расплакалась.
В тот вечер примерно за полгода до двадцать седьмой годовщины с того дня, когда Джордж Денбро повстречал клоуна Мелочника, Стэнли и Пэтти сидели в своем уютном домике в пригороде Атланты. Пэтти возлежала перед телевизором в уютном семейном кресле на двоих, распределяя свое внимание между шитьем и любимой передачей «Семейные ссоры». Она обожала Ричарда Доусона и полагала, что его неизменный атрибут — цепочка для часов — придает ему на редкость сексапильный вид. Ей нравилась эта передача еще и потому, что она почти всегда получала из нее самые точные ответы на все семейные темы (в «Семейных ссорах» давали не правильные ответы, а самые расхожие, общие). Пэтти как-то поинтересовалась у мужа, почему вопросы, которые кажутся ей такими простыми, оказываются столь сложными для семей, принимающих участие в телевизионной игре.
— Когда на тебя нацелены юпитеры, отвечать куда труднее, — сказал Стэнли, и ей показалось, что лицо его помрачнело. — Все оказывается гораздо труднее, когда происходит не понарошку, а всерьез.
— По-видимому, это очень верно, — решила Пэтти. Стэнли иногда глубоко понимал природу человека, гораздо тоньше и глубже, чем его старый приятель Уильям Денбро, разбогатевший на низкопробных книжонках, нашпигованных всякими ужасами. Его книги апеллировали к самым низменным инстинктам.
Впрочем, нельзя сказать, что Урисы испытывали какие-либо финансовые трудности, грех было жаловаться. Жили они в прекрасном пригороде; домик, который они купили в 1979 году за 87 тысяч долларов, теперь легко в любой момент можно было продать за 165 тысяч. Нет, Пэтти вовсе не хотела продать этот дом, но согласитесь: всегда приятно располагать столь утешительными сведениями. Иногда, правда, когда Пэтти возвращалась домой на своем «вольво» (у Стэнли был «мерседес») и видела свой уютный и красивый дом, она размышляла: «Кто здесь живет? Как это кто? Я, госпожа Стэнли Урис».  Но эта мысль не давала ей удовлетворения, к ней примешивалась столь непомерная гордость, что порой она даже отравляла Пэтти самочувствие. Когда-то давным-давно жила на свете восемнадцатилетняя девушка Патрисия Блюм, которой отказали в приглашении на торжественный вечер после бала в колледже — он должен был состояться в городском клубе Глойнтона, штат Нью-Йорк, — отказали потому, что ее фамилия звучала неблагозвучно: «блюм-плюм-плюх». В 1967 году она была тощей — кожа да кости — девушкой, и в довершение ко всему ее называли жидовкой. Конечно, такая дискриминация была вопиющей, теперь, слава Богу, с нею покончено. Покончено, но не все так просто. В глубине души Пэтти никогда не забудет испытанного унижения. Там, в потаенных уголках сознания она всегда будет возвращаться к машине в обществе Майкла Розенблюма, слушать, как хрустят по гравию ее туфли-лодочки и его взятые напрокат парадные ботинки, — возвращаться к машине, которую Майкл одолжил на вечер у своего отца и которую он перед поездкой целый день мыл и чистил. В глубине души она все время будет идти рядом с Майклом, одетым в белый, взятый напрокат парадный пиджак, — как он белел в ту теплую весеннюю ночь! На ней было бледно-зеленое вечернее платье, про которое ее мать говорила, будто в нем она похожа на русалку. Русалка-жидовка — довольно забавное сочетание! Они шли и смотрели в небо, и она не плакала. Нет, в ту ночь она не плакала, но хорошо понимала, что на самом деле их возвращение к машине отнюдь не прогулка, — они трусливо прокрадывались к ней, как никогда сознавая, что они евреи, испытывая на людях те же чувства, что и ростовщики или же люди, едущие в товарном вагоне для скота; эти люди остро сознавали, что у них неопрятный, засаленный вид, длинные носы, желтовато-бледная, болезненного цвета кожа, что они «шимми» — евреи, над которыми каждый волен поиздеваться, каждый может их высмеять, а они хотели бы разозлиться, но даже на это не были способны, злость появилась позднее, когда от нее уже было мало толку. В тот момент она могла чувствовать только стыд и боль. А потом кто-то засмеялся им вслед. Звонкий щебечущий смех, точно фортепьянный пассаж.
И только в машине она дала волю слезам, и, уж конечно, русалка «шимми» разревелась вовсю. Майкл Розенблюм неуклюже обнял ее за шею, пытаясь успокоить, но она мотнула головой и стряхнула его руку. Ей было стыдно, гадко. Она чувствовала себя жалкой.
Дом, красиво обрамленный живой изгородью тисов, немного скрашивал грустные воспоминания, но не рассеивал их. Боль и стыд не прошли бесследно, Пэтти чувствовала их и теперь в этом тихом благополучном районе с прилизанными улицами, и то, что местное общество не принимало ее и мужа, так раздражало Пэтти, что даже бесконечная хрустящая гравиевая дорожка к дому не могла рассеять неприятные мысли. Они со Стэном не были даже членами местного  клуба, хотя метрдотель в ресторане всякий раз почтительно говорил им: «Добрый вечер, мистер Урис, мое почтение, миссис Урис». Бывало, возвращаясь домой на своем «вольво» модели 1984 года, она смотрела на дом на фоне зеленой лужайки и часто, очень часто вспоминала тот звонкий смех, летевший ей вдогонку. Тогда в душе она тешила себя надеждой, что девица, прыснувшая со смеху при виде ее, Пэтти, теперь живет в какой-нибудь грязной дыре с мужем-неевреем, который бьет ее смертным боем, что у этой девицы уже трижды были выкидыши, что муж изменяет ей со шлюхами и что на языке у нее киста.
Она, бывало, ненавидела себя за такие жестокие мысли, давала себе обещание исправиться — бросить пить коктейли, вызывающие у нее горечь и злобу. Случалось, она излечивалась от этих мыслей на долгие месяцы. Тогда она думала: «Быть может, все это наконец в прошлом. Ведь я уже не та восемнадцатилетняя девчонка. Я взрослая женщина, мне тридцать шесть лет. Девушка, изо дня в день слышавшая хруст гравия на дорожке, девушка, стряхнувшая с себя руку Майка Розенблюма, когда он пытался ее утешить, — стряхнула потому, что это была рука еврея, — та девушка, можно сказать, канула в прошлое, ведь с той поры прошло полжизни. Глупой русалочки больше нет. Теперь я могу забыть ее и просто быть самой собой.  Ну, хорошо. Ну и отлично». Но потом, когда она оказывалась где-нибудь, например, в супермаркете, и внезапно слышала где-то рядом смех, у нее начинало колоть в спине, соски отвердевали, она чувствовала резкую боль, руки сжимались; Пэтти стояла, вцепившись в магазинную тележку, и думала: «Кто-то, видно, насплетничал, что я еврейка, что я посмешище с большим носом-рубильником, что Стэнли тоже не кто иной, как еврей-выскочка. Да, он бухгалтер — евреи, как правило, хорошо считают, нас пустили в их клуб, пришлось пустить, еще в 1981 году, когда такой же еврей-выскочка, гинеколог, выиграл судебный процесс, но все равно смеются над нами, выставляют на посмешище».  Или стоило лишь услышать хруст гравия на дорожке к дому, как она сейчас же вспоминала себя: «Русалка! Русалка!» 
И тогда стыд и ненависть накатывали волной с такой силой, словно это была головная боль, и Пэтти теряла веру не только в себя, но и во все человечество. Волки-оборотни. Книга Денбро — та самая, которую она пыталась прочесть и, не дочитав, отложила в сторону, — была как раз о волках-оборотнях. Волки-оборотни, черт подери! Что такой человек может знать о волках-оборотнях?
Впрочем, большую часть времени Пэтти не испытывала столь мрачных мыслей, ей было хорошо. Она любила мужа, любила свой дом и обычно была способна наслаждаться собой и жизнью. Все было хорошо. Конечно, не все было гладко, да разве бывает все гладко? Когда она согласилась выйти замуж за Стэнли, ее родители были разгневаны и огорчены. Пэтти познакомилась с ним на студенческой вечеринке. Стэн приехал в ее колледж из Нью-Йоркского университета, где был студентом-стипендиатом. Представил его их общий друг, и к концу вечеринки у нее мелькнуло подозрение, что она влюбилась. К началу зимних каникул Пэтти уже не сомневалась на этот счет. Весной Стэнли подарил ей небольшое бриллиантовое кольцо с продетой в него маргариткой, и Пэтти приняла предложение Стэнли.
В конце концов, несмотря на все колебания и волнения, родители дали согласие на их брак. А что им оставалось делать? И это несмотря на то, что Стэнли вскоре должен был выйти из университета и окунуться в рынок труда, где уже подвизались легионы молодых бухгалтеров, причем нырнуть в это море ему предстояло без всякой поддержки со стороны родителей и родственников: самым близким для него человеком была их дочь. Но Пэтти была взрослой женщиной, ей было двадцать два года, и в скором времени она тоже закончит институт и получит ученую степень бакалавра искусств.
— Я буду содержать этого пройдоху до самой смерти, — сказал как-то вечером отец Пэтти; она слышала эти слова. Родители ходили в гости обедать, отец вернулся домой подшофе.
— Тише! Она услышит тебя, — сказала Руфь Блюм.
Пэтти не спала до рассвета — лежала в постели. В глазах не было слез, ее бросало то в жар, то в холод. Она ненавидела отца и мать. В последующие два года она пыталась избавиться от этой ненависти, но в душе у нее к тому времени накопилось слишком много злобы и ненависти. Порой, когда она разглядывала себя в зеркале, она видела эти неизгладимые следы ненависти и злобы — тонкие, едва заметные, однако ж морщины. И все-таки то сражение она выиграла. Стэнли помог ей.
Его родителей в равной степени тревожила эта женитьба. Они, конечно, не верили, что Стэну суждено прозябание в нищете, но полагали, что «дети немного поторопились». Дональд Урис и Андреа Бертоли сами поженились рано, еще в начале двадцатых годов; похоже, они забыли об этом.
Один Стэнли, казалось, был уверен в себе и будущем и не хотел замечать рифов, которые видели на пути «детей» родители. И в конечном счете его уверенность в будущем, а вовсе не страхи родителей, оправдалась. В июле 1972 года, не успели еще высохнуть чернила на дипломе, Пэтти получила работу — преподавать стенографию и английский деловым людям в Трейноре, небольшом городке, находящемся в сорока милях к югу от Атланты. Всякий раз, когда Пэтти впоследствии вспоминала, как ей удалось получить эту работу, она, казалось, испытывала удивление и содрогание. Она составила список сорока вакансий по объявлениям в учительских журналах, за пять вечеров написала сорок писем — по восемь каждый раз; она просила, чтобы ей предоставили более подробную информацию о работе и прислали бланки анкет. Из двадцати двух ответов явствовало, что вакансии уже заняты. В других случаях к ней, соискательнице, предъявлялись такие высокие требования, что Пэтти сразу смекала, что шансов на успех у нее нет. Подать заявку означало бы попусту тратить время и деньги как для нее самой, так и для нанимателей. Оставалась еще дюжина вакансий. Они мало чем отличались одна от другой. Когда Пэтти ломала голову, размышляя, сможет ли она управиться с дюжиной заявок и при этом не спятить с ума, вошел Стэн. Он посмотрел на бумаги, разложенные на столе, затем постучал по письму инспектора трейнорских школ, письму, которое никак не казалось ей более привлекательным, чем остальные.
— Вот, — сказал он.
Она подняла на него глаза, пораженная простой уверенностью, прозвучавшей в его голосе.
— Что ты знаешь о Джорджии, чего я не знаю? — спросила она.
— Ничего, я единственный раз видел в кино.
Она посмотрела на Стэна и вскинула бровь.
— «Унесенные ветром». С Вивьен Ли и Кларком Гейблом. Помнишь: «Я обдумаю это завтра. Утро вечера мудренее». Похож я на уроженца Юга, Пэтти?
— Да. Южный мустанг. Если ты ничего не знаешь про Джорджию и никогда там не был, так почему тогда…
— Потому что я знаю наверное.
— Ты не можешь этого знать,  Стэнли.
— Знаю  наверняка, — просто возразил он. — Знаю. 
Она посмотрела ему в глаза и поняла, что он не шутит
Нет, он и не думал шутить. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Откуда ты знаешь? 
До этого Стэн улыбался, сейчас улыбка сошла и на мгновение лицо его приняло озабоченное выражение. Глаза потемнели, как будто он глядел куда-то в себя, советуясь с каким-то внутренним устройством, которое тикало и жужжало без сбоев и в котором он разбирался не более, чем рядовой обыватель в работе ручных часов.
— Черепаха не могла нам помочь, — внезапно произнес он. Произнес вполне отчетливо. Пэтти хорошо уловила эти слова. Стэн непрерывно смотрел как бы внутрь себя — напряженно и удивленно. Это начало пугать Пэтти.
— Стэнли? Ты о чем? Стэнли?
Лицо его искривилось, по телу пробежала дрожь. Пэтти ела персики над бланками анкет. Стэн задел блюдо рукой. Оно упало на пол и разбилось. Взгляд мужа, казалось, прояснился.
— Ох, черт! Прости, пожалуйста.
— Пустяки. Стэнли, ты о чем говорил?
— Я забыл, — признался он. — Но мне кажется, нам надо подумать о Джорджии, моя дорогая.
— Да, но…
— Поверь мне, — сказал он.
И она поверила. Собеседование прошло блестяще. Когда Пэтти, возвращаясь обратно в Нью-Йорк, садилась в поезд, она знала: работа ей обеспечена. Инспектор сразу почувствовал к ней симпатию, и он ей понравился. Спустя неделю пришло письмо-подтверждение. Управляющий учебными заведениями брал ее на испытательный срок и предложил девять тысяч двести долларов.
— Ты будешь жить впроголодь, — уверял Герберт Блюм, когда дочь заявила, что собирается принять это предложение. — И будешь крутиться как белка в колесе.
— Пустяки, Скарлетт, — усмехнулся Стэнли, когда Пэтти пересказала ему слова отца. До этого она была в ярости, чуть не плакала, а тут рассмеялась. Стэнли подхватил ее на руки.
Они действительно крутились как белки в колесе, но голод обошел их стороной. 19 августа 1972 года они поженились. Пэтти Урис легла на брачную постель девственницей. Когда в курортной гостинице Поконоса она разделась догола и скользнула под холодные простыни, в душе у нее все кипело и бушевало — молнии желания и сладкой похоти, грозовые тучи страха. Стэнли, тоже обуреваемый желанием, весь как натянутая струна лег рядом, пенис его походил на восклицательный знак, торчащий из рыжеватого пушка.
— Только не делай мне больно, милый, — попросила Пэтти.
— Я никогда не сделаю тебе больно, — сказал он, обнимая ее. И он сдержал свое обещание — честно держал его вплоть до 28 мая 1985 года, того самого дня, когда он принял эту злосчастную ванну.
Преподавание у нее шло хорошо. Стэнли меж тем устроился водителем грузовика при булочной за сто долларов в неделю. В ноябре того же года, когда в Трейноре открылся огромный торговый центр, Стэн получил место в конторе «HR°» уже с окладом в сто пятьдесят долларов. Совместный доход Урисов в ту пору равнялся семнадцати тысячам в год — это казалось баснословно много: в то время бензин стоил тридцать пять центов за галлон, а батон белого хлеба — тридцать центов. В марте 1973 года Пэтти Урис без помпы и суеты отказалась от противозачаточных таблеток.
В 1975 году Стэнли ушел из торгового центра и открыл свое дело. Родители обоих единодушно решили, что это опрометчивый шаг. Не то чтобы Стэнли не стоило этого делать — не дай Бог, чтобы он не открыл своего дела. Просто они считали, что ему еще рано, это будет так обременительно для финансов Пэтти. «Когда этот голяк ее обрюхатит, кому, как не мне, придется на них обоих вкалывать», — ворчливо говорил Герберт Блюм своему брату после очередной ночной попойки на кухне.
Родители считали, что молодому человеку нечего даже и помышлять  о собственном бизнесе, пока он не достиг более солидного возраста — этак лет, скажем, семидесяти — восьмидесяти.
И снова Стэнли проявил, казалось, сверхъестественную уверенность в своих силах. Он был молод, представителен, умен, способен. За время работы в торговом центре он установил полезные деловые контакты. Все это, однако, можно принять за данность, но как он мог предвидеть, что фирма «Корридор-видео» — пионер в зарождающемся видеомагнитофонном бизнесе, в скором времени обоснуется на огромном участке непригодной для земледелия пустоши, всего в каких-то десяти милях от пригорода, куда Урисы переехали в 1979 году. Не мог он знать и того, что буквально через год после своего переезда в Трейнор фирма «Корридор-видео» выйдет на рынок со своей независимой исследовательской программой. Даже если бы Стэнли имел доступ к некоторой информации о планах «Корридор-видео», он едва ли поверил бы, что они доверят работу молодому очкастому еврею, который к тому же был не из здешних — «чертов северянин», как говорили про таких, как он, еврей с легкомысленной ухмылкой, вихляющей походкой, молодой человек, предпочитающий в выходные ходить в расклешенных джинсах, у которого не прошла еще на лице подростковая сыпь. И все же ему дали работу. Казалось, Стэнли все предугадал.
Компания «Корридор-видео» предложила ему полную ставку с окладом тридцать пять тысяч в год.
— И это только начало, — рассказывал Стэнли жене, когда в тот вечер они легли в постель. — В августе они разрастутся как грибы, везде откроются филиалы. Если кто в ближайшие десять лет и завоюет мировой рынок, так это они наравне с «Кодаком», «Сони» и «Эр-си-эй».
— Так что ты собираешься делать? — спросила Пэтти, хотя уже догадывалась.
— Я скажу, мне было приятно иметь с ними дело, — рассмеявшись, ответил он, прижал Пэтти к себе и поцеловал. Спустя некоторое время он влез на нее. Череда оргазмов походила на яркие ракеты, вспыхивающие в ночном небе, но ребенка вот уже второй год не было.
Работа в «Корридор-видео» свела Стэнли с самыми богатыми и могущественными людьми Атланты. Оба они, Стэнли и Пэтти, к удивлению своему, обнаружили, что они вполне нормальные, даже славные люди. Здесь супруги нашли понимание, широту взглядов и дружелюбие, чего не встречали на Севере. Пэтти вспомнила строки из письма Стэнли родителям: «Самые лучшие богатые американцы живут в Атланте, Джорджия. Я намерен помочь некоторым из них обогатиться, а они, в свою очередь, сделают богаче меня. Никто не будет относиться ко мне как к своей собственности, кроме моей жены Патрисии, а поскольку я уже ею владею, думаю, такое отношение с ее стороны вполне закономерно». 
К тому времени, как они переехали из Трейнора, под началом Стэнли уже было шесть человек. В 1983 году их совместный доход достиг невероятной суммы, о которой Пэтти могла лишь мечтать. Это была сказочная страна шестизначных цифр. И все это произошло без малейших усилий, с небрежной легкостью, с какой надевают кроссовки. Это иногда пугало ее. Однажды она неловко сострила насчет сделки с дьяволом. Стэнли смеялся до упаду, он даже поперхнулся от смеха, но Пэтти это совсем не показалось смешным и вряд ли, полагала она, покажется.
«Черепаха не могла нам помочь». 
Иногда, совершенно необъяснимо почему, она просыпалась с этой мыслью; это походило на полузабытый истаявший сон. Пэтти поворачивалась к Стэнли — ей нужно было прикоснуться к нему, убедиться, что он еще рядом.
Жили они хорошо. Не было безобразных пьянок, на сторону никто не бегал, не употреблял наркотики, не было изнурительных споров о том, что надо делать. Лишь одно омрачало их отношения. Первой завела речь об этом мать. То, что она вернется к этой теме, казалось вполне закономерным. В одном из писем Руфи Блюм к дочери этот щекотливый вопрос все-таки проскользнул. Мать писала Пэтти раз в неделю; письмо, о котором идет речь, пришло в начале осени 1979 года. Оно было переадресовано из Трейнора. Пэтти читала его в гостиной, где кругом валялись пустые коробки из-под коньяков и ликеров. Гостиная казалась заброшенной, как будто в ней все перевернули вверх дном.
Во многом это было обычное письмо матери — четыре страницы, мелко исписанные синей ручкой, каждая страница озаглавлена: «Приписка от Руфи». Почерк ее почти невозможно было разобрать. Стэнли как-то пожаловался, что не может прочесть ни одного слова из письма тещи.
— А зачем тебе это надо? — ответила ему тогда Пэтти.
Письмо содержало обычный набор новостей. Память Руфи Блюм напоминала расширяющимся веером родственных связей широкую дельту. Многие люди, о которых писала мать, постепенно стирались в памяти Пэтти, как фотографии в старом альбоме, но для Руфи все они были окружены немеркнущим ореолом. Ее заботы об их здоровье и любопытство насчет их дел, казалось, не знали устали, а ее прогнозы были неизменно зловещи. У отца по-прежнему не прекращались боли в желудке. Он был уверен, что это просто диспепсия, и не подозревал, писала Руфь, что это язва, пока не началось кровотечение. «Ты знаешь своего отца, дорогая. Он работает как вол, а иногда и мыслит так же туго, под стать волу. Прости, Господи, мне эти слова.  Рэнди Харленген сделали операцию, удалили кисту яичников — больше чем гольфовые мячи! — и слава Богу! Никакой злокачественной опухоли, но, что ни говори, двадцать семь камней, ты только представь себе. Это все из-за нью-йоркской воды, несомненно, из-за нее, да и воздух в Нью-Йорке грязный». Руфь была убеждена, что все напасти из-за воды. Из-за нее в организме вредные отложения. Едва ли Пэтти представляет себе, как часто она, мать, благодарила Бога за то, что «дети живут в провинции», где намного чище и вода и воздух, в особенности вода. (Для Руфи все южные города, включая Атланту и Бирмингем, были провинцией.) «Тетя Маргарет вновь воюет с администрацией электрокомпании. Стелла Фланаган опять вышла замуж — дуракам ученье не в прок. Ричи Губера снова уволили».
И в потоке этой болтовни, местами весьма язвительной, без всякой связи с предыдущими и последующими словами, как бы между прочим,  Руфь Блюм задала страшный вопрос: «Когда же вы со Стэнли собираетесь сделать нас бабушкой и дедушкой? Мы готовы уже нянчить вашего малышку, его или ее, кого уж Бог даст. Может, ты этого не замечаешь, Пэтти, но ты уже в таком возрасте, годы уходят». И после этого сразу про дочку Брукнеров — этажом ниже, которую прогнали из школы, потому что на ней была совершенно прозрачная блузка без бюстгальтера.
Тоскуя по старому дому в Трейноре, чувствуя неуверенность и страх перед будущим, Пэтти вошла в их новую спальню и легла на матрац (пружинная кровать была все еще в гараже, и матрац, положенный прямо на пол, на котором не было даже ковра, походил на большой протез на сюрреалистическом желтом берегу). Пэтти уткнула лицо в ладони и плакала минут двадцать. Ей казалось, слезы эти наворачивались ей на глаза давно. Так или иначе письмо матери лишь ускорило их появление; точно так же, как от пыли бывает щекотно в носу и начинаешь чихать.
Стэнли хотел, чтобы у них были дети. И она хотела. В этом супруги были совершенно единодушны, как и в любви к фильмам Вуди Аллена, как и в том, что регулярно ходили в синагогу, имели схожие политические симпатии и презирали марихуану и еще сходились в большом и малом в десятках и даже сотнях случаев. В Трейноре у них была особая комната, которую они разделили поровну. Слева у Стэна был письменный стол для работы. Справа у Пэтти стояла швейная машинка и карточный столик, на котором она решала головоломки — складывала картинки-загадки. В прошлом они так горячо спорили насчет этой комнаты, что последнее время редко заводили о ней разговор — она просто была в наличии, как их большие носы с горбинкой и обручальные кольца, у каждого на левой руке. Когда-нибудь эта комната будет принадлежать Энди или Дженни. Но когда будет этот ребенок? Швейная машинка, корзины со всяким тряпьем, карточный столик, письменный стол — все стояло на своих местах и с каждым месяцем словно бы укрепляло свои позиции в соответствующих концах комнаты, все это словно подчеркивало, что с полным правом явилось на свет. Так думала Пэтти, хотя эта мысль никогда не вырисовывалась у нее так отчетливо: подобно слову «порнография», это было понятие, маячившее за пределами ее понимания. Но Пэтти отлично помнила, как однажды, когда у нее была менструация, она открыла в ванной шкафчик под раковиной, чтобы достать гигиеническую салфетку; Пэтти помнила, как она смотрела на коробочку с аккуратно уложенными тампонами. И они словно говорили ей: «Привет, Пэтти! Мы твои дети. Единственные дети, которые у тебя будут. И мы хотим есть. Напои нас. Напои нас кровью». 
В 1976 году, три года спустя после того, как она бросила принимать противозачаточные таблетки, они отправились на консультацию в Атланту, к врачу по фамилии Харкавей.
— Мы хотим знать, все ли у нас в порядке, — пояснил врачу Стэнли. — А если нет, можно ли вылечиться.
Супруги сдали анализы. Из них явствовало, что сперма у Стэнли вполне дееспособна, а яйцеклетки у Пэтти вполне плодородны, с сосудами тоже все было в порядке. Харкавей, без обручального кольца, с приятным открытым румяным лицом институтского аспиранта, только что вернувшегося из Колорадо, где он катался на лыжах в зимние каникулы, пояснил супругам, что, возможно, это всего лишь нервы. Он пояснил, что такие проблемы возникают довольно часто: чем сильнее желание, тем хуже у вас получается. Вам надо расслабиться, посоветовал он. И по возможности, стараться не думать о зачатии ребенка во время половых сношений.
По дороге домой Стэнли пребывал в сердитом настроении. Пэтти спросила, отчего он сердится.
— Я никогда  не думаю, — пробурчал он.
— О чем ты не думаешь? — не поняла Пэтти.
— Не думаю о зачатии во время этого…
Пэтти прыснула со смеху, хотя к тому времени ей было немного тоскливо и страшно. Ночью, когда они лежали в постели, Пэтти думала, что муж давно спит, но тут Стэнли ее напугал: заговорил в темноте сам с собой. Голос его звучал невразумительно, Стэнли душили слезы. «Это все я, — произнес он. — Это я виноват».
Пэтти повернулась к нему лицом, нащупала в темноте, обняла.
— Не говори глупости, — сказала она. Но сердце у нее колотилось.
Стэнли не просто ее испугал: казалось, он заглянул в ее душу и прочел потаенное убеждение, о котором она до этого ничего не знала. Сама не понимая почему, Пэтти почувствовала, догадалась, что он прав. Что-то и впрямь неладно, но дело не в ней. Что-то неладное с ним.
— Не будь размазней, — яростно прошептала она, прижавшись к его плечу.
Он был в поту, и Пэтти внезапно поняла, что он боится. Страх исходил от него холодными волнами; лежать нагой рядом с ним было все равно что перед открытым холодильником.
— Я не размазня и не говорю глупостей, — произнес он тем же невыразительным и одновременно задыхающимся от волнения голосом. — И ты это знаешь. Все дело во мне. Но я не могу это объяснить.
— Что ты такое мелешь! — В ее голосе послышались жесткие, бранные нотки. Так обычно говорила мать, когда чего-то боялась.
И только она отругала его, по ее телу пробежала дрожь и она выгнулась, как кнут. Стэнли почувствовал это и еще крепче обнял ее.
— Иногда, — начал он, — иногда мне кажется, я знаю, почему это происходит. Иногда приснится какой-то сон, я просыпаюсь и думаю: «Теперь я знаю, в чем дело». Дело не в том, что ты никак не забеременеешь — нет, все, решительно все никуда не годится. Вся жизнь коту под хвост.
— Стэнли, при чем здесь твоя жизнь? У тебя все в порядке.
— Я не говорю, что с душой у меня не в порядке. Так все прекрасно. Я говорю о внешних воздействиях. Казалось бы, должно кончиться, а оно не кончается. Я просыпаюсь после этих снов и думаю: «Вся моя приятная жизнь была не чем иным, как глазом какой-то бури». Какой именно, я не могу понять. Мне становится страшно, но потом это стирается… Как обычно пропадают сны.
Пэтти знала, что Стэнли иногда снятся дурные сны. Раз шесть, а то и больше он будил ее среди ночи — метался по сторонам.
Вероятно, были и другие случаи: она просто не просыпалась, когда мужу снились кошмары. Всякий раз, когда она поворачивалась к нему, спрашивала, что случилось, он отвечал неизменно: «Не помню». Затем тянулся к пачке сигарет, курил в постели — ждал, когда уйдут остатки сна, словно горячечный пот через поры.
Ребенка по-прежнему не было. Вечером 28 мая 1985 года — накануне того рокового дня, когда Стэнли принял ванну, — родители, его и ее, живущие по своим углам, еще питали надежду на внука или внучку. По-прежнему одна комната держалась про запас, противозачаточные таблетки лежали на своем месте, в шкафчике под раковиной в ванной комнате, с месячными все обстояло благополучно. Мать Пэтти, чересчур поглощенная своими делами, но, впрочем, не настолько, чтобы не замечать страданий дочери, перестала задавать сакраментальный вопрос как в письмах, так и при встрече, когда Пэтти и Стэнли дважды в год наезжали в Нью-Йорк. Прекратились и шутки насчет того, принимают ли супруги витамин «E». Стэнли тоже перестал упоминать о детях, но порой, когда он не чувствовал, что за ним наблюдают, Пэтти видела какую-то тень у него на лице, как будто он отчаянно пытался что-то вспомнить.
Если не считать этого омрачающего их жизнь обстоятельства, все было, в общем, недурно. Пока поздно вечером 28 мая в разгар передачи «Семейные ссоры» не зазвонил телефон. Возле Пэтти лежало шесть мужниных рубашек, две ее блузки, коробка со швейными принадлежностями и шкатулка с запасными пуговицами. В руках у Стэнли был новый роман Уильяма Денбро, еще даже не опубликованный, в верстке. На первой стороне обложки был изображен рычащий зверь, а на задней стороне — лысый старик в очках.
Стэнли сидел рядом с телефоном. Он поднял трубку и произнес:
— Алло. Дом Урисов.
Какое-то время он, нахмурясь, слушал ответ, на переносице образовалась складка.
— Кто-кто? — переспросил он.
Пэтти тотчас насторожилась, испугалась. Впоследствии чувство стыда вынудило ее сказать неправду родителям: как только зазвонил телефон, она будто бы сразу почувствовала неладное; однако на самом деле тревожилась она всего одно мгновение — когда оторвалась от шитья и посмотрела на Стэнли. Но, может быть, предчувствие их не обмануло. Может, задолго до звонка они подозревали, что такое непременно случится: что-то, что никак не вписывалось в картину уютного дома, обрамленного живой изгородью тисов, до такой степени предопределенное, что оно особенно не нуждалось в подтверждении… одно мгновение испуга, словно укол.
— Это мама?  — чуть не вскрикнула Пэтти, полагая, что у ее отца, у которого было фунтов двадцать лишнего веса и который был подвержен желудочным болям, возможно, случился сердечный приступ.
Стэнли покачал головой, а затем улыбнулся, казалось, в ответ на какую-то фразу по телефону.
— Ты… Это ты…  Тьфу ты черт! Майкл… Как ты там?
Он снова замолчал, слушая, что говорят на том конце провода. Когда улыбка сошла с лица мужа, Пэтти поняла — а может, ей это почудилось, — что у него появилось хмурое, сосредоточенное выражение: очевидно, его собеседник говорил о какой-то проблеме или объяснял внезапную перемену ситуации, а может, рассказывал о чем-то странном и интересном. «Вероятней всего, последнее, — решила Пэтти. — Новый клиент? Старый друг? Возможно». Она вновь обратила глаза к телевизору, где какая-то женщина бросилась на шею Ричарду Доусону, неистово осыпая его поцелуями. Пэтти подумала, что Ричарда, должно быть, целуют даже чаще, чем магический камень в замке Бларни в Ирландии. Еще она подумала, что и сама не прочь поцеловать Ричарда Доусона.
Подбирая черную пуговицу к синей хлопчатобумажной рубашке мужа, Пэтти смутно сознавала, что разговор переходит в более гладкое русло: Стэнли время от времени издавал какие-то покряхтывания. Наконец после долгой паузы он сказал:
— Хорошо. Я понимаю. Да-да. Да… все. У меня есть эта картинка. Я… Что? Нет, я не могу точно это обещать, я подумаю. Ты знаешь это… Да? Ты знал? Ну еще бы! Конечно, знаю. Да, конечно. Спасибо. Да. Пока. — И положил трубку.
Пэтти взглянула на мужа и увидела, что Стэнли с отрешенным видом глядит куда-то поверх телевизионного экрана. Между тем в передаче зрители аплодировали семье Райенов, набравшей двести восемнадцать очков. Райены подпрыгивали от радости, участники передачи что-то кричали. Стэнли, однако, хмурился. После Пэтти скажет своим родителям, что ей тогда показалось, будто он побледнел после этого телефонного разговора, ей действительно так показалось, но впоследствии она умолчала о том, что в ту минуту она не придала этому значения, приписав его бледность световым эффектам настольной лампы с зеленым стеклянным плафоном.
— Кто это звонил, Стэн?
— Гм? — Он обернулся в ее сторону.
Пэтти показалось, что у мужа немного рассеянный вид, причем к рассеянности примешивалось некоторое раздражение. Лишь впоследствии, в который раз воспроизводя в уме эту сцену, Пэтти уверилась в том, что это было выражение человека, который методически отключается от действительности, выдергивая один за другим провода сознания.
— Кто это звонил? — повторила Пэтти.
— Никто, — ответил он. — Так, пустяки. Пойду-ка я приму ванну. — И он поднялся.
— Что? Это в семь-то часов ванну?
Он не ответил — вышел из комнаты. Пэтти могла бы спросить, не случилось ли каких неприятностей, пойти за ним следом, поинтересоваться, не заболел ли у него живот. Сексуально Стэнли не был заторможен, скорей наоборот, но он был на редкость чопорным, болезненно аккуратным в каких-то других вещах. Не то, чтобы решение принять ванну было ему несвойственно: он мог сказать, что пошел принять ванну, хотя на самом деле его затошнило. Но в этот момент по телевизору представляли еще одну семью — Пискапо. Пэтти знала, что Ричард Доусон сейчас отпустит какую-нибудь остроту, обыгрывая эту странную фамилию; а кроме того, она никак не могла найти подходящую пуговицу, хотя в шкатулке было много черных пуговиц. Никак не могла найти; этим только и можно было объяснить то, что она осталась сидеть в кресле.
Итак, она отпустила Стэнли и не вспоминала о нем до конца передачи, потом отвела глаза от экрана и увидела пустой стул. Пэтти услышала, что наверху в ванной льется вода и спустя минут пять или десять перестала литься. И тут до нее дошло, что она так и не слышала стука дверцы холодильника, а это значит, что он сидит в ванне без банки пива. Кто-то позвонил, озадачил его какой-то проблемой, а жена… она сказала ему хотя бы одно сочувственное слово? Нет. Хотя бы заметила, что что-то не в порядке? Опять же нет. И все из-за этой телепередачи. Пэтти не могла даже пенять на пуговицы: это была всего лишь отговорка.
Хорошо. Она отнесет ему наверх банку «Дикси», сядет на край ванны, потрет ему спину мочалкой, предстанет этакой гейшей, вымоет Стэну волосы, если он захочет, и заодно разузнает, что стряслось или, по крайней мере, кто звонил.
Она достала из холодильника банку пива и поднялась наверх. Первый приступ тревоги Пэтти почувствовала, когда увидела, что дверь ванной плотно закрыта. Стэнли никогда не запирал двери, когда мылся в ванной. Между ними это стало своего рода шуткой: открытая дверь означала, что он готов в чем-то поступиться наказами матери и сделать то, что она считала недопустимым для своего сына.
Пэтти постучалась в дверь кончиками пальцев с длинными ногтями, и вдруг поймала себя на том, что этот звук похож на пощелкивание рептилии, ползущей по дереву. И, уж конечно, никогда прежде в своей супружеской жизни ей не доводилось стучаться так, словно она посторонняя, гостья, ни в дверь ванной, ни в какую-либо другую дверь в этом доме.
Тревога нарастала, Пэтти подумала об озере Карсон, куда она часто ходила купаться еще в отрочестве. К началу августа вода в нем была теплая, как в ванной. Но стоило доплыть до места, где снизу бил подводный ключ, и тебя охватывала дрожь удивления и восторга. Одну минуту было тепло, затем обжигало холодом, казалось, температура спадала градусов на двадцать. Теперь, правда, не было никакого восторга, но в остальном она испытывала схожие ощущения, как будто она вошла в полосу, где снизу бьет холодный ключ. Только сейчас он обжигал не длинные ноги подростка в темных водах озера Карсон.
На сей раз у Пэтти похолодело сердце.
— Стэнли?! Стэн!
Пэтти настойчиво требовала открыть ей. Когда никто не отозвался, она застучала кулаком.
— Стэнли! 
Сердце… Сердце, казалось, выскочило из груди и билось где-то в горле, она задыхалась.
— Стэнли! 
За криком последовала тишина (звук собственного голоса, надрывно прозвучавший в каких-то двадцати шагах от того места, где она обычно склоняла голову на подушку, погружаясь в сон, испугал ее даже больше, чем тишина). Затем Пэтти услыхала звук, вызвавший у нее смятение. Это был очень тонкий звук падающих капель. Кап  — пауза. Кап-кап. Кап… 
Пэтти отчетливо представила, как на кончике крана вырастают огромные тяжелые капли и, созрев, срываются вниз.
Других звуков не было. Только этот. И вдруг она, к ужасу своему, уверилась в том, что вечером сердечный приступ был вовсе не у ее отца, а у Стэнли.
Со стоном она схватилась за стеклянную ручку двери и повернула ее. Но дверь не открывалась: она была заперта. В быстрой последовательности Пэтти Урис отметила про себя три обстоятельства: Стэнли никогда не принимал ванны так рано вечером, никогда не запирал дверь ванной, разве только тогда, когда ему надо было справить естественные надобности, и он ни разу не запирался от нее, Пэтти.
Неужели он удалился, мелькнула безумная мысль, чтобы она не видела, что у него приступ.
Пэтти облизнула пересохшие губы, получился звук, как у кулика. И снова окликнула мужа. Ответа не последовало, лишь монотонный звук падающих капель. Она посмотрела вниз и заметила, что до сих пор держит банку пива. Пэтти уставилась на нее так, будто никогда прежде не видела банок пива… И впрямь, похоже, она не видела, во всяком случае, такую; едва только Пэтти моргнула глазами, банка превратилась в микротелефонную трубку, черную и грозную, как змея.
— Чем могу служить, мадам? У вас какие-то проблемы? — прошипела трубка.
Пэтти отшвырнула ее и отступила в сторону, потирая руку, которой только что держала трубку. Она оглянулась по сторонам и увидела, что вновь очутилась в гостиной, где стоял телевизор. Пэтти охватила паника, она тихо подкралась, точно вор. Впоследствии Пэтти вспомнила, что бросила пивную банку у двери ванной и стремительно сбежала по лестнице, смутно думая: «Все это какое-то недоразумение, потом мы будем над этим смеяться. Он, вероятно, наполнил ванну водой, потом вспомнил, что забыл сигареты, и, не раздеваясь, пошел за ними.  Да, однажды Стэнли уже запирался в ванной, а поскольку замок заело и открыть его было хлопотно, он просто вылез в окошко ванной и спустился с наружной стороны дома, точно муха по стене. Конечно, конечно…»
И снова ее охватило смятение — как горький черный кофе, грозящий перелиться через край чашки. Она закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. Застыла на месте — бледная статуя с пульсирующим горлом.
Впоследствии она вспомнила, что сбегала вниз, стуча каблуками по лестничным ступенькам, кидалась к телефону. Да, это было, только кому она хотела звонить?
У нее мелькали безумные мысли: «Я бы позвонила черепахе, но черепаха ничем не может нам помочь».
Неважно было, куда звонить. Пэтти набрала «0» и, наверно, сказала что-то невероятное, потому что даже телефонистка спросила, все ли у нее в порядке, не случилось ли чего. Да, случилось, но как скажешь безликому голосу, что Стэнли заперся в ванной и не отвечает на ее крики, что монотонный звук падающих капель терзает ей сердце! Кто-нибудь  должен помочь. Кто-нибудь…
Она приложила ко рту тыльную сторону ладони и укусила себя. Попыталась привести свои мысли в порядок, заставить себя думать.
Запасные ключи. Запасные ключи на кухне.
Пэтти поспешила на кухню. Оступилась, задела ногой шкатулку с пуговицами — она лежала на полу около стула. Несколько пуговиц просыпались, отблескивая своими глянцевыми глазами при свете лампы.
Пэтти увидела среди них, по крайней мере, штук шесть черных.
За дверцей шкафчика, висевшего над двойной раковиной, стояла большая лакированная доска в форме ключа. Один из клиентов Стэнли изготовил ее у себя в мастерской и подарил ему на Рождество два года назад. Доска была утыкана крючками, на них висели все ключи от дома, по два дубликата на каждом. Под каждым ключом была наклеена этикетка, где мелким аккуратным почерком Стэнли печатными буквами было выведено: «ГАРАЖ», «ЧЕРДАК», «ВАННАЯ — 1-й ЭТАЖ», «ВАННАЯ — 2-й ЭТАЖ», «ВХОДНАЯ ДВЕРЬ», «ЗАДНЯЯ ДВЕРЬ». Слева висели ключи зажигания, помеченные «М-Б» и «ВОЛЬВО».
Пэтти схватила ключ от верхней ванной,  побежала по лестнице, затем заставила себя перейти на шаг. Бег только усугублял смятение, а смятение и так грозило выплеснуться через край. А потом, если идти шагом, может, ничего страшного и не будет. Или, если и впрямь что-то произошло, Бог посмотрит, увидит, что Пэтти не бежит, а идет шагом, и тогда Он подумает: «Да, ужасную промашку я сделал, но у меня еще есть время все поправить».
Спокойно, степенно, как солидная дама, направляющаяся на заседание кружка книголюбов при женских курсах, Пэтти поднялась по лестнице и подошла к закрытой двери ванной.
— Стэнли! — окликнула она мужа, одновременно снова повернув ручку двери. Никогда раньше Пэтти так не пугалась: она не хотела прибегать к помощи ключа. Воспользоваться им означало бы сжечь за собой все мосты. Если Всевышний не исправит положения до того, как она вставит ключ, Он уже никогда его не исправит, в конце концов времена чудес давно миновали.
Но дверь была по-прежнему заперта, размеренная капель — единственное, что отозвалось на ее оклик.
Рука дрожала, ключ звякал по плашке замка и, наконец, после долгих блужданий угнездился в замочной скважине. Она повернула ключ и услышала, что замок щелкнул. Пэтти нашарила стеклянную ручку. Она снова выскальзывала из ее ладони — не потому, что дверь была и теперь заперта, а потому, что ладонь была вся в поту. Пэтти стиснула ручку двери, повернула ее, затем толкнула дверь.
— Стэнли! Стэнли! Стэн…
Она устремила взгляд на ванну с синей занавеской, отдернутой к душу из нержавеющей стали, и имя мужа оборвалось у нее на полуслове. Пэтти вперила глаза в ванну, лицо ее вмиг посерьезнело, как у ребенка, когда он впервые пришел в школу. Через какую-то секунду она закричит, ее услышит соседка Анита Маккензи, услышит и позвонит в полицию, в полной уверенности, что в дом Урисов ворвались грабители и убивают хозяев.
Но сейчас, на одно мгновение, Пэтти Урис просто застыла на месте, стиснув пальцы, бледные на фоне темной хлопчатобумажной юбки. Лицо серьезное, строгое, глаза огромные. Но вот выражение этой почти святой строгости начало меняться. Зрачки расширились, рот раскрылся, и появилась гримаса ужаса. Пэтти хотела закричать и не смогла. Крики раздирали ее, но не могли вырваться из горла.
Ванная была освещена лампами дневного света, очень яркими. Никаких теней не было. Все вырисовывалось отчетливо, невозможно было что-то упустить из виду. Вода в ванне была ярко-розового цвета. Стэнли лежал, прислонившись спиной к задней стенке. Его голова, с отверстыми незрячими глазами, была запрокинута, причем так далеко, что короткие черные волосы касались спины между лопатками. Рот у Стэнли был широко открыт точно пружинная дверца. На лице застыло выражение адского ужаса. На краю ванны лежала пачка бритв «Жилетт». Стэнли вскрыл себе вены от запястья до локтевого сгиба, а затем перерезал их поперек на обеих руках у запястий, отчего на каждой руке появились кровавые заглавные буквы «Т». Порезы на руках в резком дневном свете были цвета пурпура. Потом показалось, что обнажившиеся сухожилия и связки напоминают куски дешевой говядины.
На кончике блестящего хромированного крана появилась водяная капля. Она назревала и тяжелела,  сверкая при свете лампы. И наконец сорвалась. Кап! 
Перерезав себе вены, умирающий Стэнли смочил кровью указательный палец правой руки и написал одно-единственное слово на голубых плитках над ванной. Три огромные шатающиеся буквы. От третьей буквы шел зигзагообразный след. Пэтти поняла, что, написав это слово, рука Стэнли скользнула в ванну, где она и теперь лежала в воде. Пэтти подумала, что Стэнли, вероятно, сделал эту надпись в полуобморочном состоянии. Последнее впечатление об этом мире. Слово взывало к ней:

ОНО

Еще одна капля сорвалась в ванну.
Кап! 
Нервы у Пэтти не выдержали. Наконец она обрела голос. Глядя в мутные мертвые глаза мужа, она закричала во весь голос.

2
РИЧИ ТОУЗНЕР ПРИНИМАЕТ ПОРОШОК

Ричи казалось, что все нормально, пока не началась тошнота. Он выслушал, что сказал ему Майк Хэнлон, говорил в ответ толковые вещи, ответил на вопросы Майка и даже сам задал ему несколько вопросов. Он смутно сознавал, что говорит одним из своих коронных голосов — не тем странным и вызывающим, какой он иногда имитировал на радио, но полнозвучным, пылким, доверительным голосом. «Со мной все в порядке», — как бы утверждал этот голос. Выходило просто великолепно, но это был всего лишь обман, как и другие голоса.
— Ты много помнишь? — спросил Майк.
— Очень мало, — ответил Ричи и запнулся. — А впрочем, думаю, достаточно.
— Приедешь?
— Приеду, — ответил Ричи и положил трубку.
Некоторое время он сидел у себя в кабинете за письменным столом и смотрел в окно на Тихий океан. На воде играли двое ребят, пытаясь встать на сёрфинговые доски, но проехать по волне у них не получалось. Прибой был очень слабый.
Дорогие настольные кварцевые часы с инициалами Л.Е.Д., подаренные представителем компании звукозаписи, показывали время и число: 17.09, 28 мая 1985 года. Прошло, наверно, еще часа три после того, как позвонил Майк. Уже темно. Ричи почувствовал, как по спине пробежал холодок. Надо что-то делать, нельзя так сидеть, дела не ждут. Сначала, разумеется, поставил пластинку. Он не искал ее, а просто взял первую попавшуюся. В шкафу хранилась не одна тысяча пластинок. Рок-н-ролл составлял такую же неотъемлемую часть его жизни, как и голоса. Без музыки Ричи было трудно что-либо делать; чем громче она играла, тем лучше. Пластинка, которую он извлек наугад, оказалась ретроспективной. Марвин Гей из группы «Моутаун», которую Ричи называл «группой мертвецов», запел «До меня дошли слухи».

«…и ты не знаешь, как я разузнал…»

— Неплохо, — сказал Ричи. Он даже слегка улыбнулся. На самом деле, ничего хорошего в этой музыке не было, она как-то не грела. В ней не было былого моутаунского задора.
Ричи стал собираться домой. В какой-то момент в течение следующего часа ему показалось, будто он умер, но перед смертью ему так и не дали сделать последние деловые распоряжения, не говоря уж о том, чтобы позаботиться о собственных похоронах. И все-таки он чувствовал себя в ударе. Он попробовал позвонить знакомой в бюро путешествий, честно говоря, не рассчитывая застать ее на работе. Удивительно, она оказалась на месте. Ричи сказал, что ему нужно, а его знакомая Кэрол Финн попросила уделить ей хотя бы минут пятнадцать.
— Одну, Кэрол. Я вам должен одну, — пошутил Ричи. В последние три года они перешли с официальных обращений — мистер Тоузнер и миссис Финн — на дружественные — Ричи и Кэрол, что было забавно хотя бы потому, что они общались только заочно.
— Хорошо, верните мне долг, — сказала Кэрол. — Вы можете изобразить Кинки Брифкейса, того бухгалтера-чудака?
Без паузы, сразу экспромтом — ведь если промедлишь, начнешь подбирать в уме нужную интонацию, обычно голос не сымитируешь — Ричи произнес:
— Алло, говорит Кинки Брифкейс из бухгалтерии отдела сексконсультации. Тут на днях приходил один тип, интересовался, что самое неприятное. — Ричи слегка понизил голос, ускорил ритм, подпустил развязности. Это был явно голос американца, но в то же время он вызывал образ недавно поселившегося в Штатах богатого англичанина, по-своему очаровательного и в то же время несколько обалдевшего от американской жизни. Ричи не имел ни малейшего представления, кто такой Кинки Брифкейс, но был уверен, что тот всегда носил белые костюмы, читал «Эсквайр», пил из высоких бокалов и пахнул шампунем с кокосовым запахом. — Я ему объяснил: «Самое неприятное — это когда вы пытаетесь втолковать вашей маме, как вы его подцепили от гаитянки. Ну, всего хорошего, до встречи. Это был Кинки Брифкейс, бухгалтер отдела сексконсультации». Если у вас проблемы, милости прошу.
Кэрол Финн чуть не визжала от смеха.
— Потрясающе!  Великолепно! Мой знакомый не верит, что вы изображаете эти голоса. Говорит, у вас есть какое-то приспособление вроде фильтра.
— Просто талант, милочка, — сказал Ричи, переключаясь с голоса Кинки. — Меня так распирает талант, что приходится затыкать все отверстия на теле, чтобы из них не полилось, как из этого… Ну, словом, вы меня понимаете.
Кэрол снова закатилась визгливым смехом, и Ричи закрыл глаза. Он почувствовал головную боль.
— Будьте лапочкой, постарайтесь исполнить мою просьбу. Вам ведь нетрудно, — сказал он, снова переключаясь, и положил трубку.
Теперь он должен был вернуться к действительности и стать самим собой, а это было трудно и с каждым годом все труднее и труднее. Легко разыгрывать из себя смельчака, когда ты в чужой роли.
Он стал выбирать подходящую пару обуви и наконец решил надеть теннисные туфли. Тут снова зазвонил телефон. Это была Кэрол Финн, управившаяся в рекордно короткое время. Ричи внезапно почувствовал искушение перейти на голос благодарного любовника, но переборол себя. Кэрол удалось достать билет первого класса на беспосадочный рейс из Лос-Анджелеса в Бостон. Вылет — в 21.03, посадка в аэропорту Лоуган — около пяти утра. Затем в 7.30 посадка на самолет «Дельта» и прибытие в Бангор в 8.20. Кэрол раздобыла ему «седан» для поездки из аэропорта Авис в Бангоре, а оттуда до Дерри всего двадцать шесть миль.
«Всего двадцать шесть миль,  — подумал Ричи. — Всего-то? Ну если в милях, то может быть. Но ты даже не представляешь себе, Кэрол, какая это все-таки дыра, город Дерри. Я тоже не представляю. О Боже, поеду — тогда и выяснится». 
— Я не пыталась заказать номер, ведь вы мне не сообщили, сколько времени там пробудете, — сказала Кэрол. — Вы собираетесь…
— Нет, эти хлопоты предоставьте мне, — перебил Ричи, а затем «благодарный любовник» Буффорд Кисдрайвл все-таки взял в нем верх. — Вы просто душка. Вы персик. Персик с Явы.
И он тихо положил трубку: пусть всегда на прощание женщины смеются. Ричи быстро набрал 207-555-1212 — телефон Центральной справочной штата Мейн. Ему нужен был номер деррийского отеля. Да, название из далекого прошлого. Он не думал о деррийском отеле уже давно. Сколько? Лет десять, двадцать, может быть, двадцать пять. Как ни странно, Ричи казалось, что прошло, по крайней мере, четверть века, и если бы Майк не позвонил, он, возможно, никогда в жизни не вспомнил бы о Дерри. И все же была в его жизни такая страница, было время, когда он проходил мимо этого огромного здания из красного кирпича чуть ли не каждый день, а нередко и пробегал, когда за ним по пятам гнались Генри Бауэрс, Белч Хаггинс и еще один здоровенный парень Виктор, только фамилии уже не упомнить. «Мы тебя достанем, падло! Мы тебя уроем, пидар!»  — выкрикивали вдогонку не очень приятные обещания. И что их угрозы?  Все кануло в прошлое.
Не успел Ричи очнуться от этих воспоминаний, как телефонистка спросила, какой город ему нужен.
— Дерри, пожалуйста.
Дерри! Боже! Даже само это слово казалось странным и древним, когда его произносишь, такое впечатление, будто целуешь античную статую. 
— У вас есть телефон деррийского отеля?
— Одну минуту, сэр.
«Ничего. Ничего от него не останется, никаких следов. Снесут, как положено по проекту обновления центра. Или, может, сделают в нем концертный зал или видеотеку «Мечта» или «Аркада». А может, как-нибудь ночью сгорит в одночасье, когда какой-нибудь пьяный торговец закурит в постели. Все пройдет, Ричи, все забудется, как очки, из-за которых тебя дразнил Генри Бауэрс. Как там у Спрингстина поется? «Подмигнет тебе девушка — и конец золотому детству». Что за девушка? Да ведь это же Бев, Бев…» 
Может быть, отель в Дерри переоборудовали во что-нибудь другое, не относящееся к гостиничной сфере, но, по-видимому, здание сохранилось: автоответчик монотонно вдалбливал: «Телефон: 9…4…1…8…2…8…2… Повторяю номер телефона: 9…»
Но Ричи запомнил с первого раза. Приятно было оборвать этот нудный голос — положить трубку. Невольно представилось, что где-то под землей находится огромный компьютер-справочник, хранящий телефоны всего мира. С каждым годом мир, в котором жил Ричи, все больше напоминал огромный дом, нашпигованный электроникой, где среди людей обитали цифровые призраки. Такое соседство пугало.
«Все еще стоит». Если перефразировать Пола Саймона, «сколько лет прошло, а еще стоит». 
Ричи набрал телефон отеля, последний раз он видел его сквозь стекла очков в далеком детстве. Набрать 1-207-941-8282 оказалось на редкость просто. Ричи приложил трубку к уху и посмотрел в окно. Мальчики с сёрфинговыми досками ретировались, по берегу, взявшись за руки, прогуливалась какая-то парочка. Она могла бы быть прекрасной моделью для реалистического плаката и висеть в трансагентстве, где работала Кэрол, — до того хорошо они смотрелись. Единственное, может быть, что портило впечатление, — они оба были в очках.
«…мы достанем тебя, падло. Очки по морде размажем!» 
«Крис,  — неожиданно вспомнил Ричи. — Фамилия того парня — Крис. Виктор Крис». 
О, Господи, после стольких лет ничего не хочется вспоминать. Да и какое теперь это имеет значение?
Однако что-то определенно происходило в этом кабинете, в хранилище, где Ричи Тоузнер держал свою бесценную коллекцию старых золотых хитов. Вдруг стали открываться дверцы.
«Только там ведь не пластинки, — думал он. — Да и я ведь не Ричи Тоузнер, диск-жокей, говорящий тысячами голосов, разодетый по последнему писку моды. И то, что сейчас открываются дверцы… Это не дверцы…» 
Ричи попытался отогнать от себя дурные мысли.
«Главное, не забывать — со мной все в порядке. Со мной все в порядке. С Ричи Тоузнером все в порядке. Не закурить ли? Где сигарета? Все пройдет…» 
Четыре года назад он бросил курить, но сейчас одну выкурить можно.
«Это не пластинки, а мертвые тела. Их погребли глубоко, но сейчас по закону какого-то идиотизма начались подземные толчки, и тела выбросило на поверхность. Ты не Ричи Тоузнер, владелец компании звукозаписи. Ты просто очкарик Ричи, и ты, и твои друзья до того напуганы, будто сейчас тебе всмятку разобьют яйца. Не двери открываются — нет. Отверзаются склепы. Они трещат, разламываются, и из них вылетают вампиры. Ты думал, что они мертвы, а они живы». 
Надо сигарету. Одну-то можно. Даже «Карлтон» сгодится, только бы закурить.
«Мы достанем тебя, очкарик. Ты у нас портфель свой ср…ый будешь зубами грызть!» 
— Гостиница, — произнес мужской голос с северным акцентом жителя Новой Англии, который узнается и на Среднем Западе, и в Лас-Вегасе. Ричи спросил, можно ли забронировать номер начиная с завтрашнего дня. Голос ответил, что можно, и спросил, на какой срок.
— Не могу сказать. У меня… — И Ричи осекся. И вовремя.
Что у него?.. Он мысленно представил себя: мальчишка с сумкой в шотландскую клетку, убегающий от хулиганов очкарик, сопляк с бледным лицом, которое, казалось, каким-то таинственным образом взывало к каждому хулигану: «Ну ударь меня! Бей! Вот мои губы. Разбей их мне. Вот мой нос. Сделай из него котлету. Разбей всмятку, сломай его. Двинь в ухо, чтобы оно вздулось. Рассеки мне бровь. Вот мой подбородок, нокаутируй меня, чтобы я сразу вырубился. Вот глаза, спрятанные за этими проклятыми очками в роговой оправе, у которых одна дужка заклеена пластырем. Разбей мои очки! Пусть их осколки вонзятся в эти глаза и закроют их навеки. Жизнь — это ад!» 
Ричи закрыл глаза и сказал:
— Понимаете, я еду в Дерри по делу. Не знаю, право, сколько времени у меня оно займет. Заключение договора. Что, если вы оформите меня на три дня, а дальше с доплатой?
— С доплатой? — в сомнении переспросил гостиничный клерк, и Ричи терпеливо ждал, когда тот переварит в уме полученную информацию. — А, теперь понимаю. Очень хорошо.
— Благодарю вас, а я… надеюсь, вы проголосуете за нас в ноябре, как говаривал Джон Ф. Кеннеди. Джеки хочет занять Овальный кабинет, а у меня есть работка для моего брата Бобби.
— Мистер Тоузнер?
— Да.
— Будет сделано. — Кто-то вклинился в наш разговор на несколько секунд.
«Какой-то дряхлый политикан из ПСМ,  — подумал Ричи. — Кто не знает, что такое ПСМ, могу подсказать: Партия старых мертвецов».  Ричи прохватила дрожь, но он, доведенный почти до отчаяния, принялся внушать себе снова: «С тобой все в порядке».
— Я тоже слышал, — сказал Ричи. — Кто-то вклинился, неполадки на линии. Так что у нас с комнатой?
— Нет проблем, — отвечал клерк. — А мы тут в Дерри тоже делаем бизнес, только вот размахнуться негде.
— В самом деле?
— Ну, — отозвался клерк. И Ричи снова вздрогнул: вспомнил Дерри.
«Мы тебя достанем, падло!»  — провизжал голос Генри Бауэрса, и Ричи ощутил, что где-то внутри, треща, отверзаются склепы; он чувствовал вонь, только пахло не трупами, а гнилыми воспоминаниями, отчего ему стало еще хуже.
Он дал клерку свой телефон и положил трубку. Затем позвонил Стиву Коваллу, режиссеру программы «Клэд».
— Что стряслось? — спросил Стив. Согласно последним рейтинговым опросам программа «Клэд» заняла верхнюю строчку на диком рынке рок-программ, и Стив пребывал в отличном расположении духа.
— Ты, может, еще пожалеешь, что задал мне этот вопрос, — ответил Ричи. — Я принимаю порошок.
— Принимаешь порошок? — Ричи услышал, как помрачнел голос Стива. — Я что-то не понимаю тебя.
— Вот собираю чемоданы. Улетаю.
— Что ты хочешь этим сказать — «улетаю»?! Тут передо мной журнал и в нем черным по белому записано: «Завтра с четырнадцати до восемнадцати ты, как обычно, в эфире». Между прочим, в шестнадцать ноль-ноль ты берешь интервью у Кларенса Клеманса. Знаешь такого Кларенса Клеманса? Помнишь его «Не пудри мне мозги»?
— Клеманс может с тем же успехом дать интервью Майку О’Харе.
— Клеманс не станет давать интервью Майку, Ричи. Кларенс не хочет говорить с Бобби Расселом. Он и со мной не станет разговаривать. Если он даст интервью, так только тебе, Ричи. И мне, поверь, что-то не улыбается перспектива, чтобы стокилограммовый саксофонист, который в прошлом чуть было не сделался футбольным профи, вдруг забуянил в моей студии.
— Не думаю, вряд ли, такой не забуянит. Мы ведь берем интервью не у Кита Муна, а у Кларенса Клеманса.
Трубка замолчала. Ричи терпеливо ждал.
— Ты что, в самом деле серьезно? — наконец спросил Стив. В голосе его послышалась грусть. — Знаешь, как это называется? Предательство! Я понимаю, если бы у тебя заболела мать или у тебя вдруг обнаружилась бы опухоль в мозгу.
— Мне надо лететь, Стив.
— У тебя заболела мать? Что, действительно? Умерла?
— Она умерла десять лет назад.
— И у тебя нет никакой опухоли?
— Нет даже полипа в прямой кишке.
— Это не смешно, Ричи.
— Не смешно.
— Знаешь ты кто после этого — говнюк! Мне это уже не нравится.
— Мне тоже не нравится, но надо ехать.
— Куда? Зачем? Что случилось? Скажи мне, Ричи.
— Позвонил один человек. Мы когда-то были знакомы. Это далеко, в одном городе. Там что-то стряслось. Я обещал. Мы все обещали, что вернемся в тот город, если там снова заварится каша. И мне кажется, она уже заварилась.
— Ты о чем мне толкуешь, Ричи? Я что-то не понимаю.
— Я бы лучше не касался этой темы. А то еще подумаешь, я своротил с ума, если скажу тебе правду. Не помню , понял? 
— Когда ты дал эту свою знаменитую клятву?
— Давно. Летом тысяча девятьсот пятьдесят восьмого.
Последовала долгая пауза. Ричи понял, что Стив Ковалл усиленно соображает, действительно ли Ричи Тоузнер, он же Буффорд Кисдрайвл, он же Уайт, «маньяк-убийца», водит его за нос или же у него и впрямь не в порядке с головой.
— Ты был тогда еще мальчишкой, — наконец произнес Стив.
— Мне было одиннадцать.
Вновь долгая пауза. Ричи терпеливо выжидал.
— Хорошо, — вздохнул Стив. — Я изменю график, вставлю вместо тебя Майка. Могу привлечь и Чака Фостера, чтобы он оттрубил несколько смен, знать бы только, в каком китайском ресторане он постоянно торчит. Я это сделаю потому, что мы давно с тобою в одной упряжке. Но я никогда не забуду, как ты подложил мне эту свинью.
— Кончай говорильню, — сказал Ричи. Головная боль усилилась. Ричи знал, что делает. Неужели Стив думает, что он не понимал. — Мне нужно несколько дней отпуска, вот и все. А ты ведешь себя так, словно я обос…л тебе рейтинг-лист.
— Несколько дней для чего?! Чтобы ваша команда желторотых скаутов встретилась где-нибудь у заср…х водопадов в Северной Дакоте или на Бабьем хребте в Западной Вирджинии?
— Вообще-то, старина, по-моему, эти заср…е водопады в Арканзасе, — проговорил Буффорд Кисдрайвл глубоким, как из трубы, голосом, но Стива невозможно было отвлечь.
— И все потому, что дал какую-то клятву в одиннадцать лет! В одиннадцать лет не дают серьезных обещаний. Это же детство! О Боже! И дело даже не в этом. Ты ведь прекрасно знаешь. У нас не страховая компания и не юридическая контора. Это шоу-бизнес, пусть и весьма скромный, но шоу-бизнес. Ты ведь отлично знаешь. Если бы ты предупредил меня за неделю, что берешь отпуск, я бы сейчас не держал трубку в одной руке, а в другой успокоительные капли. Ты припираешь меня к стене, ты же понимаешь! Так что попрошу без шпилек в мой адрес!
Голос Стива почти сорвался на крик, и Ричи закрыл глаза.
— Ну я это тебе припомню, — сказал Стив.
«И ведь действительно, того гляди, припомнит», — подумал Ричи. Стив считает, что в одиннадцать лет не дают серьезных обещаний. Неправда, Ричи уже не помнил, какое именно он дал обещание и, по-видимому, не хотел даже вспоминать, но то, что в ту пору он говорил всерьез, клялся всерьез, — факт.
— Стив, мне надо поехать.
— Поезжай. Я докажу тебе, что и без тебя управлюсь. Валяй! Катись колбаской, говнюк ты!
— Стив, это никуда не…
Но Стив уже бросил трубку. Только Ричи отошел от телефона, снова раздался звонок. Ричи догадался, что это Стив, доведенный до бешенства. Говорить с ним, когда он в таком состоянии, ни к чему, это будет безобразная перепалка. Ричи повернул выключатель вправо, вырубив звонок.
Он поднялся наверх, вытащил из стенного шкафа два чемодана и без разбора стал набивать их одеждой: джинсами, рубашками, нижним бельем, носками. Лишь впоследствии ему пришло в голову, что он уложил в чемоданы свою старую детскую одежду. Ричи отнес вещи на первый этаж.
На стене рабочего кабинета висела черно-белая сюрреалистическая фотография Анселя Адамса. Ричи отогнул ее, нажал на потайную кнопку и открыл сейф. Затем просунул руку и извлек из сейфа пачку акций. Он покупал их, казалось бы, наугад; когда брокер увидел, что Ричи приближается к нему, чтобы приобрести эти акции, он даже схватился за голову, однако прошли годы, и акции резко повысились в цене. Ричи иногда забавляло, что он вдруг, сам того не ведая, стал богачом. И все, разумеется, благодаря рок-н-роллу и голосам.
Отдельный дом, акры земли, акции, страховой полис и даже копия завещания на случай смерти. «Вот путы, которыми ты привязан к жизни»,  — подумал он.
Неожиданно у него возникло безумное желание выгрести из сейфа содержимое и поджечь. Он мог бы это сделать. Ценные бумаги утратили для него всякую значимость.
Тут его охватил страх, и в этом не было ничего удивительного. Ему стало страшно при мысли, как, в сущности, легко свести счеты с жизнью. Достаточно поднести зажигалку и спалить все, что собирал по крохам долгие годы. Как легко сжечь все это, развеять по ветру, а потом принять какое-нибудь успокоительное средство.
За пачками акций лежали наличные деньги — четыре тысячи долларов десяти-, двадцати- и пятидесятидолларовыми ассигнациями.
Засовывая их в карман джинсов, Ричи подумал: знал ли он, что делает, когда клал сюда деньги — пятьдесят долларов в один месяц, сто двадцать — в другой, денежка к денежке.
«Да, страшно», — произнес Ричи, едва сознавая, что говорит сам с собой. Он стал с отрешенным видом у окна и посмотрел на берег. Пляж уже опустел, мальчишки с сёрфинговыми досками ушли, молодожены — если это и впрямь были молодожены — тоже скрылись из виду.
«Надо же, вот нахлынуло. Все вспомнилось. Вот и Стэнли Уриса вспомнил. Большие ребята дразнили его «уриной», мочой. «Эй, ты, урина, зас…нец, иуда-христопродавец! — кричали они. — Куда это ты намылился? К своему дружку, пидару? Чтобы он вставил тебе пистон?» 
Ричи закрыл дверь сейфа и вернул фотографию в обычное положение. Когда он последний раз вспоминал Стэна Уриса? Лет пять назад? Десять? Двадцать? Ричи с родителями уехал из Дерри весной 1960 года. Как быстро стерлись в памяти лица друзей — жалкой горстки неудачников, забылся штаб на Пустырях. Они играли там в путешественников-первопроходцев, в солдат инженерно-строительных войск, строящих укрепления на береговой косе атолла в Тихом океане, чтобы отразить атаку японского десанта. Играли в строителей плотины, ковбоев, астронавтов, приземлившихся в джунглях. Но как ни называй эти игры, они сводились к одному — к пряткам. Они прятались от больших ребят. Прятались от Генри Бауэрса, Виктора Криса, Белча Хаггинса и им подобных. Горстка неудачников, аутсайдеров: Стэн Урис с большим носом-рубильником, Билл Денбро, который так ужасно заикался, что доводил людей до белого каления (единственное, что он выговаривал без заикания, так это «привет»); Беверли Марш, вся в синяках, с сигаретой, засунутой в рукав блузки; толстяк-верзила Бен Хэнском, чем-то напоминавший человеческое воплощение Моби Дика, и он, Ричи Тоузнер, в роговых очках, с лицом всезнайки, которое, казалось, просило кирпича. Каким словом можно было назвать их в ту пору? Есть ли такое слово? Да, конечно. Каждый из них был размазней. 
Надо же, как все это вспомнилось разом! И вот сейчас он стоял у себя в кабинете и дрожал, как бездомная собачонка, угодившая под ливень. Дрожал, вспоминая не столько давнишних друзей, с которыми когда-то убегал от хулиганов. Нет, было и другое, о чем он раньше не думал, а теперь оно воскресло в памяти.
Кровавые воспоминания.
Какая-то темнота.
Дом на Ниболт-стрит. Крик Билла: «Ты убил моего брата, падло!» 
Нет, этого он не забыл. Как бы хотелось, чтобы все это стерлось в памяти навсегда.
Запах отбросов, испражнений и еще какой-то неведомый запах. Хуже, чем предыдущие. Запах Зверя, там, в темноте, в подвале дома, на пустынной улице. Запах Зверя. Ричи вспомнил Джорджа.
Но это было уже невмоготу, Ричи стало тошнить; он побежал в уборную, наткнулся в темноте на стул, чуть не упал. Он едва успел. Скользнул рукой по гладкому кафелю туалета, упал на колени, точно танцор брейка, ухватился за крышку унитаза и опорожнил свой желудок. Но даже тогда рвота не прекратилась: внезапно перед глазами возник Джордж Денбро. С него-то все и началось. Джорджа убили осенью 1957 года. Он погиб сразу после наводнения, его нашли с отодранной рукой. Ричи сделал все, чтобы вытеснить эти воспоминания, но иногда они давали о себе знать, картины прошлого всплывали перед глазами.
Спазмы прошли, и Ричи слепо потянулся к ручке унитаза, с ревом хлынула вода. Ранний ужин ушел в канализационную трубу.
В смрадную темноту.
Ричи закрыл крышку унитаза, уткнулся в нее лбом и заплакал. Последний раз он плакал в 1975 году, когда умерла мать. Не сознавая, что он делает, Ричи закрыл глаза обеими руками, и у него в ладонях оказались контактные линзы, выскочившие из глаз.
Спустя минут сорок, чувствуя некоторое облегчение и очищение, Ричи бросил свои чемоданы в багажник и вывел машину из гаража. Смеркалось. Ричи окинул взглядом дом, возле которого он недавно посадил деревья, посмотрел на берег, потом на воду, принявшую бледно-изумрудный оттенок, с поперечной полосой золотых блесток. У него возникло предчувствие, что он видит это в последний раз, что он не что иное, как живой труп.
— Еду в родные места, — прошептал Ричи. — Господи, помоги мне!
Он включил передачу, и машина тронулась с места. Ричи снова почувствовал, как обманчива, зыбка жизнь, а прежде он полагал, что она незыблема. Как легко низвергнуться в пропасть, как легко погрузиться во мрак, где с тобой может произойти все что угодно.

3
БЕН ХЭНСКОМ ПЬЕТ СПИРТНОЕ

Если бы вечером 28 мая 1985 года вы захотели разыскать человека, которого журнал «Тайм» назвал «быть может, самым многообещающим молодым архитектором Америки» (см. «Тайм» от 15 октября 1984 года), вам бы пришлось поехать на запад от Омахи по шоссе 80, пролегающему вдоль границы двух штатов, затем немного проехать по шоссе 81, пересечь деловой центр Сведхолма и свернуть на шоссе 92 у кафе-закусочной с вывеской «Жареные цыплята — наша специальность», за городом повернуть направо, на шоссе 63, которое, точно стрела, идет через небольшой, почти обезлюдевший городок в Хэмингфорд. По сравнению с Хэмингфордом деловой центр Сведхолма выглядит почти как Нью-Йорк-Сити. В Хэмингфорде деловая часть состоит всего из восьми зданий, пять — на одной стороне и три — на другой. Среди них парикмахерская с пожелтевшей за пятнадцать лет вывеской, сделанной от руки: «Хипов не обслуживаем. Пусть стригутся и бреются в другом месте», заштатный дешевый кинотеатр, отделение банка Небраски, бензоколонка, аптека и магазин «Скобяные изделия для фермеров» — единственное торговое дело, еще не захиревшее в городке.
В конце главной улицы, несколько в стороне от других строений, на краю большого пустыря, одиноко стояла придорожная закусочная «Красное колесо». Если бы после долгих странствий вы добрались до этого вожделенного места, то увидели бы утопающую в грязи, изборожденную рытвинами автостоянку, где стоит старенький «кадиллак» с двойными антеннами. На ветровом стекле «кадиллака» — наклейка с незатейливой, но не лишенной тщеславия надписью: «Тачка Бена». Вы входите в «Красное колесо» и там у бара, наконец, видите «самого многообещающего молодого архитектора» — долговязого, загорелого, в рубашке из «шамбре», в выцветших джинсах и потертых походных ботинках. Уголки глаз архитектора в легких морщинках, но нигде больше морщин нет. Архитектор выглядит лет на десять моложе своего возраста, а ему уже тридцать восемь.
— Здравствуйте, мистер Хэнском, — сказал Рики Ли. Когда Бен сел на высокий стул, Рики Ли постелил салфетку. В голосе его прозвучало некоторое удивление, он и в самом деле никак не ожидал Бена Хэнскома. Он регулярно появлялся по пятницам, выпивал за вечер две кружки пива, а также в субботу, когда заказывал четыре-пять кружек и неизменно справлялся у Рики Ли о здоровье его трех сыновей, напоследок оставлял под глиняной кружкой чаевые — всякий раз пять долларов. Что же касается профессиональных разговоров и личного обаяния, Хэнском был далеко не самым приятным гостем в «Красном колесе». Десять долларов в неделю (и пятьдесят под Рождество) в течение пяти лет — все это, конечно, было неплохо, но компания, где работал Хэнском, стоила куда больше. Хорошая работа в хорошей фирме всегда редкость, но в таком кабачке, где разговоры ничего не стоят, богатых клиентов можно пересчитать по пальцам.
Хотя Хэнском был родом из Новой Англии, а учился в колледже в Калифорнии, в нем было много техасской экстравагантности. Рики Ли уже привык к тому, что мистер Хэнском заходит по пятницам и субботам; более того, он рассчитывал, что тот непременно заглянет в «Красное колесо». Мистер Хэнском, возможно, строит очередной небоскреб в Нью-Йорке (на его счету уже три дома, о которых столько писали в газетах, новая художественная галерея в Редондо-бич, коммерческое здание в Солт-Лейк-Сити), но что бы он ни строил, каждую пятницу в промежутке от восьми до половины девятого вечера ворота автостоянки открывались и выходил Хэнском; можно подумать, он жил на окраине Хэмингфорда и решил заскочить в «Красное колесо», потому что вечером по телевизору не было ничего интересного. Между тем у него был собственный самолет «Лир» и своя взлетно-посадочная полоса, не говоря уж о ферме в Джанкинсе.
Два года Хэнском провел в Лондоне, сначала проектируя, а затем осуществляя надзор за строительством центра связи для Би-би-си. Это здание вызвало горячие дебаты в британской прессе. Газета «Гардиан» писала: «Быть может, это самое красивое здание, построенное в Лондоне за последние двадцать лет». А автор заметки в «Миррор» утверждал обратное: «Если не считать лица моей тещи, как-то вернувшейся из пивной в невменяемом состоянии, ничего безобразнее этого здания я не видел». Когда мистер Хэнском принялся за эту работу, Рики Ли подумал: «Ну вот, теперь он забудет про нас. Дай Бог, может быть, когда-нибудь еще встретимся».  И действительно, в следующую пятницу, после того как Бен Хэнском улетел в Англию, в баре он не появился, хотя с восьми до половины девятого Рики Ли то и дело поглядывал на дверь. «Может, когда-нибудь заглянет»,  — подумал он. Это «когда-нибудь» наступило очень скоро, уже на следующий вечер. В половине девятого дверь бара открылась и как ни в чем не бывало вошел Бен Хэнском, в тенниске, линялых джинсах, в старых походных ботинках, точно он приехал с окраины Хэмингфорда. И когда Рики Ли радостно воскликнул: «Здравствуйте, мистер Хэнском. Вот не думал! Какими судьбами?» — мистер Хэнском посмотрел на него с некоторым удивлением, будто не было ничего необычного в том, что он из Лондона вдруг перенесся в Хэмингфорд.
И это был далеко не единственный случай. В течение двух лет, активно сотрудничая с Би-би-си, он неизменно появлялся в баре по субботам. Как он рассказал восхищенному Рики Ли, в субботу в одиннадцать утра он вылетал из Лондона на «Конкорде» и приземлялся в нью-йоркском аэропорту «Кеннеди» в 10.15 опять же утра, то есть за сорок пять минут до того, как вылетел из Лондона. Так получалось из-за разности временных поясов.
— Вот это я понимаю! Воистину путешествие во времени, — поразившись, заметил Рики Ли.
В аэропорту «Кеннеди» Хэнскома ожидал лимузин, на котором он добирался до нью-джерсийского аэропорта «Тетерборо» — путешествие, которое субботним утром обычно занимало не больше часа. Еще не было и полудня, а он без всяких помех уже сидел в кабине своего «Лира» и в 14.30 приземлялся в Джанкинсе. «Если двигаться в западном направлении очень быстро, — рассказывал Хэнском Рики Ли, — кажется, будто день длится вечно». Приезжая домой, Хэнском обыкновенно спал с дороги часа два, затем час беседовал со своим старшим работником на ферме, а затем с секретаршей. Поужинав, он неизменно заглядывал в «Красное колесо» часа на полтора. Он приходил один, неизменно садился у стойки и всегда уходил без спутниц, как и появлялся, хотя в этой части Небраски было множество женщин, которые почли бы за счастье даже снимать с него носки. Вернувшись на ферму, он шесть часов спал, а затем все его передвижения повторялись, но уже в обратном направлении. Клиентов Рики это очень впечатляло. «Может быть, этот Бен Хэнском гомосексуалист», — предположила как-то одна из посетительниц «Красного колеса». Рики посмотрел на нее и обратил внимание на тщательно уложенные волосы, великолепный костюм, несомненно, от модного модельера, бриллиантовые клипсы в ушах и весьма характерный взгляд; он догадался, что эта дама с Севера, возможно, из Нью-Йорка, сюда приехала ненадолго посетить каких-нибудь родственников или, может, старую школьную подругу, очень торопится и хочет, чтобы ее поскорее обслужили. «Нет, — ответил он, — мистер Хэнском не голубой». Дама достала из сумочки пачку сигарет «Дорал» и держала сигарету во рту, сомкнув ярко накрашенные губы. Рики Ли поднес ей зажигалку. «Откуда вы знаете?» — спросила она, слегка улыбнувшись. «Просто знаю», — ответил он. И он действительно не лукавил. Он хотел было сказать, что мистер Хэнском одинокий человек; более одинокого он, Рики Ли, не встречал, но не стал говорить это даме из Нью-Йорка, которая смотрела на него, как на какую-то забавную особь.
Сегодня мистер Хэнском выглядел несколько бледным и раздраженным.
— Здравствуйте, Рики Ли, — сказал он, садясь за стойку, и тотчас замолчал — принялся сосредоточенно рассматривать свои руки.
Рики Ли знал, что Хэнскому предстоит провести ближайшие полгода в Колорадо-Спрингс, где он возглавит строительство Культурного Центра горного штата — большого комплекса из шести зданий, которые предполагается высечь из камня в крутой горе. «Когда этот комплекс построят, люди будут говорить: можно подумать, какой-то великан разбросал свои игрушечные гигантские кубики по огромному лестничному маршу,  — рассказывал Бен Хэнском. — Но я думаю, у нас получится. Никогда еще я не брался за такой большой проект. Строить подобные здания чертовски опасно, но я уверен, дело у нас пойдет». 
Рики Ли предположил, что мистер Хэнском, возможно, побаивается браться за такое дело, точно актер, испытывающий страх перед сценой. Ничего удивительного в этом нет и ничего предосудительного тоже. Когда у тебя известность и слава, когда ты у всех на виду, есть чего опасаться. А может быть, он заболел, подцепил какую-нибудь инфекцию. В Хэмингфорде как раз была эпидемия гриппа.
Рики Ли достал кружку из бара и потянулся к крану, чтобы налить пива.
— Не надо, Рики Ли, — сказал Хэнском.
Рики Ли в удивлении обернулся, а когда Хэнском оторвал взгляд от своих рук, бармен не на шутку испугался. Судя по виду мистера Хэнскома, его мучил не страх перед ответственным делом и не вирусная болезнь, — нет. У него был такой вид, словно ему только что нанесли страшный удар, а он все пытается понять и никак не поймет, кто нанес ему этот удар.
«Кто-то, видно, у него умер. Он ведь не женат, но у каждого человека есть близкие. Кто-то из них умер. Вот в чем дело».
В этот момент опустили монету в проигрыватель-автомат, послышался голос Барбары Менделл. Она пела о пьянице и одинокой женщине.
— У вас все в порядке, мистер Хэнском?
Бен Хэнском вскинул глаза — они, казалось, постарели лет на десять, а то и на двадцать. Рики Ли с изумлением заметил, что у мистера Хэнскома уже седина в волосах. Раньше он ее не замечал.
Хэнском улыбнулся. Улыбка получилась отвратительной, страшной. Улыбка трупа.
— Нет, Рики Ли. Сегодня, кажется, у меня не все в порядке.
Рики Ли поставил кружку и подошел к Хэнскому. Бар был почти пустой, как бывает по понедельникам в разгар футбольного сезона. Меньше двадцати человек. У двери в кухню сидела Энни и играла в карты с поваром.
— Плохие вести, мистер Хэнском?
— Да, плохие. Из дома. — И Бен посмотрел на Рики Ли, вернее, посмотрел сквозь него.
— Сочувствую, мистер Хэнском.
— Спасибо, Рики Ли.
Он замолчал, и Рики Ли хотел было спросить, не может ли он чем-нибудь помочь, как вдруг Хэнском спросил:
— Какое у вас виски?
— В этой дыре мы подаем «Четыре розы», но для вас найдется и «Дикая индейка».
— Очень мило с вашей стороны, — осклабился Хэнском. — Вы все-таки налейте мне «Дикой индейки» в эту кружку. И знаете что, пожалуйста, до краев.
— До краев?!  — искренне удивленный, переспросил Рики Ли. — О Боже! Да мне потом придется выволакивать вас отсюда, а то, не дай Бог, и «скорую» вызывать. 
— Сегодня нет, — ответил Хэнском. — Не думаю.
Рики Ли пристально посмотрел в глаза мистеру Хэнскому, надеясь, что тот, возможно, шутит, но не прошло и секунды, как он убедился, что мистер Хэнском и не думал шутить. Итак, он снова извлек из бара пивную кружку, достал с нижней полки бутылку «Дикой индейки». Когда он стал наливать виски, горло бутылки застучало о кружку. Рики Ли неожиданно для себя завороженно смотрел, как льется виски. Он подумал: мистер Хэнском и впрямь похож на техасца, никогда еще в жизни он, Рики Ли, не наливал да и вряд ли когда нальет такую чудовищную порцию виски.
«Вызови «скорую», осел. Он ухлопает эту кружку, а мне потом звонить в Сведхолм, в контору «Паркер и Уотерс», чтобы его увезли на вскрытие».
Тем не менее Рики Ли поставил перед Хэнскомом кружку, наполненную до краев виски. Отец Рики когда-то поучал сына: «Если клиент не в своем уме, но с деньгами, принеси ему и подай все, что он требует, будь то моча или яд». Рики Ли не знал, хороший или плохой это совет, но он знал, что если у тебя бар и ты этим зарабатываешь себе на хлеб, не так-то легко попасться на крючок совести.
Хэнском в сомнении взглянул на лошадиную дозу спиртного, затем спросил:
— Сколько я должен вам за это виски?
Рики Ли медленно покачал головой, не отрывая взгляда от кружки; ему не хотелось смотреть в эти глубокие ясные глаза.
— Не надо, — проговорил он. — Это вам от меня.
Хэнском снова улыбнулся, на этот раз более естественно.
— Да? Ну ладно, Рики Ли. Сейчас я покажу вам кое-что. Меня научили этому в Перу, в 1978 году. Я тогда работал с одним парнем. Звали его Фрэнк Биллингс. Был я вроде его дублера, если так можно выразиться. Фрэнк Биллингс был самым лучшим архитектором в мире, можете мне поверить на слово. У него началась лихорадка и доктора вогнали ему в вену множество антибиотиков, и ни один не помог. Он сгорел за какие-то две недели — умер. Ну а то, что я хочу показать вам, я узнал от индейцев, работавших на строительстве. Там у них есть один горлодер — водка крутая, злая. Стакан хлопнешь — кажется, ничего пошла, все чин чином, а потом вдруг во рту как начнет полыхать, горло дерет сил нет. Но индейцы пьют эту водку запросто, как кока-колу. И знаете, я редко видел, чтобы кто-нибудь из них напивался. А уж о похмелье и говорить нечего — ни разу не видел. Но я сам этим делом не увлекался — даже не пробовал. Но сегодня все-таки попробую. Принесите мне вон те дольки лимона.
Рики Ли принес ему четыре лимонные дольки, аккуратно положил их на чистую салфетку рядом с кружкой виски. Хэнском взял одну дольку, запрокинул голову, словно намеревался закапать себе глазные капли, и начал выдавливать сок в правую ноздрю.
— О Господи! — в ужасе вскричал Рики Ли.
У Хэнскома задвигались желваки. Лицо покраснело. Рики Ли заметил, что по лицу Хэнскома к ушам стекают слезы. Тем временем заиграла другая музыка, на сей раз «Спиннерс». Они пели о клерке, канцелярской душе. «Господи, надолго ли меня хватит», — пели «Спиннерс».
Хэнском, не глядя, нашарил еще один ломтик и выжал лимонный сок в другую ноздрю.
— Вы так себя совсем доконаете, — прошептал Рики Ли.
Хэнском бросил выжатые дольки лимона на стойку. Глаза его налились кровью, дыхание вырывалось со свистом. Из ноздрей сочился прозрачный лимонный сок, растекаясь к уголкам рта. Хэнском нашарил кружку, поднял ее и выпил треть. Застыв на месте, Рики Ли наблюдал, как у Хэнскома на шее пульсирует кадык.
Хэнском отставил в сторону кружку, дважды согнулся всем телом, затем кивнул головой, перевел взгляд на Рики Ли и слегка улыбнулся. В его глазах уже не было красноты.
— Сработал в точности, как мне говорили. Закапаешь и одна забота — нос, а в горло идет как по маслу, даже не чувствуешь.
— Вы с ума сошли, мистер Хэнском, — сказал Рики Ли.
— Как по маслу, блин буду, — сказал мистер Хэнском. — Помните, как мы говорили, Рики Ли? Когда были мальчишками. Я вам не рассказывал, что когда-то был очень толстый.
— Нет, сэр, никогда не рассказывали, — шепотом отозвался Рики Ли. Теперь он не сомневался, что мистер Хэнском получил какое-то страшное известие, настолько страшное, что у него повредился рассудок, во всяком случае, временно помутился.
— Я был ужасный тюфяк, жиртрест. Никогда не играл ни в бейсбол, ни в баскетбол. В салки начнем играть, так всегда первым салят меня — куда с таким весом убежишь? Да, я был самый настоящий тюфяк. Большие ребята у нас в городке меня изводили, преследовали. Был там такой тип, звали его Реджинальд Хаггинс, правда, все его звали Белч-отрыжка. Еще его дружок Виктор Крис. Их было несколько. Но заводилой у них был Генри Бауэрс. Сволочной, насквозь гнилой, самодовольный малый. Редкостная гадина, я таких больше не встречал. Изводили, преследовали не только меня, но моя беда была в том, что я не мог убежать, как другие.
Хэнском расстегнул рубашку и распахнул ее. Наклонившись вперед, Рики Ли увидел странный кривой шрам на животе у Хэнскома, прямо над пупком. Старый, побелевший, морщинистый шрам. Кто-то вывел на животе у мистера Хэнскома букву «H», вероятно, когда мистер Хэнском был еще мальчишкой.
— Это Генри Бауэрса рук дело. Сколько воды утекло с тех пор. Хорошо еще, что он не вырезал на мне свое чертово имя.
— Мистер Хэнском…
Хэнском взял еще две лимонные дольки, одновременно в каждую руку, запрокинул голову и залил себе в нос соку точно капли от насморка.
Он содрогнулся всем телом, отложил выжатые дольки и сделал два больших глотка из кружки. Вновь содрогнулся, отпил еще и, закрыв глаза, схватился за обитый кожей край стойки. На мгновение он держался за нее, как матрос, вцепившийся в леер во время шторма. Затем открыл глаза и улыбнулся Рики Ли.
— Я мог бы так за ночь высосать всю бутылку.
— Мистер Хэнском, зря вы это затеяли, — нервно проговорил Рики Ли.
К буфетной стойке с подносом в руках подошла Энни и попросила пару бутылок «Миллерс». Рики Ли достал их и передал официантке. Он вдруг почувствовал, что ноги у него стали как резиновые.
— Мистеру Хэнскому плохо? — спросила Энни у Рики Ли. Взгляд ее был устремлен куда-то мимо, и Рики Ли повернулся, чтобы взглянуть, куда она смотрит. Мистер Хэнском, перегнувшись через стойку бара, аккуратно извлекал из банки с закусками лимонные ломтики.
— Не знаю, похоже на то, — отозвался Рики Ли.
— Так чего ты штаны протираешь, сидишь тут. Сделай что-нибудь. — Как и большинство женщин, Энни была неравнодушна к Бену Хэнскому.
— Не знаю. Мне папаша всегда говорил: если клиент в здравом уме…
— У козла мозгов и то больше, чем у твоего папаши, — сказала Энни. — При чем тут твой отец? Ты должен прекратить это, Рики Ли. Он ведь так напьется и окочурится.
Получив нагоняй, Рики Ли вернулся к тому месту, где сидел Хэнском.
— Мистер Хэнском, думаю, вам действительно надо бы это самое…
Хэнском запрокинул голову, выжал лимон, на этот раз порывисто втягивая ноздрями сок, как будто нюхал кокаин. Затем глотнул виски, словно это была простая вода, и важно посмотрел на Рики Ли.
— Вот это да! Я видел всю эту кодлу. Они танцевали на коврике у меня в гостиной, — со смехом проговорил он. В кружке оставалось виски, наверное, глотка на два.
— Довольно! — сказал Рики Ли и потянулся к кружке.
Хэнском осторожно отодвинул ее в сторону.
— Ну и наворотили они там. Такой погром учинили!
— Мистер Хэнском, пожалуйста.
— А у меня есть кое-что для ваших сынишек, Рики Ли. Чуть было не забыл.
Хэнском запустил руку в карман своей выцветшей хлопчатобумажной рубашки и стал выуживать что-то пальцами. Рики Ли услыхал приглушенное позвякивание.
— Отец умер, когда мне было четыре года, — сказал Хэнском. В его голосе не было пьяных ноток — слова он выговаривал довольно четко. — Оставил нам кучу долгов и еще вот это. Я хочу, чтобы они перешли к вашим детям, Рики Ли.
С этими словами Хэнском положил на стойку три больших серебряных доллара; они приятно отсвечивали в мягком полумраке бара. У Рики Ли захватило дыхание.
— Мистер Хэнском, вы очень любезны… но я не могу…
— Их было четыре, но один я подарил Биллу Заике и другим нашим ребятам. Билл Денбро — таково его настоящее имя. Но мы называли его просто Биллом Заикой… точно так же, как тогда говорили: «Спорим, блин буду». Он был одним из лучших моих друзей. А их у меня водилось немало, даже у такого тюфяка, каким я был в ту пору. Билл Заика теперь писатель…
Рики Ли почти не слушал его. Он завороженно смотрел на большие серебряные монеты. 1921, 1923, 1924 годов. Одному Богу известно, сколько они теперь стоят, даже если оценивать на вес чистого серебра.
— Нет, нет, я не могу, — снова пролепетал он.
— Но я настаиваю. — Хэнском поднял кружку и осушил ее до дна. Казалось, он должен был уже отрубиться, но он не сводил взгляда с лица Рики Ли. Слезящиеся глаза Бена налились кровью, однако Рики Ли поклялся бы на ста Библиях, что это были глаза трезвого человека.
— Вы меня немного пугаете, мистер Хэнском, — произнес он.
Два года назад Грэм Арнольд, знаменитый кутила местного масштаба, ввалился в «Красное колесо» со свертком четвертаков и двадцатидолларовой купюрой, засунутой за ленту шляпы. Он вручил сверток с монетами Энни и велел опускать их в проигрыватель-автомат сразу по четыре штуки. Затем положил на стойку двадцать долларов и приказал Рики Ли угостить всех присутствующих. Когда-то давным-давно этот кутила Арнольд был баскетбольной звездой. Он играл за «Хэмингфорд Рэмс», и благодаря ему они заняли первое место (очевидно, в первый и последний раз) в чемпионате школьных команд. Это было в 1961 году. Казалось бы, перед молодым человеком открыты все двери, а будущее усыпано розами. Но, поступив в университет, он завалил экзамены уже в первом семестре из-за бесконечных попоек и гулянок с наркотиками и вином. Грэм промотал все деньги, подаренные ему родителями на окончание семестра, и устроился на работу старшим продавцом в местном филиале фирмы «Дон Диер», принадлежавшем его папочке. Прошло пять лет. Отец Грэма не мог набраться мужества, чтобы уволить свое чадо, и под конец вынужден был продать филиал, оставить дела и уехать в Аризону, подавленный и состарившийся раньше времени из-за поистине необъяснимой и, видимо, необратимой деградации сына. Пока филиал принадлежал его отцу, Грэм еще предпринимал попытки завязать со спиртным, однако с отъездом отца страсть к выпивке поглотила его совершенно. Он бывал мелочен, скуп, но в тот памятный вечер, когда явился в «Красное колесо» со свертком четвертаков и стал угощать всех виски и пивом, Грэм был сама любезность и обаяние. Все благодарили его от души, а Энни постоянно заводила Моу Бэнди. «Он сидел у стойки бара, как раз на том же стуле, на котором сейчас сидит мистер Хэнском», — с нарастающей тревогой отметил про себя Рики Ли. Арнольд выпил тогда три или четыре рюмки пшеничного виски, подпевал проигрывателю, никого не обидел, а когда Рики Ли стал закрывать свое заведение, Грэм отправился восвояси и повесился на ремне в туалете у себя дома на втором этаже. Взгляд Бена Хэнскома чем-то напоминал взгляд Грэма Арнольда.
— Напугал вас немного? — спросил Хэнском, не отрывая глаз от лица Рики Ли. Он проворно оттолкнул кружку и сложил на груди руки, возвышаясь над тремя серебряными долларами. — Но ваш испуг не сравнишь с моим. Не дай Бог вам когда-нибудь так испугаться, как это случилось со мной.
— А в чем, собственно, дело? — полюбопытствовал Рики Ли. — Может быть… — Он облизнул губы. — Может, я могу вам чем-нибудь помочь?
— В чем дело? — усмехнувшись, переспросил Хэнском. — Да, собственно, ничего особенного. Сегодня вечером мне позвонил старый приятель Майк Хэнлон. Я уж забыл про него, понимаете, Рики Ли, и его звонок меня не очень встревожил. В конце концов я был тогда еще совсем юным, а детям свойственно забывать все плохое. Что? Не так? Конечно. Что меня испугало, так это другое. Я был уже на полпути к вашему заведению и вдруг осознал: я забыл не Майка Хэнлона — я забыл все, что связано с детством.
Рики Ли посмотрел на него в недоумении. Он не представлял себе, о чем толкует мистер Хэнском, но то, что он сильно напуган, не вызывало сомнений. Это было страшно и непонятно, но тем не менее факт оставался фактом.
— Я забыл все! Начисто! — воскликнул Хэнском, слегка стукнув костяшками пальцев по стойке бара. — Вы когда-нибудь слышали, Рики Ли, о полной потере памяти? И при этом вы не догадываетесь, что и у вас все стерлось в памяти? Слышали, а?
Рики Ли покачал головой.
— Я тоже не слышал, — продолжал Хэнском. — Но вот еду сюда на своем «кадиллаке», и тут меня точно молнией ударило. Я вспомнил Майка Хэнлона, и вовсе не потому, что он позвонил мне. Я вспомнил Дерри, не только потому, что Майк звонил оттуда.
— Из Дерри?
— Но это все. Ничего другого я так и не вспомнил. Меня поразило, что я даже не вспоминал свое детство… не вспоминал, не знаю даже с каких пор. И тут вдруг нахлынули воспоминания. Например, вспомнил, что мы сделали с четвертым долларом.
— А что вы с ним сделали, мистер Хэнском?
Мистер Хэнском посмотрел на часы и вдруг поднялся со стула. Его слегка покачивало, но только самую малость. Иных признаков опьянения не было.
— Нельзя так транжирить время, — произнес он. — Сегодня ночью я улетаю.
Рики Ли встревоженно посмотрел на него, а Хэнском рассмеялся.
— Лететь — это ведь необязательно вести самолет. На сей раз поведу не я. Самолет Объединенной авиатранспортной компании.
— О! — проговорил Рики Ли. Ему показалось, что у него на лице изобразилось удивление, хотя на самом деле Рики было все равно. — А куда вы летите?
Рубашка Хэнскома по-прежнему была нараспашку. Он задумчиво посмотрел на морщинистые белые линии старого шрама, а затем стал застегиваться.
— Я вам, кажется, уже говорил, Рики Ли. Домой я лечу. В родные края. Передайте эти монеты вашим детям.
Хэнском направился к двери. Что-то в его походке, даже в том, как он на ходу подтянул брюки, повергло Рики Ли в ужас. Сходство с покойным и ныне всеми забытым Грэмом Арнольдом вдруг стало разительным; казалось, будто явился призрак Арнольда.
— Мистер Хэнском! — в тревоге вскрикнул Рики Ли.
Хэнском повернулся к нему. Рики Ли торопливо попятился, задел бар с бутылками, и те задребезжали. Он попятился не случайно. Внезапно он пришел к убеждению, что Бен Хэнском мертв. Да, в эту минуту мистер Хэнском лежал где-то мертвый в канаве, на чердаке, а может быть, в туалете, с ремнем на шее, и носки его четырехсотдолларовых ковбойских ботинок болтались в паре дюймов от пола, а это существо, что стояло около проигрывателя-автомата и смотрело в упор на него, Рики Ли, это существо — призрак. На мгновение, лишь на одно мгновение, но и его было достаточно, чтобы сердце у Рики Ли покрылось корочкой льда, — ему почудилось, что он видит столы и стулья сквозь это существо.
— Что такое, Рики Ли?
— Не… не… ничего. Так, ничего.
Бен Хэнском в упор посмотрел на Рики Ли, под глазами у него виднелись темно-лиловые круги. Щеки горели от алкоголя, нос сделался багровым, похоже, он был воспален.
— Ничего, — снова прошептал Рики Ли, не в силах оторвать глаз от этого лица, лица человека, погрязшего во всех грехах, мертвеца, который теперь, вероятно, стоит у смрадных ворот ада.
— Я был толстый тюфяк, жили мы бедно, — произнес Хэнском. — Теперь, кажется, вспоминаю. То ли одна девушка, то ли Билл Заика, эх, не помню, кто-то из них спас мне жизнь благодаря тому серебряному доллару. Меня безумно пугает то, что сегодня ночью я могу припомнить и многое другое. Но какое имеет значение: напуган я, не напуган. Рано или поздно это должно было произойти. Ничего никуда не исчезло, просто ждало своего часа и теперь растет у меня в голове, как огромный пузырь. Но я непременно вспомню, ведь всем, что я теперь приобрел, всем, что у меня сейчас есть, я обязан в какой-то степени тому, что мы тогда делали. А за все приобретения надо платить. Быть может, именно поэтому Бог делает нас вначале детьми. Он устроил так, чтоб вначале мы были ближе к земле. Ибо Он знает, что, усваивая простой урок, мы порой проходим через многие бездны и моря крови. За все надо платить. За что заплачено, то с тобой, твое собственное… И рано или поздно все наши беды возвращаются к нам.
— Вы вернетесь в конце недели или как? — насилу проговорил Рики Ли: у него онемели губы. Тревога нарастала, и этот вопрос оказался единственной соломинкой, за которую он мог ухватиться. — Вы ведь в конце недели вернетесь, как обычно?
— Не знаю, — ответил Хэнском и нехорошо улыбнулся. — Я ведь еду теперь гораздо дальше, чем в Лондон.
— Мистер Хэнском…
— А монеты эти отдайте вашим детям, — повторил Хэнском, после чего вышел из бара и растворился в ночи.
— Что тут у вас, черт возьми, происходит?! — спросила Энни, но Рики Ли и бровью не повел. Он открыл дверцу бара, подбежал к одному из окон и посмотрел на автостоянку. Рики Ли увидел, как вспыхнули фары «кадиллака» мистера Хэнскома, а затем услыхал рев мотора. Машина выехала с грязной автостоянки, подняв за собой длинный шлейф пыли. Задние огни превратились в едва заметные красные точки и скрылись из виду на шоссе 63, ночной ветер развеял пыль по сторонам.
— Он выпил лошадиную дозу, а ты позволил ему сесть в «кадиллак» и уехать. Он же разобьется, — сказала Энни.
— Да ладно, управится.
— Он же разобьется насмерть.
И хотя минут пять тому назад эта же самая мысль беспокоила Рики Ли, он, проводив взглядом машину, повернулся к Энни и покачал головой.
— Не думаю. Хотя сегодня у него был такой вид, что, может, будет и лучше, если он разобьется.
— Что он сказал тебе?
Рики Ли покачал головой. В голове у него все смешалось, и даже выручка потеряла для него всякий интерес.
— Какая разница, что сказал. Вряд ли мы когда-нибудь вновь увидим этого человека.

4
ЭДДИ КАСПБРАК ПРИНИМАЕТ ЛЕКАРСТВО

Если бы вам захотелось узнать все о среднем американце конца второго тысячелетия, от вас потребовалось бы только одно: заглянуть в его аптечку. Во всяком случае, так иногда утверждают.
Но Боже милостивый, загляните в ту, что открывает Эдди Каспбрак.
На верхней полке лежат анацин, экцедрин, контак, гелусил, тиленол, какие-то синие склянки. А кроме того, флакон виварина, флакон серутана («натуре-с» — если читать наоборот),  два флакона с суспензией магнезии «Филлипс», которая по вкусу напоминает жидкий мел. И много-много всевозможных склянок.
На второй полке расположились витамины: E, C, C в настойке шиповника, B-прим, B-12, Л-лизин, помогающий при кожных заболеваниях; лецитин, помогающий при накоплении холестерина в организме, а кроме того, железо, кальций, рыбий жир из печени трески, огромный флакон геритола.
Избавим читателя от описания лекарств на третьей полке.
На нижней полке флаконов и упаковок было мало, но вещи тут стояли нешуточные: на таких делах можно торчать дай Бог. «Улет», как у реактивного самолета Бена Хэнскома, а «облом», как у Турмана Мансона. Там были валиум, перкодан, элавил, коробка сакретса, правда, сакретса в ней не было. Вместо него там лежало несколько ампул кваалуда.
Эдди Каспбрак исповедовал бойскаутский девиз.
Он вошел в ванную, помахивая огромной синей дорожной сумкой, положил ее на раковину, расстегнул «молнию» сумки и принялся сваливать флаконы, бутылочки, банки и тюбики. При других обстоятельствах он бы уложил их не спеша, но сейчас ему было не до того. Выбор, перед которым стоял Эдди, был столь же прост, сколь и жесток: не давать себе ни минуты покоя, все время находиться в движении, чтобы не застывать на месте, не думать о том, что все это значит, ведь от таких мыслей можно попросту умереть со страха.
— Эдди! — послышался с первого этажа голос Миры. — Эдди, что ты там делаешь? 
Эдди бросил в сумку коробку с сакретсом, в которой лежали ампулы кваалуда. Аптечка почти опустела, если не считать мидола, которым пользовалась Мира, и небольшого, почти выжатого тюбика блистекса. Эдди на мгновение замер, затем схватил блистекс и бросил в сумку. Он принялся застегивать «молнию», затем подумал-подумал и бросил в сумку мидол. «Обойдется. Мира купит себе еще».
— Эдди! — позвала Мира, на сей раз уже с лестницы.
Эдди застегнул до конца «молнию», повесил сумку себе на плечо и вышел из ванной. Он был небольшого роста, с робким, пугливым взглядом, с кроличьим выражением и огромной лысиной, оставшиеся пегие волосы вяло топорщились по бокам. Под тяжестью сумки Эдди заметно кренился в сторону. На второй этаж взбиралась женщина неимоверно огромных размеров. Эдди услышал, как под ней жалобно скрипели ступени.
— Что ты тут делаешь?
Не нужно призывать в эксперты психиатра, чтобы сказать: Эдди женился на подобии своей матери. Мира Каспбрак была чудовищных габаритов. Пять лет тому назад, когда Эдди женился на ней, она была просто крупной женщиной, но и тогда Эдди подсознательно видел, какой огромной она обещает стать; надо заметить, что и мать Эдди отличалась чудовищными габаритами. Когда Мира поднялась на второй этаж, она показалась особенно крупной. На ней была белая ночная рубашка, вздымавшаяся волнами на груди и бедрах. Белое, без макияжа лицо блестело, как свинец. Она была очень напугана.
— Я должен ненадолго уехать, — сказал Эдди.
— Что это значит «я должен уехать»? Что тебе там говорили по телефону?
— Так, ничего, — коротко ответил Эдди и, сорвавшись с места, подбежал к стенному гардеробу. Опустил сумку на пол, открыл складную дверцу, отдернул в сторону штук шесть совершенно одинаковых черных костюмов, висевших там на распялках, рядом с одеждой более светлых тонов. Черные костюмы смотрелись, как грозовые тучи. Эдди всегда надевал черные. Просунув голову в гардероб, он нагнулся и вытащил из глубины один из чемоданов — запахло нафталином и шерстью. Эдди открыл чемодан и побросал туда костюмы.
Над ним нависла корпуленция Миры.
— Что это все значит, Эдди? Куда ты едешь? Скажи мне!
— Я не могу сказать тебе.
Мира не сводила с него глаз, размышляя, что сказать мужу и как поступить в этой ситуации. У нее мелькнула мысль запихнуть его в гардероб, привалиться спиной к дверце, и ждать, пока у него не пройдет дурь, но она была не в силах заставить себя сделать это, хотя, безусловно, это не составило бы ей труда: Мира была на три дюйма выше Эдди, а по весу превосходила его килограммов на сорок. Но она не могла ничего придумать и не находила слов: все это было так непохоже на Эдди. Если бы она вошла в гостиную и увидела, что телевизор с большим экраном парит в воздухе, она, возможно, так бы не удивилась и не перепугалась.
— Ты не можешь сейчас ехать, — услышала она самое себя. — Ты обещал подарить мне автограф Эла Пасино. — Ясно, что это была несусветная глупость, абсурд, но в таком положении даже абсурд в тысячу раз лучше, чем ничего.
— Ты все равно получишь его, — отозвался Эдди. — Тебе придется самой везти его на машине.
Эта ужасная перспектива в довершение всех страхов, метавшихся в несчастном, сбитом с толку сознании Миры, оказалась последней каплей. Она слабо вскрикнула:
— Я не могу, я никогда…
— Тебе придется, — сказал Эдди, осматривая свои ботинки. — Больше некому.
— Мне уже не подходит ни одна блузка. Так тесно — соскам больно.
— Скажи Долорес, чтобы она сделала посвободней, — неумолимо отвечал Эдди. Он отшвырнул две пары обуви, нашел пустую коробку и сунул туда третью пару. Хорошие черные туфли, но несколько заношенные, на работу ходить в них уже нехорошо. Когда зарабатываешь себе на жизнь тем, что возишь по Нью-Йорку богатых людей, многие из которых не просто богатые, а знаменитые, надо выглядеть безукоризненно. Эти ботинки потеряли вид… но Эдди подумал, что они вполне сгодятся для предстоящей поездки. И для разных хлопотных дел, которые на него обрушатся, когда он приедет. Может быть, Ричи Тоузнер…
Но тут в глазах у него потемнело от страха и к горлу подступил комок. Эдди с ужасом вспомнил, что, положив в чемодан чертову аптечку, он забыл самое главное — аспиратор. Он остался лежать на стереоустановке. Эдди захлопнул чемодан и запер его. Затем вернулся и посмотрел на Миру: она стояла в коридоре, прижав одну руку к горлу, как будто у нее была астма. Лицо ее было исполнено недоумения и ужаса, и если бы Эдди самого не переполнял страх, он, может быть, даже пожалел бы Миру.
— Что случилось, Эдди? Кто звонил? У тебя неприятности? Неприятности, да? Что за неприятности?
Держа в одной руке сумку, в другой чемодан, Эдди направился к жене, стараясь держать спину прямо, чтобы крепче стоять на ногах. Мира сдвинулась с места и закрыла своим телом проход. Эдди уже подумал, что она его не пропустит. И когда, казалось бы, он должен был неминуемо врезаться в эту живую преграду, уткнуться лицом в мягкие груди жены, Мира отступила в страхе. А когда, не замедляя шага, Эдди прошел мимо, она в отчаянии разрыдалась.
— Я не могу везти Эла Пасино, — всхлипывая, сказала она. — Я врежусь в дорожный знак или еще что-нибудь сделаю. Я знаю, что врежусь. Эдди, я боюсь!
Он посмотрел на часы, что стояли на столе у лестницы. Двадцать минут десятого. Незадолго до этого он звонил в аэропорт, и глухой голос дежурного сообщил, что он уже опоздал на последний рейс в Мейн. Последний рейс из «Ла Гвардия» был в 8.25. Затем он звонил в «Амтрек»; оказалось, последний поезд в Бостон — в 11.30. Он выйдет на Саут-стейшн, а там возьмет такси и доедет до Арлингтон-стрит, где находятся офисы компании «Кейл Код». «Кейл Код» и автомобильное агентство, где он работает, давно заключили соглашение о взаимных услугах. Достаточно было позвонить Батчу Каррингтону в Бостон — и проблема транспорта решена. Батч сказал, что Эдди выделят «кадиллак», так что поедет он с комфортом и даже с шиком. Во всяком случае, на заднем сиденье не будет торчать какой-нибудь пассажир и, отравляя воздух своей сигарой, спрашивать, не знает ли Эдди случайно, где здесь можно снять телку или зацепить коки.
«Поеду с полным комфортом,  — подумал он. — С большим комфортом я мог бы проехать разве что на похоронном катафалке. Не волнуйся, Эдди, обратно тебя, возможно, повезут именно так. Правда, если соберут хоть какие-нибудь косточки». 
— Эдди!
Двадцать минут десятого. Времени предостаточно. Можно и поговорить с ней, можно быть и поласковей. Да, было бы куда лучше вообще ничего не говорить, ускользнуть незаметно, а Мире оставить записку под одним из магнитов на дверце холодильника (Эдди всегда оставлял записки жене на дверце холодильника: не было случая, чтобы она туда не заглядывала). Уехать тайно, незаметно, совершить побег, конечно, нехорошо, но уезжать так, как сейчас, пожалуй, еще хуже. Все равно что снова уйти из дома. Он трижды уходил из дома, и всякий раз это было так тяжело! «Что такое дом?»  — подумал вдруг Эдди. — Дом — это твое сердце. Я верю, что это так. Бобби Фрост сказал, что дом — это такое место, куда ты хочешь попасть, а попав, иногда обнаруживаешь, что тебя не выпускают». 
Эдди стоял наверху лестницы, стремительный порыв угас; его переполнял страх, в горле стоял комок, дыхание вырывалось со свистом. Он смотрел на плачущую жену.
— Пойдем вниз — я расскажу тебе все, что смогу, — сказал он.
Эдди поставил чемодан с одеждой и сумку с лекарствами у двери в холле. И тут вспомнил, вернее, услышал голос покойной матери: она умерла много лет назад, но часто являлась его воображению, давая всевозможные советы.
«Ты ведь знаешь, стоит тебе промочить ноги, и у тебя обязательно насморк. Ты не такой, как все, Эдди. У тебя очень слабый организм. Тебе надо быть осмотрительнее. Вот почему, когда идет дождь, не забудь надеть калоши». 
В Дерри всегда было много дождей.
Эдди открыл дверь чулана в холле, снял с крючка полиэтиленовый пакет, вынул из него калоши и положил в чемодан с одеждой.
«Вот умница, Эдди». 
Они спустились в гостиную и стали смотреть телевизор, но тут он что-то забарахлил. Эдди подошел к телевизору, нажал кнопку, уменьшил экран: он был такой большой, что Фримен Макнил походил на огромное привидение. Эдди снял телефонную трубку и заказал такси. Диспетчер ответил, что такси подъедет через четверть часа.
— Ничего страшного, — сказал Эдди.
Он положил трубку и схватил аспиратор: он лежал на крышке дорогого проигрывателя компакт-дисков системы «Сони». «Я потратил тысячу пятьсот долларов на эту новейшую систему, чтобы Мира слышала каждую драгоценную ноту своего любимого Барри Манилова из сборника «Лучшие хиты»,  — подумал Эдди и покраснел от стыда. Это было неправдой, и кто, как не Эдди, это отлично знал. Мира с не меньшим удовольствием слушала бы свои старые, запиленные пластинки, точно так же, как теперь лазерные диски; точно так же она с радостью осталась бы в своем маленьком четырехкомнатном доме в Куинси и жила бы в нем счастливо, пока оба они не постарели бы и не поседели (надо заметить, у Эдди уже давно светилась лысина). Нет, он купил эту дорогостоящую звуковую систему по той же причине, по какой когда-то купил этот приземистый каменный дом в Лонг-Айленде, дом, где каждый звук гремел точно последние две горошины в консервной банке. Он купил этот дом и систему, чтобы успокоить мать, заглушить ее тихий, испуганный, часто смущенный, но всегда неумолимый голос. Ведь таким образом можно было сказать ей: «Посмотри! Все это сделано моими руками! Я все устроил, как ты хотела. А теперь, пожалуйста, очень прошу, ради Бога, помолчи немного».  Точно актер, который изображает в пантомиме самоубийцу, нажимающего на спусковой крючок пистолета, Эдди сунул в рот аспиратор и нажал клапан. Лакричный привкус обдал его горло, запершило, и Эдди сделал глубокий вдох. Грудь вздохнула свободно, и тут он услыхал голоса призраков, далекое прошлое ожило.
«Вы разве не получали мою записку?» 
«Я получил ее, миссис Каспбрак, однако…» 
«Что же, если вы не умеете читать, уважаемый учитель физкультуры, позвольте я перескажу ее содержание вам лично. Вы готовы, мистер Блэк?» 
«Миссис Каспбрак…» 
«Слушайте, слушайте — ваше дело слушать. Вы готовы? К вашему сведению: мой Эдди не может заниматься физкультурой. Повторяю: не может! Эдди очень болезненный, слабый ребенок. Если он побежит или прыгнет…» 
«Миссис Каспбрак, у меня в кабинете лежит папка. В ней результаты последнего физического осмотра — таково требование — так предписывает инструкция. Согласно осмотру, ваш Эдди немного мал и слаб для своего возраста, но в остальном он абсолютно нормальный мальчик. Я позвонил вашему домашнему врачу, просто чтобы лишний раз подстраховаться, и врач подтвердил…» 
«Вы хотите сказать, мистер Блэк, что я лгу? Вы это хотите сказать? Вот Эдди, он стоит рядом со мной. Вы слышите, как он дышит? Вы слышите?!» 
«Мам, не надо, пожалуйста, я здоров». 
«Эдди, не говори глупостей. Я разве учила тебя говорить глупости? Не перебивай старших!» 
«Я все слышу, миссис Каспбрак. Вот ваш Эдди, однако…» 
«Слышите?! Очень хорошо! Я уж думала, может быть, вы глухой. Слышите, какое дыхание?! Словно грузовик на малой скорости ползет в гору. И если это не астма, то тогда…» 
«Мама, я сейчас…» 
«Успокойся, Эдди! Не перебивай меня. Если это не астма, мистер Блэк, то тогда я королева Елизавета». 
«Миссис Каспбрак, Эдди отлично чувствует себя на уроках физкультуры. Они ему очень нравятся. Он очень любит играть в разные игры и бегает довольно быстро. Когда я говорил с доктором Бейсоном, он завел разговор о психосоматике. Интересно, рассматривали вы такую возможность, что…» 
«Что мой сын псих?! Не в своем уме ?!» 
«Нет, но…» 
«Эдди болезненный слабый ребенок». 
«Миссис Каспбрак, доктор Бейсон подтвердил, что он не нашел никаких, так сказать…» 
«Физических отклонений», — закончил про себя эту фразу Эдди. Воспоминание об этом унизительном разговоре, имевшем место в спортивном зале деррийской начальной школы, когда его мать кричала на учителя физкультуры, а он, Эдди, съежившись, тяжело дыша, стоял рядом с ней, меж тем как другие дети, столпившись под баскетбольной корзиной, смотрели на него во все глаза, — воспоминание это впервые за многие годы вернулось к нему этим вечером. Он знал, что после звонка Майка Хэнлона будут и другие воспоминания, еще страшней и тяжелей. Они теснились в его сознании, как рвущиеся в магазин покупатели, угодившие в дверях в живую пробку. Но скоро они прорвутся и хлынут. Эдди в этом нисколько не сомневался. И с чем они встретятся, столкнутся? Что он имеет? Здравый рассудок? Возможно. Нет, все раскупится, все разойдется подчистую.
«Никаких физических отклонений», — повторил он, глубоко вздохнул, поежился и сунул аспиратор в карман.
— Эдди, — сказала Мира, — прошу тебя, пожалуйста.  Объясни, что происходит.
На ее полных круглых щеках светилась дорожка — следы от слез. Мира то и дело нервно скрещивала на груди руки, и они сплетались, как тела двух розовых поросят, затеявших игру. Как-то, незадолго до того, как сделать Мире предложение, Эдди принял от нее подарок: ее фотографию. Он поставил ее рядом с фотографией матери — мать умерла от острой сердечной недостаточности в возрасте шестидесяти четырех лет. В год своей смерти она весила более четырехсот фунтов — четыреста шесть, если быть точным. К тому времени она достигла ужасающих размеров и представляла собой какое-то нагромождение округлостей: груди, живота, зада; вершиной этой горы было бледное, одутловатое лицо с вечно встревоженным выражением. Но фотография матери, которая стояла рядом с фотографией Миры, была сделана в 1944 году, за два года до рождения Эдди. («Ты очень болезненный, слабенький,  — прошептал ему на ухо призрак матери. — Сколько раз мы были просто в отчаянии, боялись, что ты умрешь…») 
В 1944 году мать его была относительно стройной женщиной и весила всего сто восемьдесят фунтов.
Он смотрел на обе фотографии, переводя взгляд с матери на Миру, с Миры на мать, и прибегнул к их сравнению потому, что отчаянно боялся кровосмесительного брака.
Они могли бы быть сестрами — до того удивительно они похожи.
Он смотрел на две почти что идентичные фотографии и давал себе слово никогда не совершать этого безумства. Он знал, что на работе уже отпускают шутки в его адрес, но сослуживцы не знали и половины того, что знал он. Шутки и шпильки он стерпит, но хочет ли он стать клоуном в этом поистине фрейдистском цирке? Нет, ни за что. Он порвет все отношения с Мирой. Он расстанется с ней по-хорошему, тихо-мирно, ведь она всегда была так добра к нему, так мила: у нее было меньше опыта с мужчинами, чем у него с женщинами. А потом, когда она наконец скроется с его горизонта, он, быть может, научится играть в теннис — он уже давно подумывал брать уроки.
«Эдди отлично чувствует себя на уроках физкультуры. Они ему очень нравятся». 
А в ооновской гостинице «Плаза» функционировал клуб любителей пула, Эдди обожал бильярд.
«Эдди любит играть в разные игры». 
…не говоря уж о Центре Здоровья, который открылся на 3-й авеню, напротив гаражей.
«Когда вас нет рядом с ним, он бегает довольно быстро. Эдди очень хорошо бегает, когда никто не внушает ему, какой он болезненный. И я вижу по его лицу, миссис Каспбрак, что даже теперь, в возрасте девяти лет, Эдди знает, что самое большое удовольствие, которое он может себе доставить, это побежать туда, куда вы, миссис Каспбрак, ему категорически запрещаете». 
Но в конечном счете он все-таки женился на Мире. В конечном счете привычный образ жизни, старые привычки взяли верх. Дом — это такое место, где стоит только появиться, тебя сразу сажают на цепь, чтобы ты не ушел, куда не надо. Да, он мог бы одолеть этот призрак матери. Это было далеко не просто, но Эдди был уверен, что он смог бы это сделать, если бы это было все, что от него требовалось. В конечном счете лишила его независимости именно Мира, склонив чашу весов в свою пользу. Она лишила его свободы благодаря своей заботливости и внимательности; она буквально пригвоздила его и сковала цепями нежности. Мире, как и матери Эдди, удалось раскусить его характер. Она заглянула в его душу так глубоко, как никто другой: итак, по причине своей болезненности он тем более нуждается во внимании и уходе, но у него порой возникают мысли, будто он вовсе никакой не болезненный и не нуждается в уходе. Эдди нужно оградить от всяких, пусть даже смутных поползновений к решительным шагам.
В дождливые дни Мира всегда доставала из чулана полиэтиленовый пакет с калошами и клала их под вешалкой рядом с дверью. Каждое утро за завтраком подле его тарелки с поджаренными без масла гренками стояло блюдо, которое с первого беглого взгляда можно было принять за подслащенный поп-корн для детей, но при внимательном рассмотрении в этом блюде был целый спектр витаминов (большинство из них лежало у него в сумке). Подобно матери, Мира понимала каждое движение его души, и у Эдди не оставалось никаких шансов.
Еще будучи молодым неженатым мужчиной, Эдди трижды уходил от матери и всякий раз возвращался домой. Мать умерла в своей квартире, в холле, полностью забаррикадировав своим грузным телом входную дверь, соседи, услыхав тяжелый стук, вызвали «скорую», и подоспевшей бригаде пришлось ломать дверь между кухней и лестничной клеткой. Четыре года спустя после смерти матери Эдди вернулся домой в четвертый и последний раз. По крайней мере, он сам так считал, что больше он уходить из дома не будет. «И снова дома, тра-ля-ля-ля, а дома Мира, большая свинья». Конечно, она была большая свинья, зато такая милая, добрая, и Эдди любил ее; у него не было никакой возможности проявить свою хитрость и независимость. Мира приворожила его, загипнотизировав своим всепонимающим взглядом мудрой змеи.
«Теперь никаких скитаний, из дома ни на шаг»,  — подумал он тогда.
«Но может быть, я ошибался,  — подумал он теперь. — Может, это вовсе не дом родной и никогда им не был. Может, настоящий дом там, куда мне сегодня придется поехать? Дом — это такое место, где в конечном счете придется столкнуться лицом к лицу в темноте с нечто таким, чему нет названия». 
Эдди беспомощно вздрогнул всем телом: как будто вышел на улицу без калош и продрог до костей, простудился.
— Эдди, пожалуйста. 
Мира снова заплакала. Слезы были ее последним средством защиты, как когда-то у его матери: этаким оружием паралитического свойства, воздействующим на доброту и нежность, поражающим любую броню. Впрочем, Эдди редко облачался в броню перед кем бы то ни было; похоже, броня была не для его плеч.
Для матери слезы были не просто средством защиты, они служили оружием. Мира же редко использовала слезы столь циничным образом. Однако как бы то ни было, цинично или не цинично, сейчас она пытается использовать их именно так… и похоже, вот-вот преуспеет в своих целях. Эдди это заметил.
Но теперь он не мог допустить, чтобы жена опять взяла над ним верх. Проще простого предаваться печальным мыслям, как одиноко будет сидеть в поезде, идущем в Бостон во мраке ночи, когда чемодан покоится на верхней полке, а сумка с лекарствами от всех недугов лежит на полу между ног, меж тем как в груди нарастает с каждой минутою страх и ты начинаешь дрожать от этого страха. Проще простого позволить Мире увести себя в спальню и принимать от нее знаки любви: таблетки аспирина и спиртовые растирания. Позволить ей уложить себя в постель, где они могли бы заняться любовью, а могли бы обойтись и без этого.
Но он обещал. Дал слово.
— Подумай, Мира, — сказал Эдди, намеренно придав своему голосу сухость и жесткость.
Она устремила на него взгляд: в ее влажных беззащитных глазах был ужас.
«Надо попытаться ей объяснить, — подумал он, — объяснить по мере возможности. Мол, звонил Майк Хэнлон, сказал, что все началось опять. Высказать догадку-предположение, что приедет не он один, а и все остальные».
Однако то, что сорвалось с языка, оказалось куда более прозаичным:
— Утром первым делом сходи на почту. Поговори с Филом. Скажи ему, что мне пришлось срочно уехать и что ты повезешь Пасино…
— Эдди, но я никак не могу, — зарыдала Мира. — Он знаменитость, звезда. Если я собьюсь с пути, заблужусь, он накричит на меня. Я уверена, что накричит. Они все кричат на шоферов, когда те сбиваются с пути… Я заплачу… Может случиться авария… Наверняка случится. Эдди… Эдди… Тебе надо остаться дома!
— Ради Бога, замолчи сейчас же! 
Мира вздрогнула от его голоса, она обиделась, между тем Эдди схватил аспиратор, но не решался воспользоваться им по назначению. Мира усмотрела бы в этом слабость с его стороны и могла использовать это против него.
«Господи, если ты видишь меня в эту минуту, пожалуйста, поверь, что я искренне не хочу обижать Миру. Я не хочу сделать ей больно. Я не хочу никакого насилия. Но я обещал, скрепил свою клятву кровью. Пожалуйста, помоги мне, а то ведь мне придется прибегнуть…» 
— Так противно, когда ты кричишь на меня, Эдди, — прошептала Мира.
— Мне самому противно, когда приходится это делать, — сказал он, и при этих словах Мира вздрогнула всем телом.
«Что ты несешь, Эдди! Ты снова ее обидел. Лучше стукнул бы пару раз. И то, поди, будет милосердней. Да и хлопот меньше». 
И тут он зримо представил себе лицо Генри Бауэрса; быть может, на этот образ его навела мысль о рукоприкладстве. Впервые за долгие годы он вспомнил Бауэрса, и это воспоминание отнюдь не успокоило его мысли. Скорее наоборот.
Эдди закрыл глаза, выждал секунду и снова открыл их.
— Ты не заблудишься, — сказал он, — Пасино не будет на тебя кричать. Он человек очень любезный, он все понимает.
Эдди ни разу в жизни не возил Пасино, но он утешал себя мыслью, что, по крайней мере, если следовать среднеарифметическому правилу, его ложь выглядит вполне убедительной: согласно расхожему мифу, знаменитости в большинстве своем люди дерьмовые, но Эдди возил их немало и знал, что это обычно далеко не так.
Конечно, были исключения из общего правила, и в большинстве случаев эти исключения были на редкость безобразны внешне. Болея душой за Миру, он горячо надеялся, что Пасино окажется терпимым, покладистым человеком.
— В самом деле? — робко спросила она.
— Да, он человек приятный.
— Откуда ты знаешь?
— Его возил пару раз Диметриос, когда работал в «Манхэттон Лимузин», — бойко отвечал Эдди. — Он говорит, что Пасино всегда дает чаевых не меньше пятидесяти долларов.
— Мне наплевать. Пусть даже он даст мне пятьдесят центов — только бы он не повышал на меня голоса.
— Мира, все очень просто. Дело-то плевое. Во-первых, завтра в семь вечера возьми в Сейнт-Рейджисе «пикап» и отвези Пасино в компанию Эй-би-си. Там они записывают по новой последний акт пьесы, в которой играет Пасино. «Американский бизон», — кажется, так она называется. Во-вторых, около одиннадцати отвези его обратно в Сейнт-Рейджис. В-третьих, вернешься в гараж, поставишь машину и подпишешь путевой лист.
— И все?
— Все. Ты можешь сделать это с закрытыми глазами, стоя на голове, Мирти.
Обычно она хихикала при упоминании своего ласково-уменьшительного имени, но сейчас только взглянула на Эдди с серьезностью ребенка, которому сделали больно.
— А что если он не захочет возвращаться в гостиницу, а попросит отвезти его куда-нибудь в ресторан пообедать? Или в бар, или куда-нибудь на танцы?
— Не думаю, что он этого захочет. Ну а если захочет, отвези его. Если увидишь, что он собирается кутить всю ночь, можешь после полуночи позвонить Филу Томасу по радиотелефону. К тому времени он найдет тебе водителя-сменщика. Будь у меня на примете свободный водитель, я бы ни за что не стал вовлекать тебя в это дело, но у меня двое ребят болеют. Диметриос в отпуске, а остальные разобраны: срочные заказы. К часу ночи спокойненько ляжешь в свою постельку спать, Мирта. В час ночи, самое позднее. Будь спок.
Она не засмеялась и после этого «будь спок».
Эдди кашлянул и наклонился вперед, уперев локти в колени. И тут призрак матери ему прошептал: «Не сиди так, Эдди. Это вредно для твоей осанки, и легкие плохо дышат, у тебя очень слабые легкие». 
Он снова выпрямился на стуле, едва сознавая, что делает.
— Последний раз сажусь за баранку, — почти простонала Мира. — За последние два года я превратилась в лошадь,  форма уже не лезет.
— Последний раз, клянусь тебе.
— А кто тебе звонил, Эдди?
В это мгновение, как по сигналу, по стене пробежал свет фар, раздался гудок: к дому подъехало такси. Эдди почувствовал несказанное облегчение. Целых пятнадцать минут они обсуждали Пасино, вместо того чтобы говорить о Дерри, Майке Хэнлоне и Генри Бауэрсе. Хорошо, что так. Хорошо для Миры и для него тоже. Он не хотел думать и говорить об этом. Скажет только в самом крайнем случае.
Эдди встал.
— Такси. За мной.
Мира поднялась так порывисто, что зацепилась за что-то подолом платья и стала падать. Эдди подхватил ее, но чуть не уронил: Мира была тяжелее его на сто фунтов.
Она опять заревела.
— Эдди, ты должен  мне все рассказать.
— Не могу. Нет времени.
— Раньше ты от меня никогда ничего не скрывал, — плача сказала она.
— А я ничего не скрываю. Правда! Я сейчас не помню все по порядку. Во всяком случае, все спуталось. Позвонил, спрашиваешь, кто? Друг позвонил. Старый друг. Он…
— Ты заболеешь, — в отчаянии проговорила она, идя за ним следом к входной двери. — Вот увидишь, ты заболеешь. Можно я поеду с тобой? Пожалуйста, Эдди. Я буду за тобой ухаживать. Пасино может взять такси или еще что-нибудь придумает. Ничего, переживет. Что ты на это скажешь? Можно?
Голос у нее сорвался, в нем появилась какая-то судорожность, и, к ужасу Эдди, она все больше и больше напоминала ему мать в последние месяцы ее жизни — старую, обрюзгшую, обезумевшую мать.
— Я буду растирать тебе спину и следить, чтобы ты принимал лекарства… Я буду… тебе помогать. Я буду молчать, если ты этого хочешь, но я прошу, расскажи, расскажи мне все. Я очень тебя прошу.
Эдди широким шагом двигался по коридору в сторону входной двери, он шел вслепую, нагнув голову, точно навстречу дул сильный ветер. В его дыхании снова послышались хрипы; когда он взял с пола чемодан и сумку, ему показалось, будто они весят килограммов по сорок. Он почувствовал прикосновение пухлых розовых рук Миры. Они блуждали по его рукам в беспомощном желании не пустить его, удержать, но движения ее были легки, не грубы. Мира пыталась его растрогать слезами участия, тревоги и заботы. Пыталась удержать его подле себя.
«Этак я не успею»,  — подумал он в отчаянии. Его астма разыгралась как никогда, даже в детстве не было такого приступа.
Он потянулся к ручке двери, но она, казалось, от него ускользала, отступая в черноту ночи.
— Если ты останешься, я приготовлю тебе кофе со сливочными пирожными, — причитала Мира. — Будем есть кукурузные хлопья… А на обед будет твоя любимая индюшка… Хочешь, я приготовлю ее на завтрак? Хочешь, прямо сейчас начну готовить? С подливкой из гусиных потрохов… Эдди, пожалуйста, я так боюсь за тебя. Ты меня так пугаешь. 
Мира схватила мужа за воротник и притянула к себе, словно дюжий полицейский, хватающий подозрительного субъекта при попытке к бегству. Чувствуя, как убывают у него силы, Эдди тем не менее рвался вперед… и когда он уже совершенно обессилел и утратил способность сопротивляться, он вдруг почувствовал, что Мира отпустила его.
Вновь раздалось рыдание, на сей раз последнее.
Пальцы его сомкнулись на ручке двери — от нее исходила блаженная прохлада. Эдди открыл дверь и увидел такси с шашечками — оно было точно посланец из страны здравого смысла. Ночное небо было безоблачным. Ярко мерцали звезды.
Со свистом и хрипом в горле Эдди обернулся к Мире.
— Ты должна понять, это не моя блажь и прихоть, — сказал он. — Если бы у меня был выбор — хоть какой-нибудь выбор, я бы ни за что не поехал. Пожалуйста, пойми это, Мирти. Я уезжаю, но я вернусь.
О Боже, и это неправда!
— Когда? Ты надолго?
— На неделю. Максимум дней на десять.
— На неделю?! — завопила она, хватаясь за грудь, как оперная певица в дурной постановке. — На неделю! На десять дней! Не уезжай. Пожалуйста, Эдди. Прошу-у-у тебя.
— Перестань, Мирти. Хорошо? Да перестань ты.
Удивительно, она и впрямь перестала плакать — лишь смотрела своими заплаканными глазами с покрасневшими веками. Она не сердилась на него, нет, но ее охватил ужас при мысли, что станет с Эдди и что станет с ней самой; и быть может, впервые за долгие годы, что он знал Миру, Эдди почувствовал, что может любить жену, не опасаясь никаких эксцессов с ее стороны. Оттого ли, что он теперь уезжает? По-видимому, да… А впрочем, он может не сомневаться. Он абсолютно уверен, что это так. У него было такое чувство, будто на него нацелили телескоп, но смотрели в него с обратной стороны.
Но может быть, это и хорошо. О чем это он думал? Ах да, он наконец пришел к выводу, что может спокойно и безболезненно любить Миру. Хотя она очень походила на его молодую мать. И даже несмотря на то, что она ела в постели шоколадные пирожные с орехами, одновременно смотря по телевизору свои любимые передачи, и крошки от пирожного всегда летели в его сторону; даже несмотря на то, что она была не очень умна; даже несмотря на то, что она убирала его лекарства в аптечку, потому что свои хранила в холодильнике.
А может быть, оттого…
Неужели Мира…
Эти и другие неясные предположения не выходили у него из головы во время их совместной жизни, в которой столь причудливым образом смешались его роли: сына, любовника, мужа. Сейчас, перед тем как ступить за порог дома, казалось бы, навсегда, Эдди пришло на ум новое предположение, как будто его коснулось крыло огромной птицы.
Неужели Мира, непонятно почему, боится еще больше,  чем он? Ведь боялась же его мать.
И тотчас из подсознания зловещей ракетой вспыхнуло другое воспоминание о Дерри. В центре города на Сентер-стрит был обувной магазин «Туфли-лодочки». Однажды они пошли туда с матерью; ему, по-видимому, было лет пять, от силы шесть.
Мать велела ему вести себя хорошо и посидеть тихонько на стуле, пока она будет выбирать туфли-лодочки в подарок на какую-то свадьбу. Эдди действительно сидел очень тихо, пока мать беседовала с продавцом мистером Гарднером, но нельзя забывать, что ему было всего пять лет (может быть, шесть); после того как мать забраковала третью пару, которую предложил ей мистер Гарднер, Эдди, томясь от скуки, направился в дальний угол, где его явно заинтересовал один предмет. Поначалу Эдди подумал, что это какой-то огромный, перевернутый вверх тормашками автомобиль. Но когда он подошел поближе, то увидел, что это какой-то письменный стол. О, это был самый нелепый письменный стол, каких он ни разу еще не видел. Он был такой узкий! Сделанный из блестящего полированного дерева с множеством кривых инкрустированных линий. Чтобы сесть за него, надо было подняться по небольшой лесенке с тремя ступеньками. Эдди поднялся по ней и увидел, что под столом, если это был стол, виднеется какая-то щель, а на самом столе сбоку — кнопка. Но самое потрясающее: наверху виднелось нечто похожее на телескоп, какой он видел в одном мультфильме.
Эдди спустился, обошел странное сооружение с другой стороны и увидел табличку. Он прочел ее вслух, шепотом, каждое слово раздельно.

НЕ ПОДХОДЯТ БОТИНКИ?
ЖМУТ ТУФЛИ? ПРОВЕРЬТЕ И УБЕДИТЕСЬ САМИ.

Эдди снова обогнул странное сооружение, поднялся по трем ступенькам на небольшую платформу и просунул ногу в щель. Интересно, подходят ли ему его ботинки? Эдди не мог ответить на этот вопрос, но его одолевало желание немедленно проверить и убедиться. Он просунул лицо в предохранительную маску и большим пальцем нажал на кнопку. Перед глазами вспыхнул зеленый свет. Эдди посмотрел и ахнул. Он увидел ботинок, наполненный зеленым дымом, а в ботинке плавала какая-то нога. Эдди пошевелил пальцами на своей ноге и увидел, что пальцы, которые были у него перед глазами, тоже зашевелились. Это были и впрямь его пальцы, как он и предполагал. И тут до него дошло, что он видит не просто пальцы, а кости,  свои кости. Кости на ноге.  Он скрестил большой с соседним пальцем на правой ноге, но они были не белого, а зеленого цвета, как ягоды крыжовника. Эдди увидел…
Но тут мать пронзительно завизжала. Ее панический крик прорезал тишину обувного магазина, точно лезвие жатки или шаровая молния. Эдди испуганно дернулся, высвободил лицо из предохранительной маски: мать в одних чулках, как паровоз, неслась к нему, платье ее раздувалось по ветру. По дороге она опрокинула стул с какими-то измерительными приборами. Грудь у нее вздымалась. Алый рот, застывший буквой «О», изображал ужас. Эдди повернулся, наблюдая за ее стремительными перемещениями.
— Эдди, слезай оттуда!  — закричала мать. — Слезай немедленно. Ты себе так рак заработаешь! Слезай, слышишь, Эдди! Эдди-и-и! 
Эдди попятился, как будто машина, за которой он стоял, вдруг докрасна накалилась. В панической спешке он совершенно забыл про лестницу. Его каблуки свесились с верхней ступеньки, накренились — и он медленно отшатнулся назад, отчаянно махая руками, чтобы удержать зыбкое равновесие. И разве у него тогда не мелькнула эта поистине безумная мысль: «Сейчас я упаду. Упаду и на себе узнаю, что значит стукнуться затылком о пол с высоты. Боже, сохрани меня…» 
Или в угоду своим соображениям он, повзрослевший, додумывает сейчас за себя в детстве, когда сознание ребенка распирает от смутных догадок и полуосознанных образов (образов, которые теряют свой смысл — до того они ярки)?
Как бы то ни было, вопрос это спорный. Эдди не упал с лестницы. Матушка подоспела как раз вовремя. Она схватила его, точнее сказать, подхватила. Эдди расплакался, но не упал.
Все, кто был в магазине, пялили на них глаза. Это Эдди хорошо запомнил. Он запомнил, как мистер Гарднер поднял с пола упавший измерительный прибор, проверил на нем какие-то приспособления, чтобы убедиться, не пострадали ли они при падении, между тем другой продавец поднял стул и с гримасой отвращения отряхнул от пыли рукава, после чего лицо его вновь приняло безучастное выражение. Но ярче всего в памяти Эдди запечатлелась влажная щека матери, горячее дыхание изо рта и какой-то кислый запах. Он не забыл, как она шептала ему на ухо: «Никогда  этого больше не делай! Слышишь?! Никогда».  Эти слова мать неизменно твердила как заклинание, чтобы отвратить от сына беду. То же самое в жаркий и душный летний день годом раньше твердила она, обнаружив, что няня повела Эдди в деррийский парк в бассейн. Это было в ту пору, когда страсти вокруг полиомиелита, вспышка которого наблюдалась в начале пятидесятых годов, только-только начали успокаиваться.
Она вытащила его из обувного магазина, крича продавцам, что отдаст их под суд, если что-нибудь вдруг случится с ее мальчиком. Все это утро на глаза его то и дело навертывались слезы — слезы ужаса, а приступ астмы был как никогда мучителен. Ночью Эдди несколько часов не смыкал глаз, размышляя о том, что такое рак, хуже ли он, чем полиомиелит, сколько времени продолжались бы его страдания перед смертью и насколько они были бы мучительны. И еще он думал о том, попадет ли он после смерти в ад или нет.
Угроза эта была весьма серьезной, он это знал. Мать была ужасно напугана. От нее он и узнал про ад.
Ужас был беспределен.
— Мирти, — сказал он, перенесясь через пучину времени. — Поцелуй меня, пожалуйста.
Мирти поцеловала его и обняла так крепко, что у него захрустели кости. «Если бы мы были в воде,  — подумал он, — она бы меня утопила и сама пошла бы на дно вместе со мной». 
— Не бойся, — прошептал он ей на ухо.
— У меня не получается,  — запричитала она.
— Я знаю, — ответил он и тут же заметил: приступ астмы у него прошел, хотя Мира и обнимала его так, что едва не сломала ему ребра. Свистящее дыхание сменилось ровным. — Я знаю, Мирти, — повторил он.
— Ты позвонишь? — дрожащим голосом спросила Мира.
— Если смогу.
— Эдди, пожалуйста, скажи мне, что случилось.
А что если и впрямь рассказать? Только успокоит ли ее этот рассказ?
«Мирти, сегодня вечером мне позвонил Майк Хэнлон. Мы говорили совсем недолго, и весь наш разговор сводился к двум вещам. «Все повторяется», — сказал Майк. И спросил у меня: «Ты приедешь?» А сейчас, Мирти, меня всего лихорадит, только этот жар нельзя унять аспирином. У меня слабое дыхание, но этот чертов аспиратор тут не поможет, потому что мне не хватает дыхания не в горле, не в легких, а в сердце. Я вернусь, если смогу, Мирти, но у меня сейчас такое чувство, будто я стою у устья старой шахты, в воронке, которая вот-вот обрушится. Стою и прощаюсь с этим миром». 
О Боже! Да, конечно, очень бы это ее успокоило.
— Нет, — сказал Эдди, — кажется, я не могу тебе это объяснить.
И не успела она что-либо произнести в ответ, не успела она приняться за свое («Эдди, вылезай из такси! Ты так себе заработаешь рак!»),  Эдди стремительно оторвался от Миры и бросился бегом к такси.
Когда машина задом выезжала на улицу, Мира стояла в дверях дома; когда они поехали в город, она по-прежнему стояла у порога — огромный черный силуэт, обрисованный сочившимся из окон светом. Эдди помахал; ему показалось, что Мира подняла руку, чтобы помахать в ответ.
— Куда поедем на ночь глядя? — спросил таксист.
— В Пен-Стейшн, — отозвался Эдди, с облегчением нащупывая аспиратор. Астма утихла, лишь только изредка давали о себе знать бронхи. Эдди почувствовал, что он почти выздоровел.
Но спустя четыре часа ему потребовался аспиратор как никогда прежде. Спазматическая боль вывела его из легкой дремоты, он дернулся, да так, что какой-то тип в деловом костюме, сидевший напротив, опустил газету и посмотрел на него с выражением недоумения и любопытства.
«Я вернулась!  — злорадно закричала астма. — Я вернулась и не знаю, что теперь с тобой сделаю, может быть, даже возьму и убью тебя. А почему бы и нет? Так или иначе, должна я когда-нибудь отправить тебя в могилу? Не в бирюльки же мне с тобой играть!» 
Грудь у Эдди начала вздыматься. Он стал охлопывать себя в поисках аспиратора, нашел его, нацелил себе в горло и пустил струю из пульверизатора. Затем, съежившись, откинулся на спинку высокого дорожного кресла в ожидании, что приступ спадет, и все думал про сон, от которого он проснулся. Сон? Если бы только сон. Эдди боялся, что это скорее воспоминание, чем сон. Ему снился такой же зеленый свет, как тогда на экране рентгеновской установки, что стояла в обувном магазине. Эдди Каспбрак, совсем еще мальчик, кричал во весь голос в каких-то подземных туннелях, а за ним по пятам бежал отвратительный прокаженный, обдавая его смрадным запахом. Он бежал и бежал…
«Бегает ваш сын довольно быстро», — говорил матери учитель физкультуры. И во сне, убегая от прокаженного, Эдди бежал фантастически быстро;  в этом сне ему было одиннадцать лет. Он уловил какое-то тление, дыхание смерти — то был трупный запах. Кто-то чиркнул спичкой, и Эдди увидел разлагающееся лицо Патрика Хокстеттера, мальчика, пропавшего в июле 1958 года; в щеках его кишели черви, они вползали и выползали, но всего ужасней был удушливый запах, исходящий изнутри  Патрика Хокстеттера. В этом сне — все-таки это было воспоминание — Эдди увидел рядом с трупом Патрика два школьных учебника, разбухших от влаги и покрывшихся зеленой плесенью: «Дороги света»  и «Знакомство с нашей Америкой».  Они пришли в негодность из-за гадкой сырости, какая стояла в туннеле.
«Как я провел летние каникулы» — сочинение Патрика Хокстеттера: «Я умер и провел лето в туннеле. Мои учебники обросли плесенью и безобразно разбухли».
Эдди открыл рот и хотел закричать, но в это мгновение корявые пальцы прокаженного вцепились ему в щеку, разодрали рот и влезли туда. Эдди резко откачнулся назад и проснулся. Оказалось, что он не в канализационной трубе, а в головном плацкартном вагоне поезда фирмы «Амтрэк», следующего через Род-Айленд в Дерри. Была глубокая ночь, в небе сияла полная луна.
Пассажир по другую сторону прохода долго не решался обратиться к нему, почти уже передумал, но потом все же спросил:
— Вам плохо, сэр?
— Нет, я здоров. Все в порядке, — отвечал Эдди. — Просто приснился кошмар. Да вот еще астма разыгралась.
— Понятно, — сказал пассажир и снова закрылся газетой. Эдди заметил, что он читает газету, которую мать иногда называла «Юдо-Йорк Таймс». 
Эдди посмотрел в окно на сонный ночной пейзаж, освещенный, как в сказке, огромной луной. Мимо то и дело проносились дома, иногда скопление домов, погруженных во мрак, лишь кое-где светились огни. Но по сравнению с сиянием призрачной луны они казались жалкой насмешкой, жалким подобием света — до того они были крошечны.
Ему почудилось вдруг, будто луна что-то сказала. Генри Бауэрс! Вот был шизоид!  Да, интересно, где теперь Генри Бауэрс? Что с ним сталось? Умер? В тюрьме? Кочует по степным просторам в Центральных штатах подобно неизлечимому вирусу и, может быть, убивает проезжих, имевших глупость остановиться и подсадить его, убивает, чтобы переложить какой-нибудь жалкий доллар из их бумажника в свой? Вполне возможно. А может, торчит где-нибудь в психушке. Смотрит сейчас на луну, что-то бормочет ей и слушает ответы, которые понятны только ему одному?
Это, пожалуй, всего вероятней, подумал Эдди. Он поежился от ночного холода. «Наконец вспоминаю детство,  — подумал он. — Вспоминаю теперь, как я провел лето в том туманном, далеком, напрочь забытом 1958 году».  Он поймал себя на мысли, что может точно восстановить почти любую сцену из того времени, какую угодно, но это ему меньше всего хотелось.
«О Боже, если бы только я мог снова забыть обо всем этом». 
Он прислонился лбом к грязному стеклу окна, держа в руке аспиратор, точно культовый предмет древней цивилизации, и стал смотреть, как за окном расходится темнота.
«Еду на север,  — подумал он, но тут же осекся. — Нет, не на север я еду. Ведь это не поезд, а машина времени. Не на север я еду, а вспять, в прошлое». 
Ему почудилось, будто луна опять что-то пробормотала.
Эдди Каспбрак стиснул в руке аспиратор, голова у него пошла кругом, и он закрыл глаза.

5
БЕВЕРЛИ РОУГАН ПОЛУЧАЕТ ПОРКУ

Том уже засыпал, когда зазвонил телефон. Он привстал в постели и уже потянулся к трубке, но тут почувствовал, что к его плечу прижался сосок Беверли: она опередила его и первой взяла трубку. Том откинулся головой на подушку, тупо соображая, кто бы это мог звонить ему среди ночи по домашнему телефону, которого нет в справочнике. Он услышал, как Беверли сказала «Алло», и снова погрузился в дрему.
Затем до него донеслось резкое, вопросительное: «Что-что?», и он снова открыл глаза. Когда он попытался привстать, телефонный шнур задел его толстый мясистый затылок.
— Убери с меня эту фиговину, Беверли, — сказал Том.
Она быстро вскочила с постели и обошла кровать с другой стороны, держа шнур. Волосы у Беверли были темно-рыжего цвета, ниспадающие естественными локонами на ночную сорочку. Они доходили ей до талии. Волосы шлюхи. Она даже не раскрыла глаза, чтобы посмотреть, какое у него настроение, и Тому Роугану это не понравилось. Он встал — началась головная боль. Наверное, уже давно болит, но когда спишь, вроде не чувствуешь.
Он направился в ванную, в туалет, помочился, затем решил, что раз уж он встал, хорошо бы выпить еще пива, чтобы хоть немного опохмелиться.
Проходя в белых боксерских трусах, свисающих под толстым животом точно паруса, Том через спальню двинулся на лестницу. Он больше походил на громилу, чем на президента и главного управляющего компании «Модели Беверли».
— Если это стерва Лесли, скажи, чтобы шла к черту и дала нам поспать спокойно, — обернувшись, прокричал он сердито.
Беверли вскинула на мужа глаза и помотала головой, давая понять, что это не Лесли, затем снова уткнулась в трубку. Том почувствовал, как у него напряглись на затылке мускулы. Его попросту отфутболили! И кто! Миледи, сучка. Похоже, назревает конфликт. Надо устроить ей краткосрочные курсы усовершенствования — показать, кто здесь хозяин. Иногда Беверли надо вправлять мозги. Она никогда не понимает с первого раза.
Том спустился на первый этаж и прошел по коридору на кухню. По рассеянности он сел на стул одной половинкой зада, чуть не упал, наконец открыл холодильник, пошарил в нем. Но ничего алкогольного не оказалось, если не считать остатков коктейля с водкой «Романофф». Все пиво было выпито. Даже заначка — канистра, которую он хранил в глубине холодильника (точно так же, как всегда держал на всякий пожарный случай двадцатидолларовую банкноту в водительских правах), и та как будто сквозь землю провалилась. Игра сегодня тоже не клеилась — четырнадцать подач и все без толку. «Белые носки» проиграли. Паршивый год.
Том перевел взгляд на бутылки спиртного, что стояли в застекленном шкафчике под кухонным баром. На мгновение он представил, как наливает виски на кубик льда. Подумал-подумал и, поежившись, направился вниз по лестнице: он знал, что если принять еще дозу, то голова не выдержит. Он взглянул на старинные часы с маятником, стоявшие внизу у лестницы. Было уже за полночь.
Это ничуть не улучшило его настроение, которое даже в хорошие времена было весьма неровным.
Сознательно замедляя шаги, он поднялся по лестнице; он знал, как тяжело стучит у него сердце: ка-бум, ка-бум, ка-бум. Том обычно начинал сильно нервничать, когда удары сердца отдавали в ушах и в груди. Иногда, когда это случалось, Тому чудилось, что сердце не сжимается, а подобно большому компасу в левой стороне груди, причем стрелка его все время клонится к красной черте. Ему это совсем не нравилось, чего-чего, а этого не надо. Что ему надо, так это хорошенько выспаться.
Но его жена, тупая баба, все еще болтала по телефону.
— Я понимаю, Майк… Да… да… знаю, но…
Долгая пауза.
— Билл Денбро? — воскликнула она, и у Тома снова кольнуло в ухе. Точно ледяная игла вонзилась.
Он постоял за порогом спальни, пока у него не успокоилось дыхание. Теперь сердце заколотилось мелким трепетом, тяжелые толчки прошли. Он мельком представил себе стрелку компаса, отклонившуюся от красной черты, и усилием воли стер этот образ в сознании. В конце концов, слава Богу, он настоящий мужчина, а не тряпка. Покуда он еще в хорошей форме. Точно из стали вылит. И если Беверли надо снова вправить мозги, он с удовольствием ей вправит.
Том резко вошел в комнату, но тут передумал и остановился на полпути, слушая, как жена говорит по телефону. Его особенно не волновало, с кем и о чем она говорит, он прислушивался только к ее интонации, повышающимся и понижающимся тонам. И чувствовал, как и прежде, ярость, тупую, слепую ярость.
Они познакомились в баре в центре Чикаго четыре года назад. Разговорились легко и непринужденно: оба работали в одном здании и у них было много общих знакомых. Том состоял в рекламной компании и получал сорок две тысячи. Беверли Марш — такова была ее девичья фамилия — работала помощником дизайнера в фирме «Делия Фэшнс» и получала двенадцать тысяч. Эта фирма, которая впоследствии пробилась на Средний Запад, потрафляла вкусам молодежи: юбки, блузки, брюки от «Делия Фэшнс» хорошо продавались в так называемых магазинах молодежной моды, которые Том называл дерьмовыми. Том Роуган сразу отметил про себя две вещи: Беверли очень соблазнительна, очевидно, очень сексуальна, и при этом очень ранима. Не прошло и месяца после их знакомства, как он осознал и другое: она талантлива, удивительно талантлива. В ее рисунках платьев и блузок для повседневного пользования он усмотрел неиссякаемый источник дохода.
«Но только надо покончить с этими дерьмовыми магазинами,  — думал он, но Беверли ничего не сказал, во всяком случае, долго таил от нее эти мысли. — Никакой самодеятельности, никаких бросовых цен, бездарных выставок где-то в закутках магазина рядом с нарядами для всякой наркоты и недоумков рок-фанатов. Пусть этой мелочевкой занимается мелюзга». 
Вскоре Том понял, что Беверли представляет для него большой интерес; не успела она догадаться об этом, он уже знал про нее очень многое — именно это он и хотел. Том всю жизнь искал женщину, подобную Беверли Марш, и набросился на нее, как лев на антилопу. Нельзя сказать, чтобы ее ранимость бросалась в глаза. На вид это была роскошная женщина, стройная и в то же время с пышными формами. Бедра, правда, были не так чтобы высший класс, зато попка сводила с ума, а таких грудей Том еще никогда ни у одной женщины не встречал. Том Роуган всегда оценивал достоинства женщин по бюсту, а у высоких девушек груди, как правило, одно расстройство. Они носят тонкие сорочки, соски сводят с ума, но стоит только раздеть этих женщин, как видишь, что, кроме сосков, ничего привлекательного и нет. Груди — точно шарообразные ручки комода. «Не за что подержаться», — как говаривал когда-то однокашник Тома.
Да, Беверли была потрясающая женщина: тело как динамит, копна роскошных темно-рыжих волос. Но она была слаба, уязвима. Она словно посылала радиосигналы, принимать которые мог только он. Подметил Том и другое: Беверли много курила (хотя он почти излечил ее от вредной привычки), взгляд у нее беспокойно бегал по сторонам, она никогда не смотрела прямо в глаза своему собеседнику, взгляд ее лишь бегло касался его глаз и тотчас ускользал в сторону; ногти были опрятны, но чересчур коротки. Том подметил это при первой же встрече с Беверли. «У нее, наверно, потому такие короткие ногти,  — подумал он, — что она их грызет». 
Львы едва ли способны размышлять, во всяком случае, размышляют не так, как люди, но они видят и подмечают. И когда антилопы отходят от водопоя, настороженные затхлым запахом приближающейся смерти, львы смотрят, какая из них сбивается в конец стаи: оттого ли, что охромела, или, может быть, потому, что слабее остальных, а быть может, и оттого, что у нее менее развито чувство опасности. Возможно даже, что некоторые антилопы — и некоторые женщины — даже хотят, чтобы на них налетели и сбили с ног.
Внезапно Том услышал звук, который грубо нарушил его воспоминания, — щелкнула зажигалка.
И снова нахлынула тупая ярость. В животе появился жар, не такой уж и неприятный. Опять это курение! А сколько он ее вразумлял на этот счет, и тем не менее его уроки, его специальные семинары не пошли ей впрок. До нее всегда все слабо доходит, но хороший учитель лучше всего раскрывает свои способности с теми учениками, до кого туго доходят знания.
— Да, — говорила Беверли, — Угу. Ладно. Ага. — Она стала слушать ответ, затем рассмеялась странным дребезжащим смехом. Она никогда не смеялась так раньше.
— Сделай две вещи, раз уж ты спрашиваешь: закажи мне номер и помолись за меня. Да, хорошо. Угу… Я тоже… Спокойной ночи…
Она опускала трубку, когда вошел Том. Он хотел было взяться за дело круто, крикнуть жене, чтобы она немедленно  перестала трепаться по телефону, но тут увидел, что она умолкла. Такое уже бывало прежде, но всего раза два-три.
Беверли шла через спальню большими, стремительными шагами, белая кружевная сорочка облегала ее тело, а во рту торчала недокуренная сигарета (Боже! Как же ему было противно видеть жену с окурком в зубах!). Дым от сигареты тянулся за ее плечом тонкой белой струйкой, точно дым из трубы паровоза.
Но что удержало Тома, так это ее лицо; он хотел прикрикнуть на Беверли, но слова застыли у него в горле. Сердце качнулось — ухнуло в пропасть, Том вздрогнул от боли, убеждая себя, что он почувствовал не испуг, а удивление.
Беверли была из тех женщин, которые оживляются только тогда, когда их внутренний ритм приближается к своему пику. И каждый подобный случай, запечатленный в его памяти, был так или иначе связан с ее карьерой. Тогда перед ним представала другая женщина, совсем непохожая на ту, которую он столь хорошо изучил. Его чувствительные радары, улавливающие страх, заглушались сильными атмосферными помехами. Легко справляющаяся со своими стрессами, Беверли была в такие минуты сильной, но очень нервной, легко возбудимой, бесстрашной, но непредсказуемой.
Щеки ее зарделись румянцем, широко раскрытые глаза сверкали, в них не осталось ни тени сна. Волосы струились по плечам волнистыми локонами. Но что это такое? Ба! Никак, она достает чемодан из чулана? Чемодан?  А ведь и впрямь достает.
«Закажи мне номер. Помолись за меня». 
Что же, ей не потребуется гостиничный номер, во всяком случае, в обозримом будущем. Беверли Роуган из дома не выйдет и три или четыре дня будет питаться стоя.
Но перед тем как он, Том, преподаст ей урок, помолиться ей вовсе не помешает.
Беверли бросила чемодан в изножье кровати, подошла к комоду, открыла верхний ящик и вытянула из него две пары джинсов и две пары вельветовых брюк. Бросила их в чемодан. Вновь обернулась к комоду, сигаретный дым тянулся за ней лентой. Беверли взяла свитер, несколько теннисок и старую блузку, в которой она выглядела дурацки, однако же она положила и ее в чемодан. Человек, позвонивший ей ночью, уж во всяком случае, не ее любовник. Разговор у них шел скучный, серьезный.
Тому было в общем-то наплевать на то, кто ей звонил и куда она вздумала ехать, поскольку она все равно никуда не поедет. Вовсе не эти вопросы угнетали его мозг, отупевший и отяжелевший от огромного количества выпитого пива и хронического недосыпа.
Его бесила сигарета.
Беверли должна была выбросить все сигареты. Но она, как видно, втайне от него, мужа, припрятала несколько штук — и вот доказательство: у нее в зубах сигарета. А поскольку Беверли не замечала, что он стоит на пороге, он позволил себе удовольствие вспомнить две ночи, которые окончательно убедили его в том, что Беверли целиком в его власти.
— Я не позволю, чтобы ты курила в моем присутствии,  — сказал он Беверли, когда они как-то возвращались с вечеринки из Лейк-Фореста. — Мне приходится дышать этим дерьмом на всех вечеринках и на работе, но я не допущу, чтобы ты меня окуривала. Знаешь, на что это похоже? Я скажу тебе честно, пусть это и неприятная правда, зато откровенная. Это все равно, что тебе приходится глотать чужие сопли. 
Ему казалось, что эти слова вызовут у нее протест, пусть даже самый слабый, но Беверли лишь посмотрела на него заискивающе и робко. Голос ее прозвучал тихо и кротко. Том уловил в нем покорность.
— Хорошо, Том. 
— Тогда завязывай. 
Она уже не курила в тот вечер. И Том до конца дня пребывал в отличном расположении духа.
Спустя несколько недель, выходя из кинотеатра, она бессознательно закурила в коридоре и дымила на пути к автостоянке. Была холодная ноябрьская ночь, ветер не просто пронизывал, а пронзал, точно убийца-маньяк, все незащищенные участки тела. Том вспомнил, что ощущался даже запах озера, как это часто бывает в холодные вечера. Вязкий, отдающий рыбой и в то же время нейтральный. Он дал ей докурить сигарету. Он даже распахнул перед Беверли дверцу машины, затем сел за руль, захлопнул дверцу и окликнул жену:
— Бев!
Она вынула сигарету изо рта, недоуменно повернулась к нему, и тут он выместил свою злобу сполна — наотмашь ударил ее по щеке открытой ладонью, да так, что у него даже зачесалась кожа на руке, а Беверли откинулась головой на верх кресла. Глаза у нее расширились от удивления и боли. Она дотронулась до щеки, как бы проверяя, как ее жжет и как она окаменела.
— О-о, Том!  — вскрикнула она.
Он посмотрел на нее сузившимися зрачками, небрежно улыбнувшись: сознание у него было кристально ясным. Он наблюдал, что последует за этой пощечиной, как отреагирует на нее Бев. У него напрягся пенис, но он не придал этому значения. Эти дела он оставит на потом. А пока у него урок в школе, урок, который он должен как следует преподать. Том проиграл в уме ситуацию. Лицо Бев. Какое у нее было выражение? Сначала удивление, потом боль, а потом…
(ностальгия) 
Как будто она что-то вспомнила. Это продолжалось всего одно мгновение. Возможно, она даже сама не сознавала, что у нее промелькнуло это выражение.
Так-так. Что, интересно, она скажет? Во всяком случае, он был уверен, что она скажет:
«Ах ты, сука!» 
или: «Ну пока», 
или: «Между нами все кончено». 
Бев подняла на него обиженные ореховые глаза, наполненные слезами, и проговорила только:
— Зачем ты так?
Она попыталась еще что-то сказать, но вместо этого разрыдалась.
— Выброси окурок. 
— Что? Что ты сказал, Том? 
По ее лицу грязными струями стекала косметика. «Пускай», — думал он. Ему даже нравилось, что у нее сейчас такое лицо. Размазанное, но в этом было и что-то сексуальное. Возбуждающее.
— Сигарету! Выброси сигарету! 
До нее наконец дошло. И с осознанием пришло чувство вины.
— Я просто забыла. Понимаешь, забыла. 
— Выброси, Бев. А то я залеплю тебе еще одну оплеуху. 
Она опустила ветровое стекло и выбросила окурок. Затем повернулась к нему, бледная, испуганная, и в то же время спокойная, невозмутимая с виду.
— Как ты мог! Ты не должен меня бить. Этим наш брак не упрочишь. 
Она пыталась найти подходящий тон, как бы могла произнести эти слова взрослая женщина, но у нее ничего не получалось. В его присутствии она чувствовала себя девчонкой. Да, у него в машине сидела девчонка. Соблазнительная, сладострастная, но с неустойчивой детской психикой.
— Не могу и не должен — совершенно разные вещи, малышка,  — сказал он. Он старался придать спокойствие своему голосу, но внутри у него все пело и плясало. — Я буду решать, что упрочивает наши отношения, а что нет! И ты должна с этим смириться. Если же нет, можешь идти. Я тебя не буду задерживать. В конце концов страна у нас свободная. Что еще можно добавить? 
— Может быть, ты и так наговорил всего предостаточно,  — прошептала Беверли, и Том снова ударил ее, на сей раз сильнее. Чтобы какая-то баба утерла нос ему, Тому Роугану! Он бы залепил пощечину английской королеве, если бы она вздумала учить его уму-разуму.
Бев ударилась лицом о мягкий щиток. Рука потянулась открыть дверцу, но бессильно сорвалась. Бев лишь забилась в угол, как кролик, прижимая ладонь ко рту. Зрачки у нее расширились от испуга, в глазах застыли слезы. Том секунду-другую смотрел на нее, затем вылез из машины, зашел с другой стороны и открыл ей дверцу. Дул ноябрьский ветер, небо было черно как сажа, пахло дымом и еще озером.
— Хочешь выйти, Бев? Я видел, как ты потянулась к ручке дверцы. Что же, как видно, ты хочешь выйти. Ладно. Раз хочешь — выходи. Я тебя просил об одном деле, и ты пообещала сделать его для меня. Но не сделала. Итак, ты хочешь выйти. Ну! Вылезай. Какого черта лысого ты сидишь! Выходи, если хочешь выйти! 
— Нет,  — прошептала она.
— Что? Не слышу! 
— Я не хочу выходить,  — проговорила она громче.
— Что? От этих сигарет у тебя скоро будет эмфизема. Не можешь говорить толком — я тебе дам мегафон. Это твой последний шанс, Беверли. Говори ясно, отчетливо, чтобы я тебя слышал: ты хочешь выйти из этой машины или тебя отвезти домой? 
— Хочу поехать с тобой,  — проговорила Беверли и сложила руки на юбке, совсем как девочка. Она не подымала глаз. По щекам ее текли слезы.
— Так, хорошо,  — продолжал Том. — Но сначала, Бев, ты дашь мне обещание. Повторяй за мной: «Никогда, никогда не буду больше курить в твоем присутствии. Забуду про сигареты». 
Она наконец решилась взглянуть на него. В глазах ее были боль, мольба и что-то невыразимое. «Конечно, ты можешь меня заставить дать тебе это обещание, — как бы говорили ее глаза, — но, пожалуйста, не надо. Не принуждай меня. Я люблю тебя. Неужели тебе не довольно того, что ты уже сделал?»
Нет, ему не довольно. Да и она, как видно, в глубине души не хотела, чтобы на этом все кончилось. И они оба отлично это знали.
— Ну! 
— Никогда не буду курить в твоем присутствии, Том. Забуду про сигареты. 
— Так, хорошо. А теперь проси прощения. 
— Прости,  — невыразительно проговорила она.
Сигарета дымилась на тротуаре, как обрывок бикфордова шнура. Выходившие из кинотеатра люди с удивлением смотрели на них: у открытой дверцы темно-коричневой «Веги» последней модели стоял мужчина, а в машине, поджавшись, строго сложив на коленях руки, опустив голову, сидела женщина с распущенными золотыми волосами.
Том наступил на сигарету и размазал ее по асфальту.
— Теперь говори: «Никогда не буду курить без твоего разрешения». 
— Никогда не буду…  — Голос у нее задрожал. — Не буду… курить без твоего разрешения. 
Он захлопнул дверцу, обошел машину, сел за руль, и они поехали на его квартиру в центр. Никто из них не проронил ни слова. Итак, их отношения определились на автостоянке и получили развитие спустя минут сорок — в постели.
Бев сказала, что не хочет заниматься любовью. Ее глаза говорили обратное. Когда он стянул с нее блузку, соски у нее налились и сделались твердыми. Она застонала, когда он провел по ним рукой, а затем поцеловал их взасос, сначала один, потом другой, без устали лаская груди. Она схватила его за руку и засунула его палец себе в промежность.
— Я думал, ты не хочешь,  — проговорил он. Она отвернулась, но руки не отняла, только сладострастно покачивала бедрами.
Он повалил ее на постель, но теперь прикосновения его были нежны, он не срывал бюстгальтер, а расстегивал его осторожно и бережно, почти педантично.
Входить в Бев было все равно что погружаться в мягкое масло.
Том двигался соразмерно с ней, ничем не стесняя ее движений. Она кончила почти сразу, вскрикнула и вцепилась ногтями в его спину. Затем они раскачивались, нарочно замедляя движения, и Беверли, как ему показалось, успела кончить еще раз. Том погрузил свой огромный приап еще глубже. Скоро мысли его перенесутся к бейсболу, к «Белым носкам», подсечкам, скоро все его недуги пройдут. Она постепенно ускоряла ритм, а под конец, возбужденная, задвигалась рывками. Он бросил взгляд на ее лицо в полосках туши и пятнах помады и вдруг с блаженством ощутил извержение спермы.
Она порывисто задергала бедрами, сжимая внутри его пенис, их животы хлопали друг о друга, точно ладони, в ускоряющемся ритме.
Перед очередным оргазмом она вскрикнула и вонзила свои ровные зубки ему в плечо.
— Сколько раз ты кончала?  — спросил он, когда они приняли душ.
Она отвернулась, а когда заговорила, голос ее звучал еле слышно.
— Тебе не надо об этом спрашивать. 
— Не надо? Кто это тебе сказал? Мистер Роджерс?  — Он взял ее за подбородок, крепко сдавив ее щеки пальцами. — Поговори с Томом,  — сказал он. — Слышишь, Бев? Поговори с папой. 
— Три раза,  — нехотя отозвалась она.
— Так, хорошо. Теперь можешь выкурить сигарету. 
Бев посмотрела на него недоверчиво, темно-рыжие ее волосы рассыпались по подушкам; на ней были лишь узкие трусики. Глядя на нее, Том снова почувствовал, что у него заводится мотор.
— Кури. Теперь можешь. 
Через три месяца они зарегистрировали свой брак. Народу на свадьбе было немного: два приятеля с его стороны и одна ее подруга, которую Том окрестил «сисястой сукой».
Сейчас он стоял на пороге и смотрел на Бев, и все эти воспоминания промелькнули в голове Тома за считанные секунды, точно в ускоренной съемке.
Бев склонилась над нижним ящиком комода, который она называла «повседневный», и принялась доставать оттуда белье и бросать в чемодан. Это было не то белье, которое ей нравилось, не гладкие шелковые комбинации, а хлопчатобумажные, как у девочки-подростка, большей частью выцветшие от времени. Ночная сорочка походила на ночную рубашку из фильма «Дом в прериях». Бев пошарила в губине ящика, не завалялось ли там еще какое белье.
Между тем Том Роуган, бесшумно ступая по лохматому ковру, приблизился к платяному шкафу. Он шел босиком, и его шаги были не слышны, как легкое дуновение ветра. Опять эта сигарета! Вот что его бесило. Много времени прошло со дня того первого урока. Были и другие уроки, он проводил их часто. Не раз в жаркие дни Бев приходилось надевать блузки с длинными рукавами и даже джемперы, застегивая их наглухо на шее. А в серые ненастные дни она частенько ходила в защитных очках. Но тот первый урок был неожиданным и основательным.
Том забыл про телефонный звонок, прервавший его первый сон. Его волновало лишь одно — сигарета. Если Бев сейчас курит, значит, она забыла Тома Роугана. Разумеется, на какое-то время, лишь на короткий отрезок времени, но даже оно тянется уже чертовски долго. Неважно, что могло ее заставить забыть о нем, Томе. Подобных вещей вообще не должно быть в его доме, какими бы причинами они ни вызывались.
На двери чулана с внутренней стороны висел широкий черный кожаный ремень. Пряжки на нем не было, он давно ее снял. На месте пряжки Том Роуган свернул ремень вдвое и завязал петлю. В нее-то он и просунул руку.
«Том, ты плохо себя вел,  — иногда говорила ему мать. Впрочем, «иногда» не совсем подходящее слово, вернее было бы сказать «часто». — Подойди сюда, Томми. Я должна тебя отлупить». 
Все его детство так или иначе связано с поркой. Впоследствии он уехал и поступил в колледж в Уичите; полностью избавиться от неприятных воспоминаний, по-видимому, было невозможно; даже во сне ему слышался голос матери: «Подойди сюда, Томми, я должна тебя отлупить». 
У Роуганов было четверо детей. Том был старшим. Спустя три месяца после рождения младшего умер отец — Ральф Роуган. Вернее, даже не умер, а покончил самоубийством. Он намешал щелока в огромный стакан с джином и выпил эту адскую смесь, сидя на краю ванны. Миссис Роуган устроилась на работу на завод Форда. Том стал главным мужчиной в семье, хотя ему было всего одиннадцать лет. И если он не менял пеленок младшему брату, кривил при этом лицо, если он забывал сходить за маленькой Меган в детский сад или перевести ее через улицу, а любопытная миссис Гант докладывала о том матери, когда та приходила с работы; если случалось, что он смотрел по телевизору «Американскую эстраду»,  а между тем Джо устраивал кавардак на кухне; если случались эти и тысячи других огрехов, тогда после того, как младших детей укладывали спать, мама доставала специальную палку для битья и принималась ею охаживать старшего сына, всякий раз приговаривая: «Вот тебе, вот тебе». 
Лучше самому лупить, чем быть мальчиком для битья.
Эту истину Том усвоил крепко.
Он просунул руку в петлю ремня и затянул ее. Как раз по руке, очень удобно. И чувствуешь себя и впрямь, как строгий наставник. Кожаный ремень, свисавший с его кулака, походил на мертвого удава. Головная боль прошла.
Бев откопала в глубине ящика последний интимный предмет: старый белый хлопчатобумажный бюстгальтер с огромными полушариями. У Тома мелькнуло подозрение, что среди ночи ей звонил любовник, но только мелькнуло и сразу вылетело из головы. Глупости, смешно даже подумать. Женщина, уезжающая к любовнику, не станет укладывать в чемодан такие допотопные блузки и комбинации. А потом она попросту не посмеет.
— Беверли, — тихо позвал он.
Она вздрогнула от неожиданности, резко обернулась, глаза ее широко раскрылись, длинные волосы взметнулись в сторону.
Ремень замер в нерешительности… Том чуть опустил руку. Он уставился на жену, чувствуя, как прихлынула кровь к щекам: ему стало отчего-то неловко. Такой вид был у Бев перед большими показами мод, и в такие минуты он старался ей не мешать: он понимал, что ее переполняло смешанное чувство страха и соревновательной агрессивности. Образно говоря, как будто ее голова заполнена светильным газом: малейшая искра — и она взлетит на воздух. Бев не усматривала в этих выставках мод возможность отделиться от компании «Делия Фэшнс», самостоятельно зарабатывать деньги, может, даже большие. Если бы все упиралось в это, она бы преуспевала. Но в то же время тогда бы она не была столь чертовски талантлива. Она относилась к этим показам как к своему главному в некотором смысле экзамену, где ее будут аттестовывать немилосердно строгие учителя. В такие минуты люди представлялись ей какими-то безликими существами. У них не было лиц, зато были авторитет и власть.
Вот и теперь широко раскрытые глаза свидетельствовали о нервозности в присутствии авторитета. Нервозность не просто читалась на ее лице, она окружала ее, создавая вокруг почти зримую ауру, некий заряд высокого напряжения, отчего Бев казалась еще привлекательней и в то же время опасней для него, Тома, гораздо опасней, чем за все годы их совместной жизни. Это не могло не пугать Тома: в эти минуты раскрывалась ее подлинная, главная сущность, столь не похожая на ту, которую культивировал в ней Том.
У Беверли был возмущенный и одновременно испуганный вид. Она заметно оживилась, на лице появилось какое-то безумно-радостное выражение. На щеках вспыхнул нездоровый румянец, но под нижними веками остались две чистые белые полоски: казалось, это вторая пара глаз. Кожа на лбу отливала кремовым цветом.
У нее во рту по-прежнему была сигарета, только теперь она торчала вверх: можно подумать, Беверли подражала Франклину Рузвельту. Ох, эта сигарета! При одном ее виде Том чувствовал, как его зеленой волной захлестывает тупая ярость. Где-то в отдаленных уголках его памяти сохранилось смутное воспоминание.
Как-то ночью из темноты Беверли вдруг обратилась к нему и произнесла вялым, невыразительным голосом: «Как-нибудь ты захочешь меня убить, Том. Ты знаешь об этом? Как-нибудь ты захочешь зайти слишком далеко, и тогда конец. Ты сорвешься и лопнешь».  Он ответил тогда: «Делай, как я хочу, Бев, и этот день никогда не наступит». 
Теперь, не успела еще ярость вытеснить в его сознании все остальные чувства, Том подумал: а может, этот день уже наступил.
«Сигарета! Черт с ним, с этим звонком, чемоданом, со странным, диким выражением лица! Итак, я займусь сигаретой. А после урока трахну ее в постели. Ну а потом можно обсуждать все остальное. Пока это не так уж важно».
— Том, — проговорила она. — Том, я должна…
— Ты куришь, — перебил он. Голос его, казалось, доносился издалека, будто из хорошего радиоприемника. — Ты, похоже, забыла, детка. Где ты их прячешь?
— Смотри, я сейчас ее потушу, — ответила она и направилась к двери ванной. Бросила сигарету в унитаз; даже с того места, где стоял Том, он видел на фильтре следы ее зубов. «Фс-с-с»,  — раздалось шипение. Бев вышла из ванной комнаты. — Том, это звонил один старый  друг. Очень давнишний. Я должна…
— Помолчи! Если что-то ты и должна, так это помолчать. Заткнись, что я сказал!
Он хотел увидеть на ее лице страх — страх перед ним, но такого страха не увидел. Страх был, но вызван он был телефонным звонком, а такого страха быть не должно. Можно подумать, что она не видела ремня, не видела его,  Тома; ему стало как-то не по себе. Может быть, его здесь и нет? Глупый вопрос. Но в самом деле, есть ли он или уже нет?
Этот вопрос, напрашивающийся, страшный, на мгновение сбил его с толку, и он почувствовал себя точно перекати-поле, несущееся по ветру. Но он тотчас же взял себя в руки. В конце концов, никуда он не делся, он здесь, у себя дома, и с него хватит этой чертовой зауми. Да, это он, Том Роуган, слава Богу,  и если эта психопатка сейчас же не образумится, через полминуты у нее будет такой вид, будто ее выкинули из вагона под откос.
— Я должен тебя выпороть, — произнес он. — Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.
Он уже видел на ее лице смешанное чувство страха и агрессивности. Теперь, впервые, это чувство выплеснулось наружу.
— Опусти эту штуку, — сказала Бев. — Я должна как можно скорее, сию же минуту поехать в О’Хара.
«Здесь ли ты, Том? Может, тебя и нет?» 
Он поспешил отогнать эту мысль. Ремень, свисавший с его руки, медленно покачивался, точно маятник. Глаза у него моргнули и тотчас впились в лицо Бев.
— Послушай, Том. В моем родном городке случилось несчастье. Беда случилась. У меня в ту пору был друг. Он, может быть, стал бы моим любовником, только мы тогда еще до этого не доросли. Ему было всего лишь одиннадцать лет, и он ужасно заикался. Теперь он писатель, пишет романы. Ты, кажется, даже читал одну из его книг — «Черные пороги».
Она пыталась найти в нем хоть какой-нибудь отклик, но лицо Тома не обнаружило никаких чувств. И только ремень раскачивался из стороны в сторону. Он стоял, набычив голову, слегка расставив крепкие ноги. В рассеянности Бев порывисто провела рукой по волосам, как будто погруженная в какие-то размышления, она словно не замечала ремня. И снова ему на ум пришел навязчивый страшный вопрос: «Где ты? Дома ли? Ты уверен, что ты у себя дома?» 
— Эта книга лежит у меня уже несколько недель. Я читала и не усматривала никакой связи. Может, мне надо было вспомнить, задуматься, по крайней мере, но ведь столько воды утекло с тех пор. Я очень давно не вспоминала Дерри. Ты знаешь, у Билла был брат, Джордж. Его убили, когда я еще не была знакома с Биллом. Зверски убили. А потом через год-другой летом…
Но Том уже довольно наслушался всякого бреда, как бреда собственных воспоминаний, так и воспоминаний жены. Он замахнулся ремнем и ринулся на Бев, как будто собирался метнуть копье. Ремень просвистел в воздухе. Беверли увидела страшный замах и попыталась увернуться, но ударилась правым плечом о дверь ванной, раздался смачный шлепок, и на левой ее руке появился красный кровоподтек.
— Я тебя выпорю, — повторил Том. Голос его прозвучал бесстрастно и рассудительно, в нем слышались даже нотки сожаления. Он хотел увидеть то знакомое выражение у нее на лице, выражение панического страха и стыда. «Да, ты прав, я получаю по заслугам,  — прочел бы он на ее лице. — Ты здесь полноправный хозяин. И я признаю твое главенство и умолкаю».  И тогда бы он вновь почувствовал любовь к ней, ведь он и в самом деле  любил ее. Они могли бы даже немного поговорить, обсудить возникшую ситуацию, если бы Бев того захотела, то есть она рассказала бы, кто звонил и что собственно произошло. Но это потом, сейчас не время. Сейчас у него урок в школе, и он его преподаст как надо. Старый урок из двух частей: сначала порка, затем траханье.
— Прости, малышка…
— Том, не делай этого…
Он снова замахнулся ремнем и ударил ее по бедру. Послышался приятный шлепок: ремень угодил по ягодицам. И тут…
Что такое? Она попыталась выхватить у него ремень! Она хватает ремень руками! 
На мгновение Том Роуган был так поражен этим неожиданным актом неповиновения, что чуть не лишился своего орудия устрашения и наказания. Бев выхватила бы ремень, если бы не петля, которую он цепко сжимал в кулаке. Он рванул ремень на себя.
— Попробуй только выхватить у меня что бы то ни было, — прохрипел он. — Ты слышишь? Если ты только еще раз попробуешь, целый месяц будешь мочиться кровью!
— Перестань, Том, — сказала она. И уже один ее тон привел его в бешенство.
Она говорила, как дежурный на игровой площадке, который ставит на место зарвавшегося шестилетка.
— Мне придется  поехать. Дело не шуточное. Погибли люди. Я дала слово еще давно.
Том не слушал ее. Он заревел и, нагнув голову, бросился на жену, хлеща ремнем направо и налево. Он снова не промахнулся — погнал Бев от двери вдоль стены спальни. Широкий замах — удар, замах — удар. Потом под утро он обнаружит, что не может поднять руку до уровня глаз — придется принять три таблетки кодеина, но пока он сознавал только одно: Бев открыто не повиновалась  ему, мужу. Мало того, что она курила, она еще попыталась выхватить у него ремень.  Смотрите, люди, Бог свидетель, она сама напросилась на порку. И он готов свидетельствовать перед престолом Всевышнего, что она должна была получить по заслугам.
Он погнал Беверли вдоль стены, нанося беспорядочные удары. Она подняла руки, чтобы загородить лицо, но остальные части ее тела были открыты для ударов. Ремень щелкал, как пастуший кнут, гулко отдаваясь в тишине комнат.
Но Бев не завизжала, как иногда с нею случалось раньше, не принялась умолять его, как обычно, чтобы он перестал. Что хуже всего — она не заплакала, как всегда в таких случаях. Слышались только удары ремня и дыхание: его — тяжелое, хриплое, и ее учащенное, легкое.
Она устремилась к кровати, где сбоку стоял туалетный столик. Ее плечи были красны от следов ремня. Волосы, рассыпанные по плечам, казались темно-рыжими. Том тяжело поспешал за ней, огромный, не столь проворный, как она. Два года тому назад он играл в теннис и растянул ахиллесово сухожилие. С той поры его вес вышел из-под контроля, и очень заметно. Но под третьим слоем жира по-прежнему таились мускулы. Тома, правда, несколько встревожило, что у него так быстро появилась одышка.
Он добрался до туалетного столика: ему казалось, что Бев станет на четвереньки, а может быть, даже попытается заползти под туалетный столик. Вместо этого… она потянулась к столику… повернулась… и вдруг в него, Тома, полетели какие-то предметы! Она бросала в него косметику. В грудь ему угодил флакон «Шантили» — больно ударил и упал к ногам. Его внезапно заволокло пряным цветочным ароматом.
— Не трогай эти штуки! Не трогай, сука! Кому говорят! 
Но вместо этого она загребла несколько флаконов и принялась метать их в Тома. Он растерянно потрогал грудь, в том месте, куда ему угодил флакон «Шантили». Несмотря на то, что в него без конца летели какие-то предметы, он все еще не в состоянии был поверить, что она, Бев, чем-то его ударит. Пробка от стеклянного графина нанесла ему рану. Это был даже не порез, а небольшая царапина треугольной формы. Да, однако! Разве эта рыжеволосая стерва не заслужила того, чтобы теперь наблюдать восход солнца с больничной койки? Безусловно, заслужила… Эта стерва…
Неожиданно в правую бровь с силой ударило стекло — банка с кремом. Том испустил глухой звук, в голове загудело. Перед глазами точно взорвалось что-то, ослепив его белым светом. Он отступил на шаг и раскрыл рот. В этот момент в него угодил тюбик «Нивеи» — он услыхал шлепок. Том не верил своим глазам. Неужели это она? Неужели это возможно: Бев кричит на него!
— Я еду в аэропорт, осел. Ты слышишь меня?! У меня дела, и я уезжаю. Я уезжаю — прочь с дороги! 
Кровь бросилась ему в правый глаз, обожгла его болью. Том утер глаз костяшками пальцев.
На мгновение он уставился на жену, как будто никогда не видел раньше. В некотором смысле такой ее он еще не видел. У Бев порывисто вздымалась грудь, лицо, раскрасневшееся, с лиловато-бледными пятнами, пылало. Зубы оскалились в злобной гримасе. Между тем она перекидала все вещи с туалетного столика. Арсенал опустел. Том видел, что в глазах ее по-прежнему застыл страх… но он понимал, что страшилась она не его, мужа.
— Положи одежду на место, — сказал он, тщетно пытаясь унять одышку. Нет, это не проймет Бев. Неубедительно, слабо. — Убери одежду, положи чемодан на место и ложись в постель. Если ты сделаешь, как я сказал, может быть, я не буду бить тебя слишком сильно. Может быть, уже через два дня — это тебе не две недели — ты сможешь выйти из дома.
— Том, послушай меня, — медленно начала она. Взгляд у нее был ясен. — Если ты только приблизишься ко мне, я тебя убью. Ясно тебе, жирный боров? Я убью тебя!
Внезапно — оттого ли, быть может, что на ее лице была написана ярая ненависть и еще презрение к нему; оттого ли, что она назвала его жирным боровом, а может быть, при виде ее воинственно вздымающейся груди, — его охватил страх. Это был не просто всплеск страха, это было настоящее половодье. То был мучительный, мутный страх — страх, что его, Тома, как будто здесь  и нет.
Том Роуган кинулся на жену, на сей раз молча, без рева. Он подлетел безмолвно, как торпеда, рассекающая волны. Он намеревался теперь не просто побить ее и подчинить своей воле, но осуществить то, что она сама грозила с ним сделать.
Он думал, что Бев побежит. Вероятно, в ванную. Может быть, по лестнице. Однако она не дрогнула, не отступила. Она навалилась всем своим весом на туалетный столик и толкнула его на Тома. Ударившись бедром о стену, она порезала два пальца, когда ее скользкие от пота руки проехали по поверхности столика.
На мгновение столик угрожающе зашатался под углом, затем она снова толкнула его на Тома. Столик провальсировал на одной ножке, зеркало поймало свет и отразило на потолке плывущую тень аквариума. Край столика больно ударил Тома по бедру, и Том упал на пол. Мелодично зазвенели флаконы, покатившиеся в ящичках. Том увидел, как слева от него на полу раскололось зеркало; он закрыл глаза рукой и опустил ремень. Осколки рассыпались по полу. Том почувствовал обжигающую боль: он все же поранился, у него потекла кровь.
Бев заплакала. Дыхание ее прерывалось визгливыми рыданиями. Раньше она время от времени рисовала в воображении, как избавляется от тирании мужа, точно так же, как некогда от тирании отца, как уезжает тайком ночью, положив сумки в багажник своего «катласса». Она была неглупа; даже сейчас, учинив эту невероятную бойню, она не считала, что ее любовь была обманом и что теперь она не питает никаких чувств к Тому. Но это не мешало испытывать к мужу ненависть, бояться его и презирать себя за то, что она остановила на нем свой выбор, остановила по каким-то смутным причинам, теперь уже забытым, остановила на нем свой выбор во времена, которым теперь наступает конец. Сердце у нее не разрывалось; казалось, будто оно объято жаром и тает. Бев боялась, что от этого жара у нее скоро помутится рассудок.
Но все эти ощущения заглушались другим: ноющей болью в затылке. Ей то и дело слышался сухой, спокойный голос Майка Хэнлона: «Все повторилось, Беверли. Все повторилось… Ведь ты обещала!..» 
Туалетный столик снова качнулся. Один-два-три раза. Казалось, будто он дышит.
С осторожным проворством она обошла туалетный столик, ступая на цыпочках по осколкам стекла, и схватила ремень. Затем отступила назад, просунула руку в петлю ремня, смахнула с глаз волосы и стала смотреть, что предпримет муж.
Том поднялся на ноги. Осколком стекла ему порезало щеку. Он покосился на Бев, и она увидела капли крови на его боксерских трусах.
— Отдай мне ремень, — сказал он.
Вместо этого она дважды обмотала ремень на руке и вызывающе посмотрела на Тома.
— Перестань, Бев. Перестань сейчас же, кому говорят!
— Если ты опять полезешь, я вытяну все дерьмо из твоих кишок. — Эти слова сорвались у нее с языка, но она никак не могла поверить, что она их произнесла. Что это за пещерный человек в запачканных кровью трусах? Ее муж? Отец? Любовник, которого она еще в колледже пригласила к себе домой и который как-то ночью разбил ей нос, очевидно, нашел на него такой каприз? «Боже, помоги,  — сказала она про себя. — Помоги мне».  И тем не менее язык ее разбушевался, остановить его было уже невозможно. — Я ведь тоже могу тебя отделать. Ты жирный и неповоротливый, Том. Я все равно уеду и, может быть, не вернусь. Возможно, между нами все кончено.
— Кто этот тип Денбро?
— Забудь про него. Я была…
Она с опозданием осознала, что этот вопрос был уловкой, рассчитанной на то, чтобы отвлечь ее внимание. Не успела она договорить, как Том ринулся на нее. Она замахнулась ремнем и ударила его по губам — раздался страшный звук, точно из бутылки выходила упрямая пробка.
От боли и потрясения он пронзительно завизжал, затем прикрыл рот ладонями. Глаза у него выкатились из орбит. Между пальцев сочилась кровь, обагряя внешнюю сторону ладони.
— Сука! Ты разбила мне губы!  — вскрикнул он, но голос его прозвучал приглушенно. — Ты разбила мне губы!
Он снова бросился на нее, пытаясь достать ее руками, влажный рот его был весь в крови. Губы его, похоже, были разбиты в двух местах. С переднего зуба слетела коронка. Бев видела, как он ее выплюнул. В душе она готова была бежать прочь, только бы не видеть этой мерзкой картины. Ей было тошно и больно, хотелось закрыть глаза. Но другая половина ее души испытывала упоение: точно так осужденный на смертную казнь радуется свободе, дарованной ему по прихоти случайного землетрясения.
И Беверли нравилось это ощущение. «Чтоб ты подавился,  — думала она. — Чтоб ты задохнулся». 
Именно эта, вторая Беверли замахнулась ремнем напоследок — ремнем, которым муж, бывало, стегал ее по ягодицам, ногам и груди. Ремнем, которым он бил ее несметное количество раз на протяжении четырех лет. Сколько ударов получала ты за свои промашки? Том придет домой, а обед остыл — два удара ремнем. Бев заработалась допоздна в студии, забудет позвонить домой — три удара. Или что такое? У нее другое удостоверение, дающее право на стоянку. Один удар — по груди. Бил он хорошо, аккуратно, редко оставлял синяки. И не то чтобы было очень больно. Другое дело: унижение. Оно было мучительным. А что было мучительнее всего: она знала, что в глубине души она жаждала унижения.
«Ну вот, напоследок отплачу сполна»,  — подумала Беверли и замахнулась ремнем.
Она ударила его из-под руки, резко стегнула по яйцам. Послышался звук, похожий на то, как женщина выколачивает ковер ракеткой. Этот удар решил исход боя. С Тома Роугана слетела вся воинственность.
Он издал тонкий, беспомощный крик и упал на колени, как будто стал на молитву. Руки прижались к больному месту. Голова откинулась назад. На шее выступили жилы. Рот исказился трагической гримасой боли. Левое колено грузно опустилось на толстый заостренный осколок флакона, и Том молча повалился на бок, как раненый кит. Одна рука оторвалась от гениталий и прижалась к раненому колену.
«Кровь,  — подумала Беверли. — О Боже, он истекает кровью!» 
«Ничего — переживет,  — холодно возразила ей другая Беверли, Беверли, появившаяся после телефонного звонка Майка Хэнлона. — Такие от ран не умирают. Надо убираться отсюда подобру-поздорову. Пока ему не придет в голову снова устроить этот аттракцион. Того гляди, еще спустится в погреб и достанет оттуда винчестер». 
Бев попятилась, и тут ступню ее пронзила боль. Она наступила на осколок разбитого зеркала. Бев нагнулась и взяла чемодан. Она ни на секунду не спускала глаз с мужа. Пятясь, она прошла в холл. Бев держала чемодан обеими руками, и он, раскачиваясь, ушиб ей голень. Порезанная нога оставляла на полу кровавые отпечатки. Дойдя до лестницы, Бев обернулась, затем торопливо спустилась по ступенькам, не оставляя себе времени на раздумья. У нее мелькнуло подозрение: из-за сумятицы мыслей она едва ли способна что-либо оценить сейчас трезво.
Бев почувствовала, что к ноге что-то прикоснулось. Она вскрикнула, посмотрела вниз — оказалось, конец ремня. Она все еще держала в руке ремень. В тусклом свете он походил на мертвую змею. Содрогнувшись от отвращения, она бросила его за перила, ремень упал на коврик в холле.
Рубашка была вся в крови; Бев почувствовала, что не может ни секунды более оставаться в ней.
Спустившись с лестницы, Бев взялась крест-накрест за подол своей кружевной ночной сорочки и стянула ее с себя через голову.
Она отшвырнула ее в сторону, и сорочка упала на дерево, растущее в кадке у двери в гостиную. Обнаженная, Бев потянулась к ручке чемодана. Ее похолодевшие соски были тверды, как пули.
— Беверли! Поднимайся наверх! 
От удивления Беверли открыла рот, дернулась и вновь потянулась к чемодану. Если Том в состоянии так громко кричать, значит, времени на сборы у нее практически нет. Бев открыла чемодан, достала из него трусы, блузку и старые, потертые «Леви». Стоя у двери, натянула на себя одежду, ни на мгновение не спуская глаз с лестницы. Но Том так и не появился на верхней площадке. Он еще дважды проревел ее имя, и каждый раз она вздрагивала при звуке его голоса, глаза затравленно смотрели на лестницу, а рот осклабился в бессознательно-злобной гримасе.
Как можно скорее она застегнула пуговицы на блузке. Недоставало двух верхних. Смешно сказать, как мало ей доводилось пришивать пуговицы.
— Я убью тебя, сука! Убью, падла! 
Бев захлопнула чемодан и заперла его. Рука высунулась из короткого рукава блузки, как язык. Бев торопливо оглянулась по сторонам: было такое чувство, будто она в последний раз в этом доме.
Эта мысль только утешила ее. Открыв дверь, Бев вышла на улицу.
Она прошла три квартала, не представляя отчетливо, куда она направляется, как вдруг до нее дошло, что она идет босиком. Левая нога, которую она порезала, отдавала тупой болью. Надо во что-нибудь обуться, а еще два часа ночи. Бумажник и кредитные карточки остались дома. Бев порылась в карманах джинсов и извлекла только свалявшийся пух. У нее не было ни цента. Бев посмотрела на опрятные дома вокруг, тщательно подстриженные газоны, темные окна.
Внезапно ее стал разбирать хохот.
Беверли Роуган села на низкую каменную ограду возле какого-то дома, зажав между грязных ног чемодан, и расхохоталась. Небо было усыпано звездами, свет их был удивительно ярок. Беверли запрокинула голову; ее захлестывало, точно приливной волной, необузданное веселье. Оно подняло Бев на гребень волны и понесло с такой неистовой силой, что все мысли отлетели прочь. Она слышала только голос крови, он говорил ей что-то бессвязное на языке желания, хотя что это было за желание, Бев не знала, да к тому же ей было все равно. Довольно того, что она чувствовала, как по всему телу с нарастающей силой разливается тепло. «Желание», — подумала она, и приливная волна радостного возбуждения захлестнула ее еще стремительнее, увлекая навстречу какой-то туманной неизбежной катастрофе.
Испуганная, но свободная, Бев бросала свой смех в поднебесье, навстречу звездному свету. Страх был остр, точно боль, и сладок, как синие облака в октябре. Когда наверху зажегся свет, она подхватила чемодан и, вскочив с ограды, со смехом растворилась в ночной тьме.

6
БИЛЛ ДЕНБРО БЕРЕТ ОТГУЛ

— Уехать?  — переспросила Одра. Она с удивлением посмотрела на мужа, затем, озадаченная и немного испуганная, поджала под себя голые ноги. Пол был холодный. Надо добавить, что и во всем коттедже было холодно. На юге Англии была необычно промозглая весна; не раз во время регулярных утренних и вечерних прогулок Билл Денбро переносился в мыслях в Мейн… и, к удивлению своему, вспоминал Дерри.
Предполагалось, что в коттедже будет центральное отопление, во всяком случае, так было написано в объявлении. Действительно, в опрятном подвале была печь, установленная на месте закромов, где когда-то хранился уголь, но Одра уже убедилась, что центральное отопление в Англии задумано совсем по-другому, нежели в Соединенных Штатах. По-видимому, англичане полагали, что если вы, встав поутру, не мочитесь ледяной водой, значит, с центральным отоплением все в порядке. Было утро, всего без четверти восемь. Пять минут назад Билл закончил телефонный разговор.
— Билл, тебе нельзя ехать. Ты же знаешь.
— Я должен, — ответил он. В дальнем конце комнаты стоял шкаф. Билл подошел к нему, взял с верхней полки бутылку шотландского виски и налил себе стакан. Часть виски пролилось через край. — … твою мать, — пробормотал он.
— Кто это звонил? Что тебя напугало, Билл?
— Ничто меня не напугало.
— Так ли? Разве у тебя все время так дрожат руки? Ты что, перед завтраком всегда пропускаешь стаканчик?
Билл вернулся к своему стулу, сел и попытался улыбнуться, но улыбка не получилась, и он оставил всякие попытки делать вид, будто ничего не случилось.
По телевизору диктор Би-би-си заканчивал утреннюю сводку новостей, которые в этот день не изобиловали приятными неожиданностями, перед тем как приступить к обзору вчерашних футбольных игр. Когда за месяц до предполагаемого начала съемок Билл и Одра приехали в небольшой пригородный поселок Флит, их обоих поразило великолепное качество и техническая оснащенность британского телевидения. На экране хорошего цветного телевизора типа «Пай» было такое изображение, что невольно казалось, стоит протянуть руку и можно достать с экрана желанный предмет. «Линий, что ли, больше?» — сказал тогда Билл. «Не знаю, в чем дело, но это просто потрясающе», — восхитилась Одра. Это потом они обнаружили, что их телепрограммы в основном составлены из американских шоу-программ и спортивных передач, посвященных бесконечным национальным, сугубо британским видам спорта.
— Последнее время я часто вспоминаю дом, — сказал Билл и отпил виски.
— Дом? — переспросила Одра. Она была так искренне озадачена его словами, что Билл даже рассмеялся.
— Бедная Одра! Почти одиннадцать лет замужем за человеком и ни черта его не знаешь. Ну что скажешь, знаешь? — Он снова рассмеялся и осушил стакан. Его смех понравился ей не больше, чем необычное и далеко не приятное зрелище: в такой ранний час распивает виски, смеется как-то не по-настоящему, казалось, он прикрывает этим смехом крик боли. — Интересно, — продолжал Билл, — как поступают другие супружеские пары, когда выясняется, что они ничего друг о друге не знают.
— Билл, ты знаешь, что я люблю тебя. Одиннадцать лет — срок достаточный, чтобы узнать человека.
— Я знаю, — улыбнулся он. Улыбка у него была милой, усталой и испуганной.
— Пожалуйста, прошу тебя, скажи, что случилось. — Она посмотрела на него своими серыми глазами, исполненными любви и нежности. Она сидела на жестком казенном стуле, скрестив ноги под подолом длинной ночной рубашки — женщина, которую он любил, взял себе в жены. Билл до сих пор сохранил к ней любовь. Он попытался прочесть ее взгляд, понять, что она о нем знает. Он попытался представить это в виде ее рассказа, ему удалось, но он знал, что такой рассказ не принесет ему коммерческой прибыли.
Жил да был бедный паренек из штата Мейн. Он поступает в университет, получает стипендию. Всю свою жизнь он хотел стать писателем. Он поступает на курсы для пишущей братии и оказывается без руля, без ветрил в незнакомом, пугающем море литературы. Один из его однокашников мечтает стать вторым Апдайком, другой метит в Фолкнеры, но пишет роман о суровой жизни бедноты белыми стихами. Одна девица восхищается Джойс Кэрол Оутс, но полагает, что коль скоро Оутс воспитывалась в обществе, где существовала дискриминация женщин, она «радиоактивна в буквальном смысле слова». Оутс не в состоянии быть чистой и добродетельной. Она живет в обществе, где нет больше дискриминации женщин, и следовательно, будет писать лучше, чем Оутс. Еще с Биллом учился студент толстяк-коротыш, который не мог или не желал говорить членораздельно и внятно. Этот парень написал пьесу с девятью действующими лицами, каждый из них произносит по одному слову. Мало-помалу читатели понимают, что если сложить вместе эти слова, то получится предложение: «Война есть инструмент торговцев смертью — женоненавистников». Преподаватель литературного семинара поставил молодому автору оценку «отлично». Этот преподаватель выпустил в свет четыре поэтических сборника и свою диссертацию магистра — все в «Юниверсити Пресс». Он курит марихуану и носит на шее медальон пацифиста. Пьесу жирного косноязычного драматурга ставит одна любительская театральная труппа во время забастовки протеста против войны, после чего в мае 1970 года университет закрывается. Преподаватель играл в этой пьесе роль одного из персонажей.
Между тем Билл Денбро написал загадочную историю, три научно-фантастических рассказа и несколько рассказов ужасов, в которых чувствуется влияние Эдгара По, X. П. Лавкрафта и Ричарда Мэтсона. После Билл скажет, что эти рассказы ассоциируются у него с похоронной каретой XIX века, выкрашенной в ярко-красный цвет и оснащенной компрессором поддува.
Один из этих рассказов снискал у преподавателя семинара оценку «хорошо».
«Гораздо лучше,  — пишет преподаватель на титульном листе. — В «Ответном ударе» хорошо показан порочный круг, когда насилие порождает насилие. Особенно мне понравился «космический корабль с игольчатым носом» — своего рода символ «социо-сексуального наступления». И хотя подтекст у всех рассказов довольно путаный, тем не менее работа весьма интересная». 
Остальные рассказы не поднимались выше оценки «удовлетворительно».
Наконец как-то на занятиях Билл попросил слова. Было это во время обсуждения рассказа-портрета, автором которого была одна молодая девица желтушного вида. Сюжет ее рассказа был таков. Корова находит в пустынном поле отработанный энергоблок; действие может происходить как до, так и после ядерной войны. Обсуждение продолжалось час десять минут. Желтушного вида девица курила одну за другой сигареты «Винстон» и, время от времени ковыряя прыщи у себя на висках, горячо доказывала, что ее рассказ-зарисовка — своеобразная общественно-политическая притча в манере раннего Оруэлла. Большая часть студентов и преподаватель соглашались, и дискуссия монотонно тянулась дальше.
Но вот слово берет Билл, и все взоры обращаются к нему. Билл высокого роста и довольно видный мужчина.
Он говорит, тщательно подбирая слова, без заикания: вот уже больше пяти лет он не заикается.
«Я не понимаю, о чем идет речь, — говорит он. — Я вообще в этом ничего не понял. Почему рассказ должен нести какой-то социальный и прочий подтексты. Политика, культура, история… разве они не составляют естественным образом ткань каждого рассказа, при условии, конечно, что рассказ хорошо написан? Я хочу сказать… — Он обводит глазами слушателей семинара и встречает враждебные взгляды. Он понимает, что они усматривают в его выступлении агрессивный выпад. Может быть, так оно и есть. Он понимает, что они подозревают в нем скрытого торговца смертью, сторонника дискриминации женщин. — Я хочу сказать… разве нельзя сделать просто хороший рассказ,  чтобы его было интересно читать?»
Слушатели молчат. Полное безмолвие. Билл стоит и смотрит на их лица: во взглядах один холод. Желтушного вида девица делает последнюю затяжку и давит окурок в пепельнице, которую принесла с собой в рюкзаке.
Наконец слово берет преподаватель. Он говорит мягким снисходительным тоном, как обращаются к ребенку, выкинувшему ни с того ни с сего какой-нибудь фортель.
«Вы считаете, что Фолкнер просто рассказывал какие-то истории? По-вашему, и Шекспир писал просто так, чтобы позабавить читателя? Расскажите, что вы об этом думаете?»
«Я думаю, что это довольно близко к истине», — отвечает Билл после продолжительного добросовестного размышления и читает в глазах собравшихся сердитое осуждение, почти проклятие.
«А по-моему, — говорит преподаватель, играя шариковой ручкой и улыбаясь Биллу из-под полуопущенных век, — вам надо еще учиться и учиться».
Где-то в задних рядах раздаются одобрительные хлопки.
Билл уходит из аудитории… но на следующей неделе возвращается. Он твердо решил терпеть до конца и во что бы то ни стало закончить семинар. За эту неделю он написал рассказ под названием «Тьма». Маленький мальчик обнаруживает в погребе у себя дома монстра. Бесстрашно вступает с ним в схватку и под конец убивает чудовище. Когда Билл писал этот рассказ, он чувствовал воистину божественное вдохновение и восторг. Он даже поймал себя на мысли, что не столько он ведет повествование,  сколько сам рассказ как бы протекает сквозь  него. Он даже отложил ручку и высунул горячую затекшую руку на десятиградусный мороз; от руки пошел пар из-за перепада температур. Он выходит на улицу, зеленые полуботинки скрипят по снегу, как несмазанные ставни; он думает о рассказе, который, созревая, буквально распирает ему голову. Довольно страшное ощущение, когда твое сочинение ищет выхода и не находит. Билл понимает, что его ничем не извлечешь, не вытянешь, что у него, Билла, готовы вылезти глаза из орбит — с такой силой не воплощенное на бумаге произведение рвется наружу. «Я вытряхну из него все дерьмо», — говорит он ночной темноте и ветру и смеется надтреснутым смехом. Он понимает, что нашел наконец спасительный выход. После десяти лет тщательных поисков он наконец нашел кнопку стартера в заглохшем бульдозере, занимавшем столько места в его голове, стартер завелся, раз от раза набирая обороты. Ничего привлекательного в этой машине нет. Она создана не для того, чтобы возить хорошеньких девочек на танцы. Она предназначена для дела. Но она может все опрокинуть на своем пути. Если он не проявит осторожности, эта машина собьет и его.
Билл вбегает в дом и на одном дыхании заканчивает «Тьму». Он безостановочно пишет до четырех часов утра и под конец засыпает над рукописью. Если бы кто-нибудь сказал ему, что он пишет о своем младшем брате Джордже, это бы его удивило. Он не вспоминал о Джордже уже много лет, во всяком случае, он искренне так полагает.
Преподаватель семинара возвращает рассказ с оценкой «неудовлетворительно». На титуле под оценкой огромными заглавными буквами написаны два слова: «Чушь собачья, макулатура». 
Билл берет пятидесятистраничную рукопись, несет к печке и открывает заслонку. Он уже готов бросить свой труд в огонь, но тут осознает нелепость такого решения. Он садится в кресло-качалку, глядит на фотоплакат группы «Грейтфул Дед», и тут его разбирает смех. Макулатура? Отлично. На то и леса, в конечном счете все превращается в макулатуру.
«Чтобы эти деревья попадали!» — восклицает Билл и хохочет так, что у него даже брызжут из глаз слезы.
Он перепечатывает титульную страницу, ту самую, где стоит вердикт преподавателя, и отсылает рассказ в «Белый галстук» — журнал для мужчин (впрочем, по мнению Билла, его следовало бы назвать «Голые девочки-наркоманки»).  И тем не менее в «Справочнике для писателей» указано, что «Белый галстук» публикует рассказы ужасов. В двух номерах, которые он купил в магазине «Семейное чтение», предназначенном для родителей, действительно обнаружились четыре рассказа ужасов, приправленные фотографиями обнаженных девочек с рекламой порнухи и таблеток для импотентов. Один из этих рассказов, написанный неким Денисом Этчисоном, оказался совсем недурен.
Отослав «Тьму» в «Белый галстук», Билл не питал ни малейших надежд на публикацию. До этого он направлял множество рассказов в журналы и получал только отказы. Каково же было его изумление и восторг, когда редактор отдела художественной литературы изъявляет желание напечатать «Тьму»; гонорар — двести долларов — подлежал выплате после выхода номера. Заместитель редактора сопроводил ответное письмо короткой запиской, в которой называет рассказ Билла «лучшим рассказом ужасов со времени «Кувшина» Рея Брэдбери. «Жалко только, что его прочтут от силы человек семьдесят», — добавляет он. Но Биллу на это наплевать. Двести долларов гонорара! Билл Денбро переписывает на открытку хвалебный отзыв из редакции и идет к своему юрисконсульту. Юрист ставит на ней свои инициалы. Затем Билл прикрепляет кнопкой открытку на двери преподавателя семинара, где обычно вывешивались объявления. На доске объявлений в углу он видит антивоенную карикатуру. Тут рука Билла непроизвольно достает из нагрудного кармана ручку и выводит на карикатуре следующие строки: «Если художественная литература и политика когда-нибудь станут равнозначны, я наложу на себя руки, ибо просто не знаю, чем мне тогда заниматься. Политика подвержена изменениям, а рассказ как был рассказом, так им и останется».  Билл на мгновение задумывается и чувствует себя униженным (в ту минуту он не может ничего с собою поделать). «По-моему, это вам надо еще учиться и учиться», — добавляет он.
Через три дня к нему приходит зачетка, подписанная преподавателем. В графе «оценка» стоит жирный «неуд», хотя в среднем за год оценка вполне дотягивала до «удовлетворительно». Внизу под отметкой преподаватель написал: «Неужели вы, Денбро, всерьез полагаете, что лучший аргумент — это деньги?» 
«Вообще-то да», — прочтя сие писание, восклицает Билл, сидя в своей пустой квартире, и закатывается безумным хохотом.
На старшем курсе он решается написать роман, так как не совсем отчетливо представляет, во что выльется у него рассказ, который он недавно начал. Он завершает свою работу, ошарашенный, испуганный, но живой. Итог: рукопись страниц в пятьсот. Он посылает ее в «Викинг Пресс». Билл знает, что его роману ужасов еще долго кочевать по разным редакциям, но хочется начать с «Викинг Пресс»: ему нравится эмблема этого издательства — плывущий корабль. Но неожиданно оказывается, что первая инстанция одновременно и последняя. «Викинг Пресс» покупает права на издание книги, и для Билла начинается иная, сказочная жизнь. Человек, которого раньше величали не иначе, как Билл Заика, становится знаменитым в возрасте двадцати трех лет. Три года спустя в трех тысячах миль от Новой Англии он обретает другую, довольно сомнительную известность: женится на голливудской звезде, которая на пять лет его старше. Церемония бракосочетания происходит в голливудской церкви.
Сплетники — газетные репортеры утверждают, что этот брак продлится самое большее семь месяцев; единственное, о чем можно поспорить, — завершится ли он разводом или же будет аннулирован. Друзья (и враги) жениха и невесты того же мнения. Помимо разницы в возрасте, разительно и другое отличие. Он высокого роста, уже начинает лысеть и склонен к полноте. На людях говорит медленно, иногда кажется, почти нечленораздельно. Одра, напротив, с точеной, как у статуэтки, фигурой — роскошная женщина с золотисто-каштановыми волосами. Она скорее похожа на небожительницу, а не на земную женщину. Биллу поручают написать сценарий по его второму роману — «Черные пороги»,  главным образом потому, что по условию договора первый вариант сценария должен сделать автор. Билл написал сценарий, и он оказался недурен. Его пригласили в Голливуд, где ему предстояло доработать сценарий и участвовать в постановочных совещаниях.
Его литературный агент — миниатюрная женщина по имени Сьюзен Браун. У нее необычайно огромный рот, она очень энергична и при этом еще более категорична. «Не делай этого, Билли, — говорит она. — Плюнь ты на это дело, у них вложена в фильм куча денег — они найдут себе специалиста. Ему ничего не стоит доработать твой сценарий. Может быть, даже пригласят Гоулдмена».
«Кого-кого?»
«Уильяма Гоулдмена. Единственного хорошего писателя, которому удаются сценарии».
«О чем ты говоришь, Сьюз?»
«Он уже набил руку на этих сценариях. Кто еще лучше него справится с этим делом? Ты же сгоришь от этих девок и выпивки. Или от каких-нибудь новых наркотиков. — Сюзен посмотрела на него своими карими глазами; в них был какой-то неистовый, безумный блеск. — Даже если случится, что вместо Гоулдмена им подбросят какого-нибудь дуболома, все равно ничего страшного — книга сдана. Они не имеют права изменить ни одного слова. Послушай меня, Билли. Забирай деньги и сматывай удочки. Ты молод и полон сил. Они любят таких. Ты приедешь к ним, а они доведут тебя до того, что ты перестанешь себя уважать и не сможешь не то что писать — ты не сможешь даже линии провести из пункта А в пункт Б. И наконец последнее, но не менее важное: ты надорвешься. Ты пишешь как зрелый писатель, но ты еще ребенок, высоколобый ребенок».
«Я должен все сделать».
«Послушай, случайно, не ты навонял? Ужас какая вонь. Нет сил терпеть».
«Мне правда надо. Я должен  ехать».
«О Боже!»
«Я должен уехать из Новой Англии. — Он боится говорить правду — такое впечатление, что над ним тяготеет проклятие, но под конец Билл все-таки отваживается на признание. — Я должен уехать из Мейна».
«Зачем? С какой стати?»
«Не знаю. Просто должен».
«Ты говоришь про что-то реальное, Билли, или же просто рассуждаешь, как писатель?»
«То, от чего я бегу, вполне реально».
В продолжение этого разговора они лежат в постели. Ее алебастрового цвета груди формой похожи на персик. Билл очень любит Сьюзен, но оба они знают, что настоящей семьи у них не получится. Она привстает в постели и, завернув ноги в простыню, закуривает сигарету. Сьюзен плачет, но ему кажется, что едва ли догадывается об истинных причинах его отъезда. Глаза у нее сверкают. Было бы тактично не вдаваться в подробности, и он помалкивает. Он не любит Сьюзен по-настоящему, хотя относится к ней с необычайной заботой.
«Ну что же, поезжай, — говорит она сухим деловым голосом. — Позвони мне, когда все сделаешь, если у тебя будут силы. Я приеду и соберу тебя, когда тебя растерзают на части. Если, конечно, от тебя что-нибудь там останется».
Киноверсия «Черных порогов»  называется «Бездна черного дьявола», в главной роли — Одра Филлипс. Название ужасное, но фильм получается неплохой. В Голливуде Билл не сломался, не опустился — у него завязался с Одрой роман.

— Билл, — снова окликнула его Одра, отвлекая от этих воспоминаний. Он заметил, что она уже выключила телевизор. Билл посмотрел в окно: за стеклом клубился туман.
— Я объясню, как сумею, — ответил он. — Ты этого заслуживаешь. Но сначала сделай для меня две вещи.
— Хорошо.
— Выпей еще одну чашку чая и расскажи, что ты обо мне знаешь. Или по крайней мере, что тебе представляется.
Одра посмотрела на него в недоумении, затем подошла к высокому комоду.
— Я знаю, что ты из Мейна, — сказала она, наливая себе старую заварку, оставшуюся после завтрака. Она не была англичанкой, но прозвучали эти слова на английский манер. Одра с Биллом приехали в Англию сниматься в «Мансарде».  Это был первый оригинальный сценарий Билла. Ему предложили участвовать в съемках. Слава Богу, он отказался от этого. Его отъезд здесь расценили бы так, что он, Билл, обстряпав свои дела, попросту ретировался. Он знал, что скажет съемочная группа. Билл Денбро наконец сбрасывает маску. Очередной бумагомарака, у которого в голове вывих.
Одному Богу известно, что он действительно сейчас на грани того, чтобы свихнуться.
— Я знаю, что у тебя был брат, которого ты очень любил, и что он умер, — продолжала Одра. — Я знаю, что вырос ты в небольшом городке Дерри, а года через два после смерти брата переехал в Бангор, а затем, когда тебе было четырнадцать лет, перебрался в Портленд. Я знаю, что твой отец умер от рака легкого, когда тебе было семнадцать лет. Еще в колледже ты написал бестселлер, добился права на стипендию и одновременно работал на неполную ставку на текстильной фабрике. Тебе, должно быть, казалась очень странной столь резкая перемена в твоих доходах.
Одра отвернулась, и он увидел: она догадалась, что он многое от нее скрывает.
— Я знаю, что годом позже ты написал «Черные пороги»  и приехал в Голливуд. А за неделю до начала съемок ты познакомился со сбившейся с пути Одрой Филлипс. Она немножко представляла, что с тобой было, ведь тебе пришлось пережить страшную декомпрессию. Пять лет назад старушка Одра ее пережила. И эта женщина тонула…
— Одри, не надо.
Она пристально посмотрела ему в глаза.
— А почему бы и нет? Скажем правду и посрамим дьявола. Я шла на дно. Двигалась опиатами, затем через год подсела на кокаин — «коку», а это как раз мой кайф. Утром вмажешься, в полдень торчишь на коке, вечером винище, а перед сном валидол. Слишком много было ответственных интервью, много хороших ролей. Я была похожа на героиню романа Жаклин Сьюзанн. Знаешь, что я думаю о том времени, Билл?
— Нет, не знаю.
Одра отпила чаю и, не спуская глаз с мужа, усмехнулась.
— Это все равно как эскалатор в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Понимаешь?
— Что-то не совсем.
— Движущаяся дорожка. Примерно с четверть мили длиной.
— Я знаю, что такое эскалатор, но не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.
— Ты стоишь на месте, а она несет тебя к багажному отделению. Если хочется, можешь и не стоять. Можно идти по ней или бежать. И кажется, будто ты просто идешь, как обычно, или бежишь трусцой: твое тело не чувствует, что на самом деле ты движешься быстрее бегущей дорожки. Вот почему в конце обычно вывешивают таблички: «Замедлите шаг».  Когда я повстречала тебя, у меня было такое ощущение, что я слечу с дорожки и больше не поднимусь. Невозможно удержать равновесие. Рано или поздно все равно упадешь ничком. Я не упала, потому что ты меня поддержал.
Она отставила чашку, закурила сигарету, не спуская глаз с Билла. Когда вспыхнула спичка, Билл заметил, что руки у Одры дрожат мелкой дрожью. Она глубоко затянулась и быстро выпустила струю дыма.
— Что я о тебе знаю? Знаю, что ты хорошо сдерживал себя, умел контролировать свои эмоции. Я это знаю, ты никогда, казалось, не был жаден до спиртного, не торопился на разные встречи, вечеринки, как будто был уверен, что они никуда не уйдут… Стоит только тебе захотеть. Ты говорил медленно. Думаю, отчасти из-за мейнского акцента: там у вас любят растягивать звуки. Но главным образом потому, что у тебя такая манера. Ты был первый мужчина из моих знакомых, кто осмелился говорить медленно. Я была вынуждена останавливаться и выслушивать тебя. Я наблюдала за тобой, Билл, видно было, что ты не из тех, кто бежит по движущейся дорожке, потому что ты знал: она и так доставит тебя куда нужно. Тебя как будто совсем не коснулась наркомания. Ты никогда не брал напрокат «роллс-ройс», чтобы потом, повесив престижный номерной знак, мчаться по шоссе, пуская людям пыль в глаза. Тебя никогда не подмывало просить газетчиков, чтобы они давали о тебе сообщения в «Верайти»  или «Голливуд-Репортер».  Ты никогда не стал бы участвовать в различных идиотских телешоу.
— Писатели, как правило, не участвуют в идиотских телешоу, если только не собираются показывать всякие карточные фокусы и гнуть ложки перед телезрителями. Это своего рода корпоративный закон, подобно национальному, — с улыбкой добавил он.
Билл думал, что Одра улыбнется, но она не улыбнулась.
— Я знала, что ты готов меня поддержать. Когда я слетела с бегущей дорожки вниз головой. Ты спас меня, иначе, может быть, я бы себя отравила какими-нибудь таблетками. Конечно, может, я просто излишне драматизирую и выдумываю. Но я бы не сказала. Во всяком случае, в душе я не драматизирую.
Она сделала затяжку.
— Я знаю, что с той поры ты был со мной. И я жила для тебя. Нам было хорошо в постели. Когда-то это значило для меня чуть ли не все. Но нам хорошо вдвоем и просто так. Теперь, похоже, это стало для меня даже важнее. У меня такое чувство, будто я могу состариться рядом с тобой и тем не менее оставаться спокойной, ничего не страшась. Я знаю, что ты пьешь слишком много пива и мало двигаешься. Я знаю, что иногда по ночам тебе снятся кошмары.
Билл вздрогнул, поймав себя на омерзительном страхе.
— Мне никогда не снятся сны.
Одра улыбнулась.
— Это ты говоришь репортерам, когда они спрашивают, как рождаются у тебя замыслы твоих произведений. Но это неправда. Может, конечно, ты стонешь по ночам от несварения желудка. Но мне что-то не верится, что ты стонешь из-за этого.
— Я говорю что-нибудь во сне? — осторожно спросил Билл. Он не мог припомнить ни одного своего сна. Ни хорошего, ни плохого.
— Иногда, — кивнула в ответ Одра. — Но я никогда не могу понять твои слова. А пару раз ты даже плакал во сне.
Он посмотрел на нее пустым, невыразительным взглядом. Во рту появился дурной привкус, он шел из горла, как привкус растаявшего аспирина. «Теперь ты знаешь, каков страх на вкус,  — подумал он. — Давно пора тебе было это узнать, тем более что ты столько написал на эту тему».  Он подумал, что привыкнет и к страху и к его привкусу. Если ему отмеряна долгая жизнь.
Неожиданно на него нахлынули воспоминания. Как будто в мозгу стала набухать скрытая черная опухоль, грозя вот-вот прорваться и разбрызгать ядовитые
(сны) 
образы из подсознания в умозрительную область, контролируемую рассудком. Если бы это случилось мгновенно, он бы сошел с ума. Билл попытался отбросить воспоминания, и это ему удалось, но тут он услыхал голос. Казалось, кто-то похороненный заживо кричал из-под земли. Это был голос Эдди Каспбрака:
«Ты спас мне жизнь, Билл. Эти большие парни не дают мне проходу. Иногда мне кажется, что они хотят убить меня…» 
— Что у тебя с руками? — спросила Одра.
Билл взглянул на свои руки. Кожа у него стала совсем гусиная. И не просто покрылась пупырышками, а крупной белой сыпью, похожей на яйца насекомых. Не говоря ни слова, они оба уставились на гусиную кожу, как будто разглядывали интересный музейный экспонат. Бугорки мало-помалу разгладились.
Супруги помолчали какое-то время, затем Одра сказала:
— Я знаю еще одну вещь. Кто-то сегодня утром звонил тебе из Соединенных Штатов и сказал, что ты должен уехать от меня.
Билл встал со стула, поглядел мельком на бутылки спиртного, пошел на кухню и вернулся оттуда с бокалом апельсинового сока.
— Ты знаешь, что у меня был брат, ты знаешь, что он умер, но ты не знаешь, что его зверски убили.
Одра судорожно вдохнула в себя воздух.
— Убили? Ах, Билл, почему ты никогда мне…
— Не говорил тебе? — засмеялся он, но смех получился странный, похожий на лай. — Не знаю.
— А что с ним случилось?
— Мы жили тогда в Дерри. Случилось наводнение. Оно уже шло на спад, и тут Джордж попросил, чтобы я ему сделал бумажный кораблик. Год тому назад я был в лагере, так что знал, как свертывать из газетного листа кораблик. Джордж признался, что хочет пустить кораблик по водосточной канаве на пересечении Витчем-стрит и Джексон-стрит. Я сделал ему кораблик. Джордж сказал мне спасибо. Это был последний раз, когда я видел его живым. Если бы я не болел тогда гриппом, может быть, я смог бы его спасти.
Билл замолчал, потер правой ладонью левую щеку, словно проверяя, не выросла ли там щетина. Его глаза, казавшиеся большими за линзами очков, были задумчивы… но он не смотрел на Одру.
— Это произошло на Витчем-стрит, неподалеку от перекрестка. Убийца — кто это был, не знаю, — оторвал ему левую руку, все равно как какой-нибудь второклассник отрывает мухе крыло. Медицинская экспертиза показала, что Джордж умер от потрясения, шока или от потери крови. Что до меня, так мне все равно, которая из этих версий ближе к истине.
— Боже мой, Билл!
— Ты, наверное, недоумеваешь, почему я тебе никогда не рассказывал об этом. Честно признаться, я тоже не пойму, почему так вышло. Мы женаты уже одиннадцать лет, и лишь сегодня ты узнала о том, что произошло с Джорджем. Я знаю обо всех членах твоей семьи, даже о твоих дядях и тетях. Я знаю, что твой дедушка умер в своем гараже в Айова-Сити, спьяну поранив себя пилой. Я знаю об этом, потому что муж и жена, несмотря на всю свою занятость, довольно скоро узнают друг о друге буквально все. Даже если им надоедает слушать друг друга, они все равно узнают какие-то сведения друг о друге. Ты считаешь, что я не прав?
— Нет, — слабым голосом отозвалась Одра. — Ты все правильно говоришь, Билл.
— И мы ведь всегда могли говорить друг с другом, разве не так? Я хочу сказать, что нам никогда не бывало скучно друг с другом, так что мы отлично обходились без осмоса?
— Да, — подтвердила Одра, — во всяком случае, до сегодняшнего дня я всегда так считала.
— Вот видишь. Ты знаешь все, что происходило со мной за эти одиннадцать лет нашей совместной жизни. Обо всех моих договорах, замыслах, о малейшей простуде, обо всех моих друзьях, о каждом человеке, который пытался мне навредить и вредил. Ты знаешь, что я спал со Сьюзи Браун. Ты знаешь, что я иногда становлюсь плаксив и слишком громко завожу пластинки.
— Особенно «Грейтфул Дед», — сказала она, и Билл рассмеялся. На сей раз она ответила на его улыбку.
— Ты, наконец, знаешь обо мне самое важное — мои стремления, надежды и упования.
— Да, знаю как будто. Но какое… — Она замолчала, покачала головой и на мгновение задумалась. — …но какое отношение имеет этот звонок к твоему брату, Билл?
— Позволь, я сам, как могу, как умею, доберусь до этого. Не напирай на меня, не форсируй события, а то ты свяжешь меня по рукам и ногам. Столько придется рассказывать! И все это так странно и в то же время ужасно… Я попытаюсь исподволь к этому подступиться. Понимаешь… мне никогда даже в голову не приходило рассказать тебе о Джордже.
Одра посмотрела на него, нахмурилась и едва заметно покачала головой.
— Не понимаю, почему. 
— Я что хочу сказать тебе, Одра. Все эти двадцать с лишним лет я даже не вспоминал о Джордже.
— Но ты рассказывал, что у тебя был брат по имени…
— Я просто сообщил тебе факт,  вот и все. Его имя было для меня лишь пустым звуком. Оно не оставило никакого следа в моем сознании.
— Но, думаю, оно, вероятно, наложило отпечаток на твои сны, — очень тихо проговорила Одра.
— Ты имеешь в виду мои стоны? Слезы во сне?
Она кивнула в ответ.
— Полагаю, ты, возможно, права, — сказал Билл. — Вообще-то, ты абсолютно права. Но сны, которые тотчас забываются, в счет не идут, ведь верно?
— То есть ты хочешь сказать, что ты вообще не вспоминал о нем ни разу? 
— Вот именно.
Она недоверчиво покачала головой.
— И даже не вспоминал о том, какая ужасная его постигла смерть?
— Я вспомнил об этом только сегодня, Одра.
Она посмотрела на него и снова недоверчиво покачала головой.
— Перед тем как мы обвенчались, ты спрашивала меня, есть ли у меня братья и сестры, и я сказал, что у меня был брат, который умер, когда я был еще совсем юным. Ты знаешь, что родители мои умерли, а твоя семья столь велика, что она поглощала все твое внимание. Однако это еще не все.
— Что ты имеешь в виду?
— Не один Джордж выпал из моей памяти, оказавшись в черной дыре забвения. За двадцать лет я ни разу не вспомнил о Дерри.  Даже своих друзей детства — Эдди Каспбрака, Ричи Тоузнера, Стэна Уриса, Бев Марш… — Он пригладил обеими руками волосы и засмеялся дрожащим смехом. — Представляешь, какой тяжелый случай амнезии — даже не знаешь, что у тебя амнезия. А когда позвонил Майк Хэнлон…
— Кто такой Майк Хэнлон?
— Еще один паренек из нашей компании. Я подружился с ним после смерти Джорджа. Конечно, теперь он уже не паренек. Все мы выросли, стали взрослыми. Так вот, позвонил из Штатов Майк. «Алло, — говорит. — Дом Денбро?» «Да», — отвечаю. «Билл, это ты?» — спрашивает. Я отвечаю: «Да». «Это Майк Хэнлон». А мне его имя ни о чем не говорит, понимаешь, Одра. Он мог бы с тем же успехом продавать энциклопедии или пластинки — какой-то человек не поймешь откуда. И тут он говорит: «Я из Дерри». Когда он это сказал, у меня в сознании точно дверца какая открылась, и из нее хлынул свет, от которого мне стало жутко. Я вспомнил этого человека. Я вспомнил Джорджа. И всех остальных. Вот как это произошло. — Билл прищелкнул пальцами. — И я понял, что он сейчас попросит, чтобы я приехал в Дерри.
— В Дерри?
— Угу. — Билл снял очки, протер глаза и посмотрел на жену. Никогда в жизни она не видела человека, у которого был бы такой испуганный вид. — Да, вернуться в Дерри. «Мы ведь дали слово», — сказал Майк. И действительно, мы все тогда дали слово. Мы стояли в ручье, что протекал на Пустырях, поросших кустарником. Мы стали в круг, и каждый порезал себе палец осколком стекла. Знаешь, как дети играют в побратимов и скрепляют клятву кровью? Только тогда мы не играли, а дали клятву по-настоящему.
Он показал Одре ладони, посредине каждой виднелись белые полосы, похожие на остатки шрама. Сколько раз Одра держала его руку, обе руки и ни разу не заметила этих шрамов. Да, они были едва заметны, но она бы поверила…
Ах, да, та вечеринка…
Не та, на которой они познакомились, — другая, вторая, хотя она была достойным финалом первой. Это было по завершении съемок «Бездны черного дьявола». Тогда было шумно, все напились. Может, не такая паршивая, как другие вечеринки, на которых она бывала в Лос-Анджелесе. Как-никак, вопреки ожиданиям и предположениям съемка прошла довольно удачно, могло быть и хуже — это все понимали. Для Одры Филлипс попойка тем более приятно запомнилась, что именно тогда она влюбилась в Уильяма Денбро.
Как звали ту самозванку-хиромантку? Она уже забыла — помнила только, что девица была одной из помощниц гримера. В самый разгар попойки девица сорвала с себя блузку, показав на редкость прозрачный бюстгальтер, и повязала ее себе на голову наподобие цыганского шарфа. Подогретая опиатами и вином, она до конца вечера гадала по ладоням, пока под конец собравшиеся не вырубились после хорошей дозы.
Одра уже не помнила, какие предсказания были у этой девицы, добрые или зловещие, остроумные или глупые: она тоже хватила лишку в тот вечер. Одно отложилось в памяти: в какой-то момент девица схватила руку Билла и, сравнив его ладонь с ладонью Одры, объявила во всеуслышание, что они удивительно подходят друг другу. «Точно близнецы», — говорила она. Одра вспомнила, что она следила за ее движениями с необычайной ревностью, особенно когда девица касалась линий на ладони Билла своим тонким наманикюренным ногтем. Как глупо: в этом причудливом околокиношном мире Лос-Анджелеса похлопывать женщин по попам считалось вполне будничным делом, как в Нью-Йорке целовать дам в щеку.
Но тогда на ладонях Билла никаких белых шрамов не было.
Она следила за шарадой ревнивым взглядом влюбленной женщины — это она помнит.
Одра сказала об этом Биллу.
— Да, ты права, — кивнул он. — Тогда их не было. И хотя я не могу быть абсолютно уверен, вряд ли они были даже вчера вечером, когда мы сидели в «Плуге и тачке». Мы вчера с Ральфом боролись, кто кого пережмет рукой. Если бы шрамы были, я бы заметил.
Он улыбнулся жене; улыбка вышла сухой, невеселой и почему-то испуганной.
— Думаю, этот шрам снова выступил, когда позвонил Майк Хэнлон. Мне так кажется.
— Но этого не может быть, Билл, — возразила Одра и потянулась к пачке сигарет.
Билл стал разглядывать свои руки.
— Работа Стэна, — пояснил он. — Это он порезал нам ладони осколком от бутылки кока-колы. Теперь я отчетливо помню. — Он взглянул поверх очков на Одру, за линзами его глаза казались большими и озадаченными. — Помню, как этот осколок сверкал на солнце. Это была новая, прозрачная бутылка. Помнишь, бутылки от кока-колы были зелеными? — Одра покачала головой, но он даже не заметил. Он по-прежнему изучал свои ладони. — Помню, Стэн под конец принялся за свои руки. Все притворялся, что вместо легкого пореза вскроет себе вены. Я чуть было на него не набросился, пытаясь удержать от этой затеи. Но секунду-другую у него был такой вид, будто он и впрямь сейчас вскроет себе вены.
— Билл, перестань, не надо, — тихо проговорила Одра. — Шрамы пропадают, но появиться вновь никак не могут. Либо они есть, либо их нет.
— Ты что, раньше их видела? Это ты хочешь сказать мне?
— Они едва заметны, — ответила Одра резче, чем собиралась ответить.
— У нас у всех тогда брызнула кровь, — продолжал Билл. — Мы стояли в воде, неподалеку от того места, где я, Эдди Каспбрак и Бен Хэнском до этого построили плотину.
— Это, случайно, не архитектор Бен Хэнском?
— А что, есть такой?
— Боже мой, Билл, он же построил новый центр связи для Би-би-си. До сих пор кипят споры, что это: мечта художника, причудливая фантазия или неудачная работа, преждевременные роды.
— Не знаю, тот это или не тот. Кажется маловероятным, хотя, может, и он. Бен, с которым я был знаком, очень любил строить, у него великолепно получалось. Мы стояли в воде, я держал в правой руке левую руку Бев Марш, а в левой — правую руку Ричи Тоузнера. Мы походили на южных баптистов, разбивших лагерь на берегу реки. Помню, на горизонте виднелась городская водонапорная башня. Она была белой, как одеяние архангелов, и мы дали слово, мы поклялись,  что если и дальше будет так продолжаться, если все повторится, то мы вернемся в Дерри. И положим этому конец. Навсегда.
— Положим конец чему?  — вскричала Одра; ее вдруг охватила ярость. — Чему вы хотите положить конец? Черт побери, что ты мелешь! 
— Я бы не хотел, чтобы ты меня р-расспрашивала, — начал Билл и тотчас замолчал. Она заметила, что у него на лице появилось выражение страха и озадаченности. — Дай мне сигарету.
Одра передала ему пачку. Билл закурил. Она ни разу не видела его курящим.
— Я ведь когда-то заикался.
— Ты заикался?
— Да. В те годы. Ты сказала, что я единственный из твоих знакомых в Лос-Анджелесе, кто смеет говорить с тобой медленно. Дело в том, что я не смел говорить быстро. В этом не было ничего преднамеренного. Я говорил так не потому, что о чем-то думал. Я ничего не осмыслил, не стал мудрее. Все, кому удалось избавиться от заикания, говорят очень медленно. Это просто уловка, прием. Точно так же, прежде чем назвать свое полное имя, еще до первого имени начинаешь думать о втором. Дело в том, что из всех слов хуже всего заикам даются существительные. А трудней всего бывает произнести свое первое имя.
— Так ты заикался. — Одра слегка улыбнулась, как будто то, что он только что рассказал ей, было шуткой, соль которой от нее ускользнула.
— До смерти Джорджа я заикался не очень сильно, — сказал Билл. Он уже начал слышать слова, как когда-то давно: они двоились в его сознании, и между ними была огромная временная пропасть. Нет, произносил он их без усилий, по обыкновению медленно и размеренно, но в сознании такие слова, как «Джордж», «сильно»,  удваивались и слышалось «Дж-дж-джордж», «си-сильно». — Я хочу сказать, что у меня были очень неприятные моменты, когда меня спрашивали в классе, и особенно, когда я знал урок и хотел ответить. Но в большинстве случаев мне, худо-бедно, удавалось произнести только одну фразу. После смерти Джорджа заикание усугубилось ужасно. Но затем, когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать, дела вроде бы пошли на поправку. Я поехал в институт Шервуса в Портленде. Там нашелся великолепный логопед, миссис Томас. Она обучила меня некоторым полезным приемам. Например, прежде чем громко сказать: «Здравствуйте. Меня зовут Билл Денбро», — она предложила мне подумать о моем втором имени. Я ходил на уроки французского. Миссис Томас научила меня переходить на французский всякий раз, когда я застревал на каком-нибудь слове. Там, скажем, если стоишь как дурак и талдычишь «бу-бу, к-к-нига», проще переключиться на французский: «ce livre»  легко слетает с языка. Безотказный прием. А после того, как произнесешь слово по-французски, можешь снова переходить на английский, и тогда произнести «эта книга» не составит труда. Если застреваешь на слове, которое начинается с буквы «с», например «стой», «сад», можно просто прошепелявить «штой», «шад». И тогда заикания не будет. Все это мне очень помогло. Но больше всего помогло то, что я напрочь забыл о Дерри. Когда мы жили в Портленде, я ходил в колледж. Не то чтобы я сразу забыл о Дерри, но сейчас, оглядываясь на прошлое, я бы сказал, что мне удалось забыть обо всем за удивительно короткое время. Вероятно, за каких-нибудь четыре месяца, не больше. Заикание и страшные воспоминания мало-помалу сгладились. Как будто кто-то стер написанное на классной доске, и все старые уравнения исчезли.
Билл допил остатки сока.
— Когда минуту назад я заикнулся на слове «расспрашивать», это получилось, быть может, впервые за двадцать один год.
Он перевел взгляд на Одру.
— Сначала шрамы, а потом это з-за-икание. Слышишь? Опять.
— Ты нарочно это делаешь! — воскликнула Одра; она была не на шутку испугана.
— Нет, не нарочно. Думаю, невозможно убедить кого бы то ни было, что это получается у меня не нарочно. Но это правда. Заикание — забавная штука, Одра. И в то же время страшная. На одном уровне ты даже не сознаешь, что происходит. Но с другой стороны ты как бы слышишь в уме, как ты заикаешься. Как будто одна часть мозга работает быстрее, чем другие, и на мгновение их опережает.
Билл поднялся и беспокойно заходил по комнате. Вид у него был усталый, и Одра с тревогой подумала, как много он работал в последние тринадцать лет, как будто кипучая, яростная работа без передышки могла компенсировать скромность таланта. Она почувствовала, что ее одолевает тревога, и попыталась отогнать свои подозрения, но безуспешно. А что если Биллу звонил Ральф Фостер и пригласил его в «Плуг и тачку», чтобы часок позаниматься арм-реслингом или поиграть в трик-трак. А может, звонил Фредди Файерстоун, продюсер «Мансарды»,  и обсуждал с ним какие-то дела. Что вытекает из этих подозрений? Только то, что вся эта история с Дерри и звонком Майка Хэнлона не что иное, как галлюцинация, предвестие нервного срыва.
«Однако шрамы, Одра. Как объяснить эти шрамы? Она прав. Раньше их не было. Они появились сейчас. Это факт, и ты отлично это знаешь». 
— Расскажи мне все остальное, — сказала она. — Кто убил твоего брата Джорджа? Что ты сделал, что сделали твои товарищи? Что вы обещали друг другу?
Билл подошел к ней, стал на колени, точно кавалер минувшего века, просящий руку и сердце своей возлюбленной, и взял Одру за руки.
— Думаю, я смог бы тебе рассказать, — произнес он тихо. — Думаю, смог бы, если б действительно захотел. Большую часть событий я не помню сейчас, но как только я стал бы рассказывать, я бы вспомнил. Я чувствую в себе эти воспоминания. Они словно того и ждут, чтобы их извлекли на свет. Точно дождевые облака. Только этот дождь будет очень грязным. А растения, которые вырастут после этого дождя, будут уродливы. Может, я смогу это вынести только в присутствии своих друзей?
— Они знают?
— Майк говорит, что обзвонил всех. Считает, что приедут все, за исключением, может быть, Стэна. Говорит, Стэн отреагировал на его звонок очень странно.
— Мне тоже все это кажется странным. Ты очень меня пугаешь, Билл.
— Прости, — отозвался он и поцеловал жену. Ощущение было такое, будто ее поцеловал совершенно незнакомый человек. Она просто возненавидела этого Майка Хэнлона. — Я подумал, мне надо объяснить тебе, насколько смогу. Во всяком случае, это будет лучше, чем тайком ночью улизнуть из дома. Некоторые из моих друзей, вероятно, так и сделают. Но я должен поехать. Думаю, и Стэн приедет, как бы странно он ни отреагировал на звонок Майка. А может, это просто оттого, что я не могу себе представить, чтобы я не поехал.
— Ты едешь из-за своего брата?
Билл медленно покачал головой.
— Я мог бы тебе рассказать, но это будет ложью. Я любил его. Я понимаю, как странно, должно быть, это звучит после того, как я признался тебе, что ни разу не вспоминал о брате на протяжении более чем двадцати лет, но я действительно очень любил его. — Билл слегка улыбнулся. — Он был очень взбалмошный, взвинченный, но я любил его. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Одра; у нее у самой была младшая сестра.
— Но я еду не из-за Джорджа. Я не могу объяснить тебе это. Я… — Он посмотрел в окно на предрассветный туман. — Мои чувства схожи с тем, что, наверное, чувствует птица, когда настает осень. Она знает, что ей надо лететь домой. Это инстинкт, милая. Мне кажется, инстинкт — это железный скелет под всеми нашими представлениями о свободной воле. Во всяком случае, мне надо ехать. Эта клятва… все равно что рыболовный крючок у меня в голове.
Одра осторожно приблизилась к мужу: она чувствовала себя хрупкой, как будто вот-вот распадется на части. Она положила руку на плечо Биллу и повернула мужа лицом к себе.
— В таком случае возьми меня с собой.
На лице его изобразилось столь неприкрытое выражение страха — страха не за себя, а за нее, — что Одра попятилась. Она впервые по-настоящему испугалась.
— Нет, — сказал Билл. — Не выдумывай, Одра. Об этом и речи быть не может. Тебе надо держаться за тысячи миль от Дерри. Думаю, в ближайшие две недели там произойдут ужасные события. Ты останешься здесь, доведешь до конца все дела и принесешь всем извинения за мой внезапный отъезд. Обещай мне это.
— Мне надо дать тебе слово? — спросила она, ни на секунду не спуская с него глаз. — Ты этого хочешь, Билл?
— Одра…
— Я должна дать тебе слово? Ты связал себя обещанием, и посмотри, куда оно тебя завело. И меня, кстати сказать, тоже. Я ведь твоя жена и люблю тебя.
Его большие руки стиснули ей плечи.
— Обещай мне! Обещай! Об-об-б-ещай!
Это стало уже невыносимо, особенно когда последнее слово, раздвоившись, затрепыхалось у него в горле, как пойманная рыба.
— Говоришь, обещай? Хорошо, я обещаю! — У нее брызнули слезы. — Ну что, ты доволен? Боже мой! Ты сошел с ума, это безумная затея, но все равно я даю тебе слово.
Он обнял ее за талию и повел к кушетке. Принес коньяк. Одра сделала маленький глоток и немного успокоилась.
— Так когда ты едешь?
— Сегодня. На «Конкорде». Только-только успею к самолету, если поеду в Хитроу не поездом, а на машине. Фредди хотел после обеда устроить мне головомойку. Ты пришла только в девять и ничего не знаешь, понятно?
Одра нехотя кивнула в ответ.
— Не успеют они заподозрить неладное, я уже буду в Нью-Йорке. А к вечеру, если с самолетом все будет в порядке, прилечу в Дерри.
— И когда я снова тебя увижу? — тихо спросила она.
Билл обнял ее, прижал к себе, но ничего не ответил.

ДЕРРИ
Первая интерлюдия 

«Сколько человеческих глаз… видели мельком потайную анатомию во временных коридорах?» 
Клайв Баркер «Книга крови»

Приведенный ниже отрывок и другие отрывки «Интерлюдии» взяты из рукописи Майка Хэнлона «Дерри: Неавторизированная история города». Эти неопубликованные записки, которые читаются почти как дневниковые записи, хранятся под сводами Деррийской публичной библиотеки. Приведенное название указано на обложке, а в самих записках автор неоднократно называет их «Дерри: взгляд в задние врата ада». 
Можно предположить, что мистер Хэнлон не раз подумывал опубликовать свои заметки. 

2 января 1985 года 

Может ли целый город быть во власти призраков?
Как часто бывают наводнены призраками дома?
Не просто какой-то дом в городе, уголок улицы, баскетбольная корзина без сетки, освещенная лучами заходящего солнца, похожая на непонятное кровавое орудие пытки, не отдельный район, а весь город?
Неужели такое возможно?
А вот послушайте, как толкуется в словаре английское слово «haunted» — «находящийся во власти духов и привидений».
«Haunting» — «навязчиво приходящий в голову. Обо всем, что трудно забыть».
«To haunt» — «появляться, исчезать и вновь возникать, особенно о призраках».
Но вот внимание: «haunt» — «место, часто посещаемое,  место, где живут призраки, обитель призраков». Курсив, разумеется, мой.
И еще. «Haunt» как существительное означает также «место корма диких животных».  Это значение очень пугает меня.
Каких животных? Не тех ли, которые избили Адриана Меллона и сбросили его с моста?
Не того ли зверя, что притаился под мостом?
«Место корма животных»!  И чем они питаются в Дерри?
Что это за животные?
А знаете, это довольно интересно. Я не предполагал, что можно испытать такой страх, какой испытал я после злополучной истории, приключившейся с Адрианом Меллоном, но, несмотря на страх, я по-прежнему живу, не говоря уж о том, что и действую. Как будто я угодил в историю, и все читатели знают, что ты не должен быть так напуган, пока не наступит финал этой истории: из леса появится некое хищное существо, чтобы полакомиться тобой.
Да, да, именно тобой. 
Но если это история, то явно не из классического наследия Лавкрафта, Брэдбери или По. Видите ли, я знаю если не все, то, во всяком случае, очень много. И уж совсем я не на шутку испугался, когда в прошлом году в сентябре раскрыл «Дерри Ньюс» и, прочтя предварительные показания Анвина, понял, что клоун, убивший Джорджа Денбро, может объявиться снова. Страшно мне стало в 1980 году — именно тогда дремавшая часть моего сознания словно очнулась. Я понял, что ОНО, это непонятное существо, непременно вернется.
О какой части сознания я говорю? Той, что всегда бывает настороже.
А может, я услышал голос Черепахи? Да, пожалуй, так оно и было? Я знаю, Билл Денбро поверил бы мне.
Я перечел множество старых книг и почерпнул сведения об ужасах, творившихся в прошлом, я перелистал множество старых журналов и узнал о зверствах минувших времен. Всякий раз в глубине моего сознания я слышал грозный, нарастающий гул морских раковин. Мне чудился в воздухе горячий озоновый запах приближающихся гроз. Я начал делать записи для книги, увидеть которую, я почти уверен, мне не суждено, я просто не доживу до того дня. Но в то же время я продолжал работу. На одном уровне сознания я жил да и сейчас живу самыми гротескными страхами и фантасмагориями, с другой стороны, я жил приземленной жизнью провинциального библиотекаря. Я расставляю книги на полках, заполняю библиотечные карточки, выключаю аппараты для просмотра микрофильмов, которые иногда по забывчивости не выключают мои клиенты. Я пошучиваю с Кэрол Дэннер насчет того, как бы я хотел провести с ней ночь в постели, а она шутит, что тоже не прочь переспать со мной, но оба мы знаем, что она шутит, а я говорю на полном серьезе, точно так же мы оба знаем, что она не останется в маленьком городишке Дерри, тогда как я до самой смерти, видно, буду подклеивать порванные страницы в «Бизнес Уик», участвовать в библиотечных заседаниях, держа в одной руке трубку, а в другой — пачку журналов для библиотекарей… и, просыпаясь среди ночи, зажимать кулаками рот, чтобы из него не вырвался крик.
Вопреки мрачным предположениям волосы мои не поседели. Я не сделался лунатиком, не принялся вести тайные записи и носить с собой в кармане спортивной куртки дощечки для спиритических сеансов. Мне кажется, я только стал больше смеяться, вот, пожалуй, и все. И порой мой смех звучит довольно пронзительно и странно, иногда я ловлю на себе недоуменные взгляды людей, когда смеюсь.
В глубине души, в том самом уголке, откуда, как сказал бы Билл, звучит голос Черепахи, что-то убеждает меня, чтобы я сегодня же вечером обзвонил всех друзей детства. Но даже сейчас есть ли у меня полная уверенность, что настал такой момент? Да и хочу ли я абсолютной уверенности? Нет, разумеется, нет. Но, Боже мой, то, что случилось с Адрианом Меллоном, это ведь как две капли воды похоже на убийство Джорджа, брата Билла Заики, произошедшее осенью 1957 года!
Если все повторится, я обязательно позвоню всем. Мне так или иначе придется это сделать. Но не сейчас. Пока еще рано. Прошлый раз события развивались медленно и разразились только летом 1958 года. Так что я подожду. И все то время, что буду ждать, буду делать записи в этой тетради и подолгу смотреть в зеркало: как же неузнаваемо изменился тот мальчик из далекого 1958 года.
Лицо мальчика было серьезным и робким — лицо книгочея, а у человека, который сейчас смотрит на меня из зеркала, лицо банковского кассира из вестерна, бессловесная роль которого сводится к тому, что он, перепуганный, поднимает руки под дулами пистолетов грабителей. И если по сценарию надо ввести труп — жертву бандитского нападения, то лучшей кандидатуры не придумаешь.
Да нет, я все тот же старина Майк. Немного застывший взгляд, глаза широко раскрыты, слегка ошеломленное выражение от прерванного сна, но нельзя сказать, чтобы это бросалось в глаза. С первого взгляда на меня вы, возможно, подумаете: «Он переутомился от чтения».  Не думаю, что вы догадаетесь, что этот человек с кротким, незлобивым лицом изо всех сил пытается не сойти с ума.
Если мне придется им звонить, некоторые будут в ужасе и могут не выдержать.
И перед этим тоже я должен выстоять. Не одну долгую бессонную ночь я думаю о том, лежа в постели в своей старомодной голубой пижаме, а на ночном столике аккуратно сложены очки, рядом стакан воды, который я всегда ставлю на случай, если среди ночи проснусь с пересохшим горлом. Я лежу в темноте, маленькими глотками пью воду. Интересно, что помнят друзья моего детства или, может, уже забыли. Я почему-то уверен, что они забыли,  потому что им нет никакой необходимости  это помнить. Я единственный, кто слышит голос Черепахи, единственный, кто ничего не забыл, потому что из всех лишь я один остался здесь, в Дерри, а они рассеялись по всем сторонам света. Им невдомек, как схоже сложились их судьбы. Позвонить им — они приедут и убедятся, до чего похожи их судьбы. Некоторые могут не выдержать. А может, и все.
А потому еще и еще раз надо все обдумать, попытаться воссоздать в уме, какими они были и какими, возможно, стали. Надо определить, кто из них самый ранимый и уязвимый. Иногда мне кажется, что Ричи Тоузнер. Чаще всего именно Ричи настигали Крис, Хаггинс и Бауэрс, и это при том, что Ричи в отличие от Бена вовсе не был толстяком. Больше всего Ричи боялся Бауэрса, мы тоже его боялись, но и другие хулиганы нагоняли на него страх, причем такой, что его можно было сравнить разве что со страхом Божьим. Если я позвоню Ричи в Калифорнию и расскажу обо всем, он, чего доброго, еще вообразит, что эти громилы вернулись и опять принялись за свое, а ведь двое из них давно в могиле, третий в дурдоме на Дженипер-хилл. Иногда мне кажется, что самые слабые нервы у Эдди. Эдди, неразлучный со своей властной и напористой, точно танк, матушкой, страдающий от астмы. Беверли? Она всегда разыгрывала из себя крутую девчонку, но на самом деле боялась, как все мы. Билл Заика, охваченный ужасом, от которого он не может избавиться даже в такие минуты, когда накрывает чехлом свою пишущую машинку? Стэнли Урис?
Над ними навис острый нож гильотины; но чем больше я размышляю о судьбах друзей, тем более убеждаюсь, что они не ведают, какая угроза над ними нависла. Я единственный, кто, образно говоря, держит руку на рычаге. Я могу его дернуть: открыть телефонную книжку, позвонить каждому и поставить его в известность.
Может, в этом и не будет необходимости. Я цепляюсь за слабую надежду: может быть, я обознался, приняв затравленные крики своего сознания за истинный голос Черепахи. В конце концов, чем я располагаю? Меллон погиб в июле. В прошлом декабре на Ниболт-стрит был найден труп ребенка, а в начале этого декабря, незадолго до того, как выпал первый снег, в Мемориал-парке был зверски убит еще один ребенок. Может быть, это дело рук какого-нибудь бродяги, как утверждают газеты. Или сумасшедшего, уехавшего из Дерри и наложившего на себя руки из-за раскаяния и отвращения к себе. Так, возможно, поступил бы настоящий Джек Потрошитель, утверждается в некоторых книгах.
Все может быть.
Но как тогда прикажете понимать следующее? На той же Ниболт-стрит, только на другой стороне, был найден труп девочки. Ее убили в тот же день, что и Джорджа Денбро, только двадцатью семью годами позже. А зверски растерзанный Джонсон — мальчик, которого нашли в Мемориал-парке без ноги: ее оторвали ниже колена. В Мемориал-парке стоит городская водонапорная башня, мальчика обнаружили почти у ее подножия. Эта башня неподалеку от Пустырей. К тому же именно в водонапорной башне видел мальчиков Стэн Урис.
Мертвых мальчиков.
И тем не менее, возможно, все это вздор, миражи. А может, совпадение? А что если эти убийства каким-то зловещим образом перекликаются? Разве не может быть такого? По-моему, очень даже возможно. Здесь, в Дерри, может быть все что угодно.
Мне кажется, убийца все еще в Дерри. Он, человек, или Оно, некое существо, жило в Дерри в 1957 и 1958 годах, а кроме того, в 1929—1930 годах, а также в 1904—1905 годах и в начале 1906 года, во всяком случае, пока не взорвался чугунолитейный завод, и наконец в 1876—1877 годах. Оно появлялось через каждые двадцать семь лет. Иногда — немного раньше, иногда — с небольшим опозданием, но всякий раз появлялось. Проследить за его появлением в более отдаленный период истории — задача трудная, поскольку о том времени до нас дошли скудные сведения, да и сами документы изрядно попорчены. Однако зная, где нужно искать, исследователь, в конце концов, может разрешить эту проблему. Факт тот, что чудовище всякий раз возвращается.
Чудовище. Оно. 
Да, пожалуй, придется обзвонить друзей. Полагаю, что именно мы должны предотвратить это. Именно мы призваны положить этому конец. Слепая судьба? Слепая удача? Или все-таки это снова чертова Черепаха? Может ли она отдавать распоряжения, точно так же, как и говорить? Не знаю. Вряд ли это имеет какое-то значение. Билл утверждал, что Черепаха не может помочь нам.  Если это верно, то теперь верно как никогда.
Вспоминаю, как мы, взявшись за руки, стояли в воде и клялись, что обязательно приедем в Дерри, если все повторится. Мы походили на хоровод друидов. Кровь, сочившаяся из наших ладоней, скрепляла нашу клятву. Ритуал, изобретенный, быть может, на заре человечества, бессознательный стук в Древо познания.
Да, сходство есть.
Но я уподобляюсь Биллу Заике, толку воду в ступе, хожу вокруг да около, повторяю несколько фактов и множество неприятных и довольно туманных предположений, с каждым абзацем впадая в навязчивый маниакальный бред. Бесполезно, без толку, даже опасно, но до чего же трудное дело идти на поводу событий.
Записи в этой тетради — своего рода попытка выйти за рамки навязчивой идеи, преодолеть наваждение и взглянуть на события под более широким углом зрения. В конце концов в этой истории задействованы не только мы, шесть мальчиков и одна девочка, каждый из которых по-своему несчастен, отвергнут сверстниками, — дети, жарким летним днем ненароком попадающие в кошмарную ситуацию, когда у власти еще был президент Эйзенхауэр. Нет, мои записи — это попытка прокрутить пленку немного назад, если угодно, попытка окинуть взглядом весь город — место, где трудятся, едят, спят, совокупляются, ходят по магазинам, ездят в автомобилях, спешат в школу, направляются кто куда, чтобы сгинуть кто в тюрьме, а кто и просто в ночной темноте, — тридцать пять тысяч человек.
Чтобы понять, что из себя представляет то или иное место, надо, по моему глубочайшему убеждению, знать, каким оно было раньше. И если требуется назвать день, когда я осознал, что все повторяется, я готов его указать: пожалуйста, начало весны 1980 года. Я отправился навестить Альберта Карсона, умершего прошлым летом в возрасте девяноста одного года. Тогда это был убеленный сединами, почтенный старик. Он заведовал библиотекой с 1914 по 1960 год — завидный срок (впрочем, и сам Карсон — удивительнейший человек). Я подумал: если кто и знает, с какого раздела истории Дерри лучше начать, то это может посоветовать только Альберт Карсон. Мы сидели на веранде его дома, я задал ему этот вопрос, и он ответил мне хриплым, каркающим голосом. В ту пору он уже страдал раком горла, который вскоре свел его в могилу.
«Да ни один раздел ни хрена не стоит. И вы это отлично знаете».
«И все же с чего мне лучше начать?»
«Начать что, прошу прощения?»
«Изучение истории этого края. Дерри и его окрестностей».
«А, понятно. Начните с Флике и Мишо. Они считаются лучшими краеведами».
«А после того, как я их прочту?»
«Зачем же читать?!  Боже упаси. Выбросите их в мусорную корзину. Это ваш первый шаг. Затем прочтите Баддингера. Брэнсон Баддингер то и дело грешит глупой сентиментальностью, я уж не говорю о его грубых ляпсусах, если, конечно, половина того, что я слышал в детстве, правда. Однако, когда он доходит до Дерри, чувство его не подводит. Большую часть фактов он перевирает, но перевирает, так сказать, с чувством». 
Я рассмеялся, и Карсон осклабил свой морщинистый рот. На его лице появилось довольное выражение, которое меня немного испугало. Он походил на довольного грифа, караулящего только что убитое животное и ждущего, когда оно достигнет необходимой стадии разложения и станет приятным на вкус.
«Когда покончите с Баддингером, прочтите Ивса. Законспектируйте все, что он говорит о тех или иных людях. Сэнди Ивс по-прежнему преподает в Мейнском университете. Он фольклорист. После того, как изучите его работы, повидайтесь с ним. Пригласите его в ресторан. Я бы повел его в «Ориноку»: обеды там нескончаемо долги. Накачайте его хорошенько. Заполните тетрадку именами и адресами. Поговорите со старожилами, с которыми он в свое время беседовал, с теми, конечно, кто еще жив. Нас еще немало осталось. Кхе-кхе-кхе! Выудите у них побольше имен. К тому времени вы уже будете знать о Дерри все, что вам нужно, если, конечно, я не ошибся в вашей толковости и сметливости. Если вы заполучите в свое распоряжение достаточно сведущих людей, вы узнаете от них то, чего не найти ни в каких исторических фолиантах. И вы, возможно, почувствуете после этого, что у вас нарушился сон».
«Дерри?»
«Что Дерри?»
«В Дерри что-то не в порядке?»
«Не в порядке? — переспросил Карсон каркающим полушепотом. — Что не в порядке? Что значит «не в порядке»? Если вы имеете в виду эти рекламные открытки с видами «Кендускиг на закате», выполненные «кодаком» с разных точек, тогда в Дерри полный порядок — этих открыток напечатано видимо-невидимо. Если вы считаете в порядке вещей комитет занудливых старых дев, этих сушеных вобл, ратующих за спасение губернаторского дома и требующих установить памятную доску на водонапорной башне, то тогда о чем речь? Полный порядок, раз мы заодно с этими ханжами, сующими нос не в свои дела.
А как вам эта уродливая статуя Поля Баньяна в центре города? Полный порядок? Эх, будь у меня машина напалма, я бы укокошил эту скульптуру … ее мать! Но уверяю вас, если ваши эстетические взгляды настолько широки, что вы допускаете существование статуи из пластика, то в таком случае Дерри вполне нормальный город. Весь вопрос, Хэнлон, что для вас означают понятия «нормальный» и «все в порядке». Или если еще точнее: где нормально, а где ненормально».
Мне оставалось только кивать головой. Карсон либо знал ответ на свой вопрос, либо не знал. Либо хотел пояснить свою мысль, либо не хотел.
«Вы имеете в виду неприятные истории, о которых вы еще не слышали, или те, которые вам уже известны? А неприятных историй всегда хватает. Всегда навалом. История города подобна большому ветхому особняку с множеством комнат, чердаков, всевозможных укромных мест, не говоря уже о тайниках. Если вы начнете исследовать деррийский особняк, вы обнаружите всякого рода хитрости. Да-да. Потом вы, вероятно, пожалеете об этом. Но раз уж вы что-то нашли, обнаружили, тут уж никуда не денешься, обратного хода нет, разве не так? Какие-то комнаты заперты, но есть ключи и к ним… Есть такие ключи».
Глаза Карсона зажглись пронзительным огнем, как иногда бывает у стариков.
«Вы можете подумать, что ненароком узнали самую отвратительную тайну Дерри. Но худшее еще впереди. У Дерри много тайн».
«Вы хотите сказать…»
«Думаю, вы должны меня извинить. У меня сегодня что-то разболелось горло. Мне пора принимать лекарство и немного соснуть».
Иными словами, вот тебе нож и вилка, любезный, ступай и смотри сам, что ты сможешь нарезать.
Я начал с исторических трудов Флике и Мишо. По совету Карсона я выбросил их в корзину, правда, прежде я все-таки прочитал их. Они оказались действительно никуда не годны. Карсон был прав. Затем я взялся за Баддингера, выписал сноски и принялся за их изучение. Этот исторический труд был явно лучше, но сноски, знаете, странная вещь. Они как тропы, петляющие по дикой стране, где живут по законам анархии. Они то и дело расходятся; в любой момент ты можешь свернуть не туда и заблудиться в чащобе, а то и вовсе угодить в болото. «Если обнаружите сноску, — говорил когда-то на лекции наш профессор, специалист по библиографии, — наступите ей на голову и убейте, прежде чем она успеет размножиться».
Сноски и впрямь размножаются, и порой это даже неплохо, но все же в большинстве случаев хорошего мало. Сноски в работе Баддингера, высокомерно названной «История старого Дерри»,  Ороно, издательство Мейнского университета, 1950 год, блуждают по вековому периоду и множеству ныне забытых книг, обросших пылью магистерских диссертаций по истории и фольклору, статей, опубликованных в давно закрывшихся журналах среди наводящих тоску и уныние городских отчетов и финансовых ведомостей.
Разговор с Сэнди Ивсом оказался куда интереснее. Его источники информации часто пересекались с источниками, на которые указывал Баддингер, но этим пересечением сходство и ограничивалось. Ивс посвятил большую часть своей жизни стариковскому делу: он записывал устные предания, иными словами, небылицы, причем почти дословно — практика, о которой Брэнсон Баддингер, несомненно, отозвался бы весьма презрительно.
В период 1963—1966 годов Ивс написал цикл статей о Дерри. К тому времени когда я принялся за изучение этой темы, большинство старожилов, с которыми беседовал Ивс, уже умерли, но у них были сыновья, дочери, племянники, двоюродные братья и сестры. И разумеется, справедлива истина: на место каждого умершего старожила приходит новый. А хороший рассказ никогда не умирает, он всегда передается из поколения в поколение. Я побывал на многих верандах и выпил огромное количество чая, пива, причем как фирменного, с черной этикеткой, так и домашнего, не говоря уж о воде из-под крана или из колонки. Я много слушал, и мой диктофон работал не переставая.
Баддингер и Ивс абсолютно сходились в одном: отряд белых переселенцев, обосновавшихся в здешних местах, насчитывал около трехсот человек, все англичане. У них была хартия, и они входили в так называемую «Компанию Дерри». Дарованные им земли включали в себя территорию современного Дерри, большую часть Ньюпорта и небольшие участки близлежащих городов. А в 1741 году все население Дерри вдруг исчезло. В июне колония переселенцев насчитывала триста сорок душ, а в октябре уже не было никого. Деревянные дома поселка опустели. Один из них, стоявший приблизительно на месте пересечения современных Витчем-стрит и Джексон-стрит, сгорел дотла. Историк Мишо утверждает, что все жители поголовно были зверски убиты индейцами, но если не принимать во внимание один сгоревший дом, для такой версии нет решительно никаких оснований. Скорее всего в этом доме раскалилась печь и начался пожар.
Резня, устроенная индейцами? Весьма сомнительно. Не найдено никаких костей, не говоря уж о телах погибших. Наводнение? В том году его не было. Эпидемия? В окрестных городах ее не было и в помине.
Колонисты просто исчезли. Все до единого. Триста сорок человек. Исчезли без следа.
Насколько я знаю, есть лишь один случай в американской истории, отдаленно похожий на этот: когда на острове Роанок, штат Вирджиния, исчезли колонисты. Любой деревенский школьник знает об этом факте, но кто знает об исчезновении колонистов в Дерри? По-видимому, не знают о том даже сами деррийцы. Я опросил нескольких учащихся неполной средней школы, у которых в школьную программу входит история Мейна, и никто из них ничего не знал о загадочных событиях в Дерри. Затем я сверился с текстом «Мейн вчера и сегодня».  Дерри посвящено более сорока примечаний, в основном о буме в лесной промышленности. Ни слова об исчезнувших людях. И вместе с тем — как бы это лучше назвать? — молчание  вполне характерно для Дерри.
Существует своего рода завеса молчания, скрывающая от глаз многое из того, что происходит в Дерри. И тем не менее люди говорят об этом. Но чтобы что-то понять, надо уметь слушать, а это редкая способность. Льщу себя тем, что за последние четыре года мне удалось развить ее в себе. Если бы не умение слушать, я бы просто не справился с этой работой, но у меня уже был опыт. Один старик поведал мне, что его жена слышала на протяжении трех недель, незадолго до гибели дочери, странные голоса из водосточной трубы под кухонной раковиной. Это было в начале зимы 1957/1958 года. Девушка стала одной из первых жертв в серии убийств, начавшихся с Джорджа Денбро и завершившихся лишь на следующее лето.
«Представляете, множество голосов. Они гудели одновременно, — сообщил мне старик. У него была своя бензоколонка на Канзас-стрит, и говорил он со мной в перерывах во время работы и скорее, прихрамывая, спешил заправлять баки, проверял масло на счетчиках и вытирал ветровые стекла машин. — Жена рассказывала, что хоть и была напугана, но сразу окликнула странные голоса. Склонившись над раковиной, она прокричала в водосточную трубу: «Кто вы, черт побери? Как вас зовут?» И голоса, представляете, ей ответили. Так она потом уверяла. Среди этого ворчания, лепета, визгов, воя и хохота — чего только оттуда не слышалось! — вдруг раздался слово в слово ответ бесноватого Иисусу Христу: «Имя нам легион». Жена потом года два не подходила к кухонной раковине. И все это время я после двенадцати часов работы, когда горбатился здесь на бензоколонке, придя домой, мыл эту чертову посуду».
Он налил себе пепси из автомата и принялся пить, стоя у входа в контору, — семидесятилетний старик в выцветшем рабочем комбинезоне, изборожденный морщинами от уголков глаз до подбородка.
«Вы, верно, думаете, что я того, не в своем уме, — произнес он. — Но я вам еще не то скажу. Вы только выключите эту штуковину. Что она крутится!»
Я выключил магнитофон и улыбнулся.
«Если принять во внимание все то, что довелось мне услышать за последние два года, вам придется немало потрудиться, чтобы доказать, что вы сумасшедший», — возразил я.
Старик улыбнулся в ответ, но в улыбке его не было ни намека на юмор.
«Так вот, как-то раз я мыл как обычно посуду — было это осенью 1958 года, после того, как все эти голоса угомонились. Жена была наверху в спальне и уже спала. После гибели Бетти — она ведь была у нас единственным ребенком, больше детей нам Господь не дал, — после ее смерти жена большую часть свободного времени спала. Так вот, вытащил я затычку из раковины — вода начала стекать. Знаете, звук бывает, когда мыльная вода идет в трубу? Такое причмокивание раздается. Вот и тут чмокает-чмокает, но я об этом не думаю: думаю, надо бы выйти наколоть в сарае лучины. И только этот звук прекратился, я услышал в трубе голос дочери. Голос Бетти. Ее смех! Ее смех доносился из темноты канализационной трубы. Но смех был какой-то визгливый. Как будто она кричит. Смеется и визжит. Никогда не слышал ничего подобного. Может быть, мне это просто померещилось. Не знаю… Не думаю…»
Он вскинул глаза, и мы обменялись взглядами. Свет, падающий в комнату сквозь грязные стекла, еще более старил моего собеседника, отчего он казался древним старцем. Помню, как у меня похолодело внутри от его взгляда.
«Думаете, вот заливает, да?» — спросил старик. В 1957 году ему было около сорока лет. Старик, которому Бог даровал единственное чадо — дочь Бетти Рипсом. После Рождества Бетти нашли обмороженной на Джексон-стрит. Живот у нее был распорот, а внутренности выворочены наружу.
«Нет, — сказал я. — Вы не заливаете, мистер Рипсом».
«Я вижу, вы тоже не лукавите, — с некоторым удивлением проговорил он. — По лицу вашему вижу».
Думаю, он намеревался рассказать мне еще что-то, но в этот момент позади нас просигналила машина, подкатившая к бензоколонке. Когда раздался гудок, мы оба вскочили, я слегка вскрикнул. Рипсом заковылял к машине, вытирая на ходу руки. Когда же он возвратился, то посмотрел на меня так, будто я был какой-то сомнительный субъект, только что забредший с улицы. Я попрощался с ним и вышел.
Ивс и Баддингер сходятся в оценках еще в одном: в Дерри действительно не все ладно, да и всегда было неладно.
В последний раз я встретился с Альбертом Карсоном буквально за месяц до его смерти. Горло у него разболелось еще сильнее, и он мог говорить только шепотом.
«Все еще пишете историю Дерри, Хэнлон?» — спросил он.
«Да, все еще ношусь с этой идеей», — ответил я, хотя, конечно, я никогда не намеревался браться за такую капитальную работу, и мне кажется, он об этом догадывался.
«У вас уйдет на это лет двадцать, — прошептал Карсон. — И никто не будет читать ваш труд. Никто не захочет  его читать. Бросьте вы это дело, Хэнлон. — Он помолчал немного, потом добавил: — А знаете, Баддингер покончил жизнь самоубийством».
Разумеется, я об этом знал, ведь люди многое болтают, и я научился слушать. Статья в газете «Ньюс» упоминала о его смерти как о несчастном случае при падении. Но «Ньюс» не посчитала нужным упомянуть, что Баддингер упал с унитаза, причем на шее у него была петля.
«Вы знаете про цикличность?» — спросил я и посмотрел на него с удивлением.
«О да, — прошептал Карсон. — Знаю. Цикл в двадцать шесть — двадцать семь лет. Баддингер тоже знал. Многие из старожилов знают, хотя они об этом ни за что не скажут, даже если вы напоите их допьяна. Бросьте вы это дело, Хэнлон».
Он протянул руку с отросшими ногтями, похожую на когтистую птичью лапу. Взял меня за запястье — и я почувствовал по его горячей руке, что все его тело разъедает рак, не щадя ни одной живой клетки: Альберт Карсон был уже не жилец на этом свете, он медленно угасал.
«Майкл, — произнес он, — нечего вам ввязываться в это дело.  Здесь в Дерри оно кусается, и еще как! Плюньте вы на него».
«Я не могу».
«Тогда берегитесь! — предостерег он. Умирающий старик внезапно посмотрел на меня глазами ребенка. — Берегитесь!» 
Дерри.
Город, где я родился.
Я родился в деррийском роддоме, пошел в деррийскую начальную школу, затем в неполную среднюю на 9-й улице, затем в среднюю. Поступил в Мейнский университет. «Это, конечно, не Дерри, но рядом, рукой подать», — как говорят старожилы. Окончив университет, вернулся в Дерри и стал работать в городской публичной библиотеке. Я провинциал из маленького городка и живу, как многие миллионы людей, провинциальной жизнью.
Но…
Но: 
в 1879 году партия лесорубов обнаружила останки своих предшественников, зимовавших в заснеженном лагере в верховьях Кендускига, на краю Пустырей, где мы играли в детстве. Их было девять, тех лесорубов, и все их тела оказались порубленными на куски. Отрубленные головы валялись в стороне, не говоря уже о конечностях — руках и ногах. К стене хижины был прибит гвоздем пенис одной из жертв.
Но: 
в 1851 году Джон Марксон отравил свою семью ядом, а затем сложил тела кругом, сам сел посредине и съел… бледную поганку. Его предсмертные муки продолжались, по-видимому, долго. Городской констебль, обнаруживший трупы, написал в протоколе, что поначалу ему показалось, будто мертвое лицо Джона ухмыльнулось ему. Так и было написано: «У Марксона ужасная улыбка на побелевшем лице». Улыбка на побелевшем лице объяснялась тем, что рот у него был набит кусками бледной поганки. Марксон продолжал поедать гриб, даже когда у него начались предсмертные судороги.
Но: 
в 1906 году в Пасхальное Воскресенье Китченеры, владельцы чугунолитейного завода, стоявшего на месте нынешней аллеи, места отдыха горожан, устроили игры «для всех хороших детей Дерри». Дети, по замыслу устроителей, должны были отыскать подарки в здании огромного завода. Опасные цеха были закрыты, а служащие добровольно дежурили, зорко следя, чтобы ни один юный любитель или любительница приключений не нырнул за воздвигнутое заграждение. В остальных помещениях спрятали пятьсот шоколадных пасхальных яиц в блестящих обертках, перевязанных яркими лентами.
По словам Баддингера, на каждого ребенка приходилось по меньшей мере по одному шоколадному яйцу. Дети с визгом и хохотом бегали по безмолвным цехам чугунолитейного завода: они находили пасхальные яйца под огромными самосвалами, в конторе цехового мастера, в ящиках стола, между огромными заржавленными зубьями шестерен, в литейных формах на четвертом этаже; на старых фотографиях эти литейные формы походили на гофрированные формочки для выпечки кекса, только гигантских размеров. За веселой возней наблюдали Китченеры трех поколений: им предстояло затем раздавать призы, что было намечено на четыре часа пополудни, независимо от того, будут ли найдены все шоколадные яйца. Финал наступил за сорок пять минут до раздачи призов: в 15.15 чугунолитейный завод взлетел на воздух. До наступления темноты из-под обломков удалось извлечь семьдесят два мертвых тела. Всего же, как выяснилось потом, погибло сто два человека, из них восемьдесят восемь детей. В следующую среду, пока пораженные этой трагедией горожане скорбели по погибшим, одна женщина нашла у себя на заднем дворе на суку яблони голову девятилетнего Роберта Доухея. Зубы мальчика были все в шоколаде, на волосах — кровь. Он оказался последним из погибших, кого нашли. Восемь детей и один взрослый так и не были найдены. Это была самая страшная трагедия в истории Дерри, страшнее пожара, случившегося в 1930 году, и ее причины так и не удалось выяснить. Все четыре бойлерные были закрыты.
Но: 
убийств в Дерри совершалось в шесть раз больше, чем в любом другом городе Новой Англии с такой же численностью населения. Мои предварительные выводы оказались столь невероятны, что я обратился к специалисту по статистике, который на компьютере сравнил двенадцать самых неблагополучных небольших городов. Показатели убийств в Дерри были несравненно выше. «Должно быть, местные жители отличаются вспыльчивостью и развращенностью нравов, мистер Хэнлон», — так прокомментировал свою диаграмму статистик. Я ничего не сказал ему в ответ. Если бы я стал говорить, то непременно уточнил бы, что это не люди, а нечто,  чему нет названия, отличается в Дерри вспыльчивостью и развращенностью.
У нас в Дерри исчезают необъяснимо, бесследно в среднем до сорока — шестидесяти детей в год, большей частью подростки. Все полагают, что они бегут из дома. Согласен, некоторые действительно бегут.
А в период, который Альберт Карсон, несомненно, назвал бы циклом, показатель пропавших детей резко подскакивает. Так, например, в 1930 году, когда случился пожар, в Дерри бесследно исчезли сто семьдесят детей. И при этом нельзя забывать, что учтены только случаи, о которых было заявлено в полицию. «Ничего удивительного, — сказал мне нынешний начальник полиции, когда я показал ему свои статистические данные. — Это результат Депрессии. Большинству этих детишек, вероятно, надоело хлебать пустой картофельный суп и голодать дома, и они подались на поиски лучшей доли». 
В 1958 году, согласно полицейским сводкам, в Дерри пропало без вести 127 детей в возрасте от трех до девятнадцати лет. Что, в 1958 году тоже была Депрессия?  Я задал этот вопрос начальнику полиции Рейдмахеру. «Нет,  — заявил он. — Но люди постоянно кочуют, Хэнлон. Молодые ребята особенно непоседливы. У них прямо-таки зуд в ногах. Вернутся домой поздно со свидания или пьянки, подерутся с родителями, хлопнут дверью — и с концами. Поди их найди». 
Я показал Рейдмахеру фотографию Чета Лоу из газеты «Ньюс» 1958 года.
«По-вашему, этот тоже убежал из дому после того, как пришел поздно и подрался с родителями? Когда он пропал без вести, ему было всего три с половиной года». 
Рейдмахер с кислым выражением на лице уставился на меня и заметил, что он с большим удовольствием со мной побеседовал, но если у меня нет никакого другого дела, то, прошу извинить, он занят.
«Населенный привидениями». «Место корма диких животных». Например, в водосточных трубах регулярно появляются призраки с интервалом 25, 26 и 27 лет. «Место, где животные поедают свою добычу» — там, у канализационного люка, убили Джорджа Денбро.
Место, где животные поедают свою добычу.  Оно-то и не дает мне  покоя.
Если произойдет еще убийство, я обязательно обзвоню всех. Мне придется это сделать. А пока что я строю предположения. Тревога не отпускает, гнетут воспоминания — черт бы их побрал! Ах, да, еще одно: я веду дневник. Передо мной стена — стена плача. И я сижу, руки дрожат, и я едва могу писать. Я сижу в опустевшей библиотеке после работы и прислушиваюсь к неясным звукам, раздающимся от темных стеллажей, наблюдаю тени, отбрасываемые неяркими круглыми желтыми лампами. Смотрю, не шевелятся ли они… не меняются ли.
Я сижу рядом с телефоном.
Берусь за трубку… рука соскальзывает… касаюсь отверстий на циферблате, которые могли бы связать меня со всеми моими друзьями детства.
Мы канули во тьму.
Выберемся ли мы из нее?
Вряд ли.
Не дай Бог, мне придется их обзванивать.
Не дай Бог.

Часть вторая 
ИЮНЬ 1958 года

Мой возраст — на моем лице, 
Но юным я себя не помню. 

Уильям Карлос Уильямс

Не знаю порой, за что мне взяться. 
Летом от тоски нет спасения. 

Эдди Кохрен

Глава 4 
БЕН ХЭНСКОМ НАПИВАЕТСЯ ВДРЫЗГ

1

Примерно в 23.45 в салоне самолета американской авиакомпании, совершавшего рейс Омаха — Чикаго, с одной стюардессой чуть не случился нервный приступ. Ей какое-то время казалось, что пассажир в кресле 1-А умер. 
Еще когда он садился в Омахе, стюардесса подумала: «Быть беде. Он пьян как извозчик». Исходивший от него запах виски напомнил ей мельком об облаке пыли. Стюардесса нервничала: она была уверена, что пассажир попросит спиртное, возможно, двойную порцию. И ей придется решать, обслуживать его или нет. А тут еще веселенькое дело: всю ночь не прекращались грозы; она не сомневалась, что в какой-то момент долговязого в джинсах и светлой рубашке развезет. 
Но когда настала пора раздавать напитки, пьяный пассажир попросил только стакан содовой, причем самым что ни на есть трезвым голосом. Выпив, он погасил у себя свет, и стюардесса вскоре забыла про долговязого: рейс трудный, работы много. Когда такой рейс кончается, хочется поскорее его забыть. Но если выпадают свободные минуты, иной раз и задумаешься: как бы остаться в живых. 
Самолет лавирует между грозовыми центрами, точно слаломист с горы. Порывистый ветер. Пассажиры отпускают нервные шутки в адрес молний, которые вспыхивают тут и там в облаках. 
«Мама, это Бог фотографирует ангелов?» — спрашивает мальчик, и мать, позеленевшая от испуга, закатывается нервным смехом. Всю ночь приходится обходить пассажиров. А потом она, стюардесса, стоит в проходе, то и дело раздаются звонки пассажиров, словно сигналы полицейской машины. 
— Ральф сегодня занят, — говорит ей старшая стюардесса, когда они проходят по салону: старшая бортпроводница несет новый комплект гигиенических пакетов. Наполовину шифр, наполовину шутка. Ральф всегда летает в нелетную погоду. Самолет кренится, кто-то негромко вскрикивает, стюардесса хватается за спинку кресла, чтобы удержать равновесие, и смотрит в упор в немигающие, слепые глаза пассажира с места 1-А. 
«О Боже, никак, он умер, — думает она.  — Как нализался… а тут еще болтанка. Прихватило сердце… или с испугу…»
Долговязый смотрел на нее неотрывно невидящим, неподвижным взглядом. Глаза у него были подернуты пеленой, как у мертвеца. Несомненно, глаза умершего. 
Стюардесса отводит взгляд от ужасных глаз, сердце у нее бешено стучит у самого горла. Она не знает, что делать, и благодарит Бога, что, по крайней мере, с этим пассажиром никто не сидит рядом, а то бы он закричал и началась паника. Она принимает решение сначала поставить в известность старшую стюардессу, а потом экипаж. Возможно, они закроют глаза умершему и завернут его в одеяло. Пилот не погасит свет в салоне, даже когда небо расчистится. К туалету никто не двинется, а когда пассажиры будут выходить, они подумают, будто этот джентльмен просто заснул. 
Эти мысли проносятся у нее в голове, и она, желая удостовериться, оборачивается к пассажиру. Мертвые, слепые глаза смотрят на нее в упор, и тут мертвец поднимает стакан содовой и делает глоток. 
Самолет снова качнуло, накренило, и удивленный вскрик стюардессы тонет в визгах и криках испуганных пассажиров. Глаза долговязого мужчины приходят в движение — слабое шевеление, однако ясно, что он жив и видит ее. Она думает:  «Надо же, когда он садился в самолет, мне казалось, что ему далеко  за пятьдесят, а сейчас смотрю — вроде не такой уж он старик, хоть седина в волосах».
Стюардесса идет к нему, не обращая внимания на звонки пассажиров, раздающиеся у нее за спиной. (У Ральфа действительно сегодня тяжелый рейс.) После благополучной посадки в аэропорту О’Хара, через полчаса, стюардессам придется выбрасывать семьдесят гигиенических пакетов. 
— Все в порядке, сэр? — спрашивает она. Улыбка получилась фальшивой, ненастоящей. 
— Все отлично, — отвечает долговязый. Она бросает взгляд на корешок билета в прорези откидного сиденья и видит фамилию пассажира: Хэнском. — У вас и без меня забот хватает. Обо мне не беспокойтесь. Я это самое… — Он дарит ей отвратительную улыбку, ассоциирующуюся у нее с улыбкой вороньего пугала, стоящего на безжизненном ноябрьском поле. — Чувствую я себя отлично. 
— У вас был такой вид, будто (вы умерли)… будто вы больны или у вас какие-то неприятности. 
— Так, вспомнил прошлое. Я лишь только сегодня вечером осознал, что на свете бывает такая вещь, как прошлое. По крайней мере, применительно к моей личной жизни. 
И вновь позади звонки. 
— Простите, стюардесса, можно вас на минутку? — требует кто-то нервным голосом. 
— Ну что же, если вы абсолютно уверены, что здоровы… 
— Я вспомнил плотину, которую строил с друзьями, — говорит Бен Хэнском. — Друзьями детства, самыми первыми моими друзьями. Они строили плотину, а тут появляюсь я, такой, знаете… — Он умолкает, удивленный, и хохочет. Смех у него искренний, почти беззаботный, как у мальчишки. — Ох, напортачили они с этой плотиной. Я помню. 
— Стюардесса!
— Извините, сэр, мне надо по вызову. Много звонков. 
— Конечно, конечно. 
Она поспешно уходит, довольная, что избавилась от этого взгляда, почти гипнотического, мертвого. 
Бен Хэнском оборачивается к иллюминатору и смотрит, что за бортом. Милях в девяти вспыхивают и исчезают молнии. При вспышках молний облака кажутся огромными, похожими на прозрачные мозги, набитые нехорошими мыслями. 
Бен шарит у себя в кармане рубашки, но серебряных долларов нет — перекочевали в карман Рики Ли. Ему вдруг стало жаль, что он не оставил себе ни одной монеты. Могла бы пригодиться. Конечно, можно пойти в любой банк — когда закончится эта болтанка на высоте 27 тысяч футов — и получить кучу серебряных долларов, но что толку от этих паршивых латунных монет, которые правительство пыжится выдать за настоящие серебряные. Ведь оборотням, вампирам и всякой нечисти, что кишит в подлунном мире, подавай только серебро. Чтобы отвадить чудище, нужно только серебро. Нужно… 
Бен закрыл глаза. Вокруг раздавался какой-то перезвон. Самолет качало, кренило, подбрасывало, и не смолкал перезвон. Что это, бой часов? 
Нет, колокольчик. 
Колокольчик, вернее, звонок, тот самый, последний, которого ждешь целый год за школьной партой. Звонок, возвещающий о долгожданной свободе, апофеоз всех школьных звонков. 
Бен Хэнском сидит в салоне первого класса, среди полыхающих молний на высоте 27 тысяч футов. Лицо его обращено к иллюминатору, он чувствует, что стена времени вдруг начинает таять. Началась какая-то страшная, удивительная перистальтика. «О Боже, меня переваривает мое прошлое», — думает он. 
Молния играет сполохами на его лице; Бену и невдомек, что начался новый день. Двадцать восьмое мая 1985 года перешло в двадцать девятое. Внизу, закрытый грозовыми облаками, спит во тьме Западный Иллинойс. Натрудив спины на посевной, спят как убитые фермеры; им снятся живые, мимолетные сны. Кто знает, что ходит по их овинам, погребам и полям в такую грозу? Никто не ведает, известно только, что стихия разбушевалась. Грозовой воздух донельзя наэлектризован. 
Когда самолет выходит из пелены облаков, звучат колокольчики. Тряска прекращается. Бен Хэнском засыпает. Перегородка между прошлым и настоящим полностью исчезает, и он, словно в глубокий колодец, падает сквозь года, точно летит по ночным туннелям. 1981-й, 1977-й, 1969-й и вдруг — вот он, июнь 1958 года, яркое летнее солнце проникает в закрытые глаза спящего Бена. Он видит не темноту над Западным Иллинойсом, а яркое солнце. 
Июнь. Двадцать семь лет назад. Дерри, Мейн. 
Перезвон. 
Звонок. 
Школа. 
Вот она, школа… 
Ура школе…

2

Конец!
Звонок раскатился по коридорам деррийской школы — огромного кирпичного здания на Джексон-стрит. При этом звуке одноклассники Бена дружно возликовали, а миссис Дуглас, обычно самая строгая из учителей, не предприняла никаких попыток унять класс. Возможно, она знала, что эта задача невыполнима.
— Дети! — обратилась она к классу, когда смолкли хлопки и крики. — Прошу минуту внимания.
Среди возбужденных голосов раздалось несколько кряхтящих стонов. Миссис Дуглас держала в руках табели успеваемости.
— Меня-то переведут, — весело проговорила Сэлли Мюллер, обратясь к Бев Марш, сидевшей в другом ряду. Сэлли — веселая, миловидная отличница. Бев тоже миловидная, симпатичная, но в этот день у нее не было и следа того веселого возбуждения, какое овладевает всеми в последний день занятий. Она угрюмо смотрела на свои поношенные спортивные туфли; на щеке у нее виднелся желтый, уже отцветающий синяк.
— А мне по фигу, переведут меня или не переведут, — сказала Бев.
Сэлли презрительно хмыкнула. «Порядочным девочкам неприлично так выражаться», — вот что говорила ее гримаса. Затем Сэлли повернулась к Грете Боуи.
«Вероятно, этот веселый звонок, возвестивший о конце учебного года, и заставил Сэлли забыться и заговорить с Бев», — подумал Бен. Сэлли Мюллер и Грета Боуи были из богатых семей и жили на Вест-Бродвее, а родители Бев жили в трущобном районе на Лоуэр-Мейн-стрит. Лоуэр-Мейн-стрит и Вест-Бродвей разделяло расстояние не более полутора миль, но любой мальчишка, даже в возрасте Бена, знал, что между ними дистанция огромного размера, все равно что от Земли до Плутона. Достаточно было взглянуть на одежду Бев: дешевый свитер, мешковатую не по размеру юбку, как будто она досталась ей из запасников Армии Спасения, достаточно было посмотреть на поношенные спортивные туфли — и становилось ясно, как далеко Бев до Сэлли. Но Бену все равно больше нравилась Бев, гораздо больше, чем Сэлли. У Сэлли и Греты были красивые наряды; Бен подозревал, что обе девчонки, возможно, каждый месяц делают завивку, но это не меняло главного: делай они перманент хоть каждый день, все равно они так бы и остались теми, кем были: тщеславными, надутыми снобами.
«Бев лучше, — подумал он, — гораздо лучше». Хотя доведись ему прожить миллионы лет, он, наверное, так и не осмелился бы заговорить с ней. И все же иногда, в безысходные зимние дни, когда за окном сонно желтеет небо, точно спящая кошка, калачиком свернувшаяся на диване, когда миссис Дуглас бубнит урок математики (что-нибудь про деление или общий знаменатель у двух дробей), или читает вопросы из учебника, или рассказывает о полезных ископаемых Парагвая, — в эти дни, когда кажется, что уроки никогда не кончатся, ну и пусть не кончаются, все равно на улице слякоть, Бен нет-нет да и взглянет украдкой на Беверли, выхватит взглядом ее лицо; сердце его защемит от отчаяния и в то же время как будто светлеет. Как видно, он влюбился в Беверли по уши; не случайно, когда по радио «Пингвины» пели свой шлягер «Земной ангел» — «Милая моя… все мысли о тебе», — Бен всякий раз думал о Беверли. Да что и говорить, это было глупо, глупо, как использованная гигиеническая салфетка «Клинекс», глупо, и тут ничего не поделаешь. Ему казалось, что таким толстякам, как он, которых еще называют «жиртрест», дозволено любить красивых девушек разве что в глубине сердца. А если бы он признался Беверли, она бы либо высмеяла его (ужасно), либо издала какой-нибудь нехороший звук, как если бы ее затошнило от отвращения (а это еще хуже).
— Ну а теперь, пожалуйста, подходите по одному. Я буду вызывать. Поль Андерсон… Клара Бордо… Грета Боуи… Кэлвин Кларк… Сесси Кларк…
Пятиклассники выходили по одному, исключая разве что близнецов Кларков, которые подошли, как обычно, взявшись за руки; различить их можно было только по длине белокурых волос и по одежде: на ней было платье, а на нем джинсы. Каждый получал у учительницы свой желтовато-коричневый табель с американским флагом и клятвой верности на титуле и с Иисусовой молитвой на обороте. Получив табели, ученики степенно выходили из класса, а затем топоча мчались по коридору к раскрытым входным дверям. Потом стремглав неслись по улице: кто на велосипеде, кто вприпрыжку, кто на воображаемых скакунах. Эти похлопывали себя по бокам — получалось что-то вроде стука копыт, иные размахивали руками и пели наподобие «Боевого гимна республики»: «Я видел зарево, пылала наша школа».
— Марсия Фэддон… Фрэнки Фирк… Бен Хэнском…
Бен поднялся, бросив прощальный взгляд на Беверли Марш. Теперь он не увидит ее до конца лета. Он направился к учительскому столу. Одиннадцатилетний толстозадый мальчишка в отвратительных новых джинсах с блестящими медными пуговицами и трущимися друг о друга штанинами. Он покачивал бедрами, точно девица. Живот перекатывался из стороны в сторону. Мешковатый бумажный спортивный свитер, хотя на дворе теплынь. Бен почти всегда носил такие свитеры: очень стыдился своей большой груди. Стыдился еще с первого учебного дня после рождественских каникул, когда он по совету мамы надел фирменную спортивную рубашку, и шестиклассник Белч Хаггинс, увидев его обнову, противным голосом закричал: «Эй, ребята, смотрите-ка, что Санта Клаус подарил на Рождество Бену Хэнскому! Бюстгальтер шестого размера!» Белч умирал со смеху в восторге от своего остроумия. Остальные тоже смеялись, в том числе несколько девчонок. В ту минуту пред Беном разверзлась преисподняя. Бен упал бы в нее безропотно. Даже не пикнул, разве что, может, пробормотал слова благодарности.
С того дня он носил бумажные спортивные свитеры; у него их было четыре, и все сидели на нем мешком: коричневый, зеленый и два синих. В этом, и только в этом, ему удалось проявить твердость и настоять на своем желании — одно из тяжких испытаний в его безмятежном детстве, которое прошло в беспрекословной почтительности к родителям. Если бы в тот день он увидел, что Беверли Марш хохочет вместе со всеми, он бы, наверное, сгорел от стыда и умер.
— Очень приятно было учить тебя в этом году, Бенджамин, — сказала миссис Дуглас, вручая ему табель.
— Спасибо, миссис Дуглас.
— Па-сибо, мис-сус Дубас.
Это был, разумеется, Генри Бауэрс. Генри учился вместе с Беном в пятом классе, хотя должен был окончить шестой, как и его приятели Белч Хаггинс и Виктор Крис: остался на второй год. Учительница его не вызвала, а это не предвещало ничего хорошего. Бену было тревожно: как-никак, в этом есть доля его вины, и Генри это отлично известно.
На прошлой неделе, во время годовой контрольной, миссис Дуглас бросила бумажки с номерами в шляпу, а затем рассадила учеников кого куда, смотря кому какой выпал жребий. Бен оказался в заднем ряду с Генри Бауэрсом. Как обычно, Бен локтем загородил тетрадь и склонился над нею в три погибели, живот приятно упирался в край стола. Для вдохновения Бен то и дело посасывал кончик авторучки.
Почти всю первую половину экзамена по математике, что был во вторник, с другого ряда до Бена доносился шепот, тихий, почти не слышный, шепот большого знатока конспирации, примерно так передают сообщения на тюремном дворе:
— Дай списать!
Бен посмотрел налево и встретился взглядом с Генри Бауэрсом, в глазах у того была написана ярость. Генри был крепкий малый даже для своих двенадцати лет. Руки и ноги у него были налиты мускулами, как у работяги-фермера. Отец его имел репутацию полоумного, у него был небольшой земельный участок в конце Канзас-стрит, около дороги на Ньюпорт, и Генри по меньшей мере тридцать часов в неделю вкалывал на огороде: мотыжил землю, пропалывал сорняки, собирал урожай, если, конечно, было что собирать.
Волосы у Генри были острижены коротко и смотрелись этаким воинственным авианосцем, сквозь который проглядывала белая макушка. Передние вихры были набриолинены, в кармане джинсов у Генри всегда лежал тюбик бриолина, которым он постоянно пользовался, в результате волосы впереди походили на зубья сенокосилки. От Генри всегда исходил сильный запах пота и фруктовой жвачки. Собираясь в школу, Генри всегда надевал розовую мотоциклетную куртку с орлом на спине. Однажды один четвероклассник по глупости захихикал при виде этой куртки. Генри повернулся на каблуках, проворный, как ласка, стремительный, как гадюка, и дважды смазал по лицу наглеца. Тот потерял три передних зуба, а Генри, отправленный домой, получил две недели каникул. Бен надеялся, но то был слабый проблеск надежды, он надеялся, что Генри исключат из школы. Увы, дерьмо всегда всплывает. По окончании испытательного срока Генри как ни в чем не бывало с важным видом завернул на школьный двор, наводя трепет своей розовой курткой и густо набриолиненными волосами. Оба опухших глаза являли цветные следы синяков, которые наставил ему отец в наказание за то, что Генри «дрался на школьном дворе». Следы битья со временем исчезли, и школьникам пришлось как-то сосуществовать с Генри, для них урок не прошел даром. Бен что-то не мог припомнить, чтобы с той поры кто-нибудь осмеливался отпускать какие-то шутки насчет розовой мотоциклетной куртки с орлом на спине.
Когда Генри зловеще прошептал, требуя, чтобы Бен дал ему списать, в голове у Бена пронеслись три мысли. Во-первых, если миссис Дуглас застукает, что Генри списал у него, то она поставит им обоим неудовлетворительные оценки. Во-вторых, если он не даст Генри списать, Генри наверняка поймает его после занятий и врежет, как тому малому; при этом Хаггинс заломит ему одну руку, а Крис — другую. Это были детские мысли, и в этом не было ничего удивительного: как-никак, Бен был еще ребенок. Третья и последняя мысль была изощреннее, так мог подумать только взрослый:
«Ну поймает он меня. Может поймать. А может, я последнюю неделю учебного года постараюсь не попадаться ему на глаза. За лето, думаю, он все забудет. Забудет точно, он такой дурной, глупый. Если он завалит эту контрольную, его, возможно, не переведут в другой класс. А если он останется на третий год, мы будем с ним в разных классах. Во всяком случае, учиться вместе мы не будем. Я перейду в неполную среднюю раньше его. И возможно, избавлюсь от его общества». 
— Дай списать, — снова прошептал Генри. Черные глаза его горели, требовали.
Бен покачал головой и еще надежнее загородил свои примеры локтем.
— Я тебя урою, жирный, — прошептал Генри, на сей раз громче. На листках у него была написана только фамилия и ничего больше. Он был в отчаянии. Если он провалит экзамены и останется на третий год, отец с него шкуру сдерет. — Дай списать, а то хуже будет.
Бен снова решительно покачал головой, щеки у него дрожали. Он был испуган, но настроен решительно. Впервые в жизни он осознал, что принял ответственное решение, и это тоже пугало его, хотя он не мог объяснить себе этот испуг; пройдут долгие годы, прежде чем он наконец поймет, что холодный расчет, тщательная прагматическая оценка затрат — признаки взросления — страшили его даже больше, чем сам Генри. От Генри еще, может, удастся ускользнуть. Но от взросления никуда не денешься: когда он станет взрослым, у него, возможно, всегда будут такие мысли.
— Кто это там разговаривает в задних рядах?! — строго и громко сказала миссис Дуглас. — Прекратить сейчас же.
Минут десять стояла тишина, ученики оставались все в тех же сосредоточенных позах, мирно склонив головы над экзаменационными листами, пахнувшими лиловыми чернилами. Затем с другого ряда снова донесся шепот Генри, слишком тонкий, едва слышимый, от которого у Бена пробежал мороз по коже:
— Все, урою, жирный!

3

Бен получил свой табель и вышел из класса. Если одиннадцатилетние толстяки поклоняются каким-то богам, то Бен благодарил богов, что Генри Бауэрс не вышел из класса прежде его, а мог бы: по алфавиту его могли отпустить раньше, тогда бы он подстерег Бена где-нибудь на улице.
Бен не помчался по коридору, как другие дети. Он мог бы пуститься бегом, и довольно быстро для его габаритов, но он остро сознавал, каким смешным он показался бы со стороны. Бен двинулся быстрым шагом и выбрался из прохладного, пахнущего учебниками коридора на яркое июньское солнце. На мгновение он подставил лицо лучам, радуясь солнечному теплу и свободе. До сентября, казалось, миллион лет. По календарю, конечно, вовсе не миллион, но календари все врут. Лето продлится дольше, чем число летних дней, и это лето его, Бена. Он чувствовал себя высоким, как деррийская водонапорная башня, и необъятным, как Дерри.
Кто-то толкнул его, и довольно сильно. Приятные мысли о предстоящем лете рассеялись, Бен еле удержал равновесие. Стремительно перебирая ногами по ступеням крыльца, он схватился за железные перила, и вовремя, а то бы грохнулся вниз.
— Прочь с дороги, боров. — Это был Виктор Крис. Волосы, зачесанные, как у Элвиса Пресли, поблескивали бриолином. Крис сошел по ступеням и двинулся по дорожке к школьным воротам. Руки в карманах джинсов, воротник рубашки приподнят, как капюшон, тяжелые тупоносые ботинки цокают по асфальту.
Сердце у Бена все еще колотилось от испуга. Он увидел, что на другой стороне улицы стоит Белч Хаггинс с окурком в зубах. Он поприветствовал Виктора, протянул ему сигарету. Виктор сделал затяжку и передал бычок Белчу, затем показал рукой на то место, где стоял Бен, а стоял он как раз посредине лестницы. Виктор что-то проговорил Белчу, и они разошлись в разные стороны. Лицо Бена вспыхнуло яркой краской. От этих типов не спрячешься. Прямо-таки судьба.
— Тебе здесь, что, так понравилось, что ты готов простоять на лестнице всю ночь? — послышался голос рядом.
Бен повернулся и снова залился румянцем. Это была Беверли Марш. Пышные золотисто-каштановые волосы ослепительным облаком раскинуты по плечам, милые серо-зеленые глаза. Свитер, изношенный, с дырками на шее, был таким же мешковатым, как бумажный спортивный свитер Бена. До того мешковатый, что даже не видно ее груди. Но Бен не придавал этому значения: когда любовь приходит раньше половой зрелости, она накатывает такими чистыми и мощными волнами, что устоять невозможно, да Бен и не пытался противиться своему чувству. Он испытывал неизъяснимый, глупый восторг, и это его сильно смущало, он чувствовал себя неловко как никогда… и в то же время, бесспорно, это было блаженное состояние. От безысходных эмоций и ощущения опьяненности кружилась голова, но вместе с тем это было чудесное чувство.
— Нет, — хрипловатым голосом отозвался он. — Не собираюсь. — Широкая, глуповатая улыбка расползлась по его лицу. Он понимал, какой идиотский, наверное, у него вид, но ничего не мог поделать с этой улыбкой.
— Ну ладно. Уф, отмучились. Каникулы. Слава Богу!
— Желаю тебе… — прохрипел Бен, пришлось откашляться, он побагровел. — Желаю тебе хорошо провести время, Беверли.
— Тебе тоже, Бен. До осени.
Она быстро сошла по ступенькам, влюбленные глаза Бена не упустили ничего: яркую клетчатую юбку, рыжие локоны, подпрыгивающие на вороте свитера, молочно-белый цвет лица, небольшой заживающий шрам на ноге, последняя деталь вызвала у него столь мощный прилив чувства, что он даже схватился за перила, а то бы не удержал равновесия. Это чувство было огромным, невыразимым и, по счастью, недолгим; быть может, это был первый сексуальный сигнал, ничего не значащий для тела, поскольку эндокринные железы еще не пробудились, и в то же время этот сигнал был ярок, как летняя молния. Заметил Бен и золотистый браслет на запястье, сверкающий на солнце.
У него невольно вырвался какой-то слабый звук. Бен сошел по ступенькам, как слабосильный старик, и стал у подножия крыльца. Он видел, как Беверли повернула налево и исчезла за высокой живой изгородью, которая отделяла школьный двор от тротуара.

4

Он простоял так совсем недолго. Мимо опрометью проносились школьники, что-то крича на ходу. Бен вспомнил про Генри Бауэрса и поспешно завернул за угол. Он пересек игровую площадку для младших школьников, но и тут не мог удержаться, чтобы не покачать цепи качелей и не послушать их скрип. Он вышел из других ворот, поменьше, чем главные, и, оказавшись на Чартер-стрит, повернул налево. Он ни разу не оглянулся на каменный мешок, где он провел за последние девять месяцев все дни, не считая суббот и воскресений. Бен сунул табель в задний карман джинсов и принялся насвистывать. На нем были кеды, совсем еще не разношенные: едва ли он прошел в них расстояние в восемь кварталов.
Последний урок кончился в начале первого, мама придет домой только в шесть: по пятницам она ходила на распродажу. Итак, день в его полном распоряжении.
Бен спустился по улице в парк Мак-Кэррон и какое-то время сидел под деревом, тихо шепча: «Я люблю Беверли Марш». И каждый раз, когда он это произносил, он чувствовал удивительную, головокружительную легкость и романтическую приподнятость. В какой-то момент, когда в парк забрела стайка ребят и принялась подыскивать себе поле для игры в бейсбол, Бен, дважды прошептав: «Беверли Марш», уткнулся лицом в траву и лежал так до тех пор, пока прохлада земли не остудила его пылающих щек.
Затем он поднялся, пересек парк и вышел на Костелло-авеню. Еще несколько кварталов — и он доберется до публичной библиотеки, конечной цели своего маршрута. Бен был уже на краю парка, когда его окликнул шестиклассник Питер Гордон: «Эй, сисястый. Играть хочешь? Нам правый крайний нужен». Последовал взрыв хохота. Бен поспешил удалиться, уткнув подбородок в ворот свитера, точно черепаха в свой панцирь.
И все же он считал, что хорошо отделался: эта кодла могла бы пуститься за ним вдогонку, прогнать прочь или еще хуже — вывалять его в грязи и хохотать, глядя, как он плачет. Сегодня они просто увлечены игрой. Бен благополучно избавился от неприятного общества и двинулся по своему маршруту.
Пройдя три квартала по Костелло-авеню, он заметил под живой изгородью нечто интересное, во всяком случае, сулящее прибыль. Из старого бумажного пакета выглядывало стекло. Бен подцепил пакет ногой и выволок на тротуар. Какая удача!  В пакете лежали четыре пивные бутылки и четыре большие из-под содовой. Большие — по пять центов, из-под «Рейнгоулда» — по два. Итого, двадцать восемь центов, и это под какими-то кустами! Золотая находка!
«Надо же, повезло», — радостно думал Бен, не задумываясь о том, как проведет остаток дня. Он снова двинулся в путь, придерживая пакет снизу, чтобы тот не прорвался. Через квартал находился рынок, и Бен завернул туда. Он сдал бутылки, получил деньги и большую часть потратил на конфеты.
Бен стал у кондитерской, слушая забавный, похожий на храп скрип двери. Он купил пять красных карамелей с кремом и ликером и пять черных (по центу за две штуки), коробку леденцов, коробку «Ликем Эйд» и коробку «Пез».
Бен вышел из магазина с коричневым свертком и четырьмя центами в правом кармане новеньких джинсов. Он посмотрел на сверток со сладостями, и тут у него в голове забрезжила мысль: «Если он и дальше будет так налегать на еду, Беверли Марш не захочет на него смотреть». 
Но эта мысль была неприятна, и он ее отогнал. Без особых усилий. Он привык отгонять от себя неприятные мысли.
Если бы кто-нибудь спросил у него: «Тебе не одиноко, Бен?», он бы посмотрел на того с искренним удивлением. Бен никогда не задавался таким вопросом. Друзей у него не было, зато были любимые книги, много автомоделей и огромный набор «Конструктор» с игрушечными бревнами фирмы «Линкольн» — строй, конструируй все что угодно. Мама как-то поглядела и ахнула: у сына получалось даже лучше, чем на чертежах, настоящих чертежах. Бен надеялся, что в октябре ко дню рождения ему подарят «Суперконструктор». Можно собрать часы — и они как настоящие будут показывать время, можно собрать машину, и она будет идти. Одиноко ли ему? Он мог бы спросить в ответ с искренним удивлением: «Чего-чего?»
Слепой от рождения ребенок не знает, что он слепой, пока ему об этом не скажут. Но и тогда у него возникает весьма туманное представление о слепоте; только слепые, обретшие зрение, по-настоящему понимают, что такое слепота. Бен не сознавал, что такое одиночество — им просто никогда не владело это чувство. В других условиях он, быть может, понял бы, но одиночество, окружившее его жизнь, не проникало в его душу.
Беверли была его сладкой мечтой, но конфета была сладкой реальностью. Конфета была его другом. Отогнав от себя враждебную мысль об одиночестве, Бен продолжил путь как ни в чем не бывало. Еще на полдороге к библиотеке он съел все конфеты, купленные на рынке. Он хотел было приберечь несколько горошин «Пез» на вечер. Сидя перед телевизором, он любил заряжать ими пластмассовый пистолет и одну за другой запускать себе в рот, слушая приятный звук пружины: самоубийство сахарными пулями. Вечером по телевизору будут «Парящие птицы», где бесстрашного вертолетчика играет Кеннет Тоуби, а затем покажут «Бредень», где все события непридуманные, только изменены имена бандитов и полицейских. А после любимый его боевик, лучший боевик всех времен и народов — «Ночной патруль». Какие актеры! Один Бродерик Крофорд чего стоит! Любимый герой Бена. Быстрый, ловкий, никому не дает спуску и, что самое главное, Бродерик Крофорд очень толстый.
Бен добрался до перекрестка Костелло-стрит и Канзас-стрит и перешел на другую сторону, где располагалась библиотека. Она занимала два здания: одно старое, с каменным фасадом, построенное каким-то лесоторговым бароном еще в 1890 году, и позади него — новое, приземистое, из песчаника; здесь находилась детская библиотека. Соединял два корпуса стеклянный коридор.
Почти весь путь Бен смотрел лишь в одну сторону; если бы, достигнув цели, он посмотрел налево, то вздрогнул бы от ужаса. В тени большого старого дуба, на лужайке перед Центральным городским клубом стояли Белч Хаггинс, Виктор Крис и Генри Бауэрс.

5

— Давай его отметелим, — почти задыхаясь, проговорил Виктор.
Генри наблюдал, как «толстый падло» пересек улицу; одна походка Бена вызывала у него ненависть: живот перекатывается, голова покачивается взад-вперед, как у китайского божка, зад в новых джинсах толстый, как у девахи. Генри прикинул на глаз, каково расстояние от лужайки до Хэнскома и от Хэнскома до библиотеки. Он подумал, что, вероятно, они успели бы его поймать, прежде чем он скроется за дверями библиотеки, но эта жирная гадина поднимет визг. Они не успеют отметелить этого педераста. Начнут, а тут вмешается какой-нибудь взрослый, а Генри не хотел, чтобы кто-нибудь вмешивался. Миссис Дуглас, сука, объявила, что он, Генри, провалил экзамены по английскому и математике. Перевести-то его она готова, но для этого Генри придется четыре недели летом ходить в школу, чтобы наверстать упущенное. Генри предпочел бы, чтобы его оставили на третий год. В этом случае отец бы его побил, зато всего один раз. А если Генри летом, в разгар полевых работ, на протяжении четырех недель четыре часа в день будет торчать в школе, отец побьет его не один, а, наверное, все десять раз. Генри смирился с уготованным ему мрачным будущим лишь потому, что намерен был отыграться сегодня же после школы на этом маленьком педерасте.
Ох, и задаст он ему перцу!
— Давай его поймаем, — подхватил Белч.
— Подождем, когда он выйдет оттуда.
Они видели, как Бен открыл большую наружную дверь и вошел в библиотеку. Затем они сели под дубом, закурили и стали травить анекдоты, поджидая Бена.
«Рано или поздно он выйдет из библиотеки», — думал Генри. А когда выйдет, Генри сделает так, что Бен пожалеет, что родился на этот свет.

6

Бен любил библиотеку.
Ему нравилось, что здесь всегда так прохладно даже в самые жаркие летние дни, нравилась тишина, нарушаемая только редким шепотом и шелестом страниц, еле слышным стуком фолиантов и библиотечных формуляров да еще шуршанием подшитых газет в зале периодики. Ему нравился особый библиотечный свет, днем солнечный, струящийся в высокие узкие окна, а зимними вечерами, когда на улице завывает ветер, мягкое электрическое свечение красивых неоновых трубок. Ему нравился аромат книг — острый, какой-то сказочный; Бен, бывало, прохаживался мимо стеллажей с книгами, предназначенными для взрослых, созерцая тысячи томов и рисуя в воображении свой неповторимый мир книжных героев. Точно так он ходил по своей улице в конце октября, когда закатное солнце в дымке превращалось в тонкую апельсиновую дольку на горизонте: Бен смотрел на окна домов и думал о том, что за люди живут за этими окнами, как они живут: как они смеются, спорят, ставят в вазы цветы, кормят малышей или своих собак и кошек; он представлял зримо их лица, когда они сидят у телевизора. Ему нравилось, что в стеклянном коридоре, соединявшем библиотеку для взрослых с детской, всегда жарко, даже зимой, исключая разве редкие облачные дни. Миссис Старрет, заведующая детской библиотекой, сказала, что это вызвано парниковым эффектом. Бен был в восторге от этой идеи. Спустя годы он сконструировал Центр связи для Би-би-си — проект и его осуществление вызвали горячие споры, но как бы долго они ни кипели, никто так и не понял, кроме самого Бена, что Центр связи представляет собой не что иное, как стеклянный коридор деррийской библиотеки, с той лишь разницей, что постройка вертикальная, а не горизонтальная.
Бену нравилась и детская библиотека, хотя в ней не было и тени того неизъяснимого очарования, какое было во взрослой, с ее винтовыми железными лестницами, до того узкими, что двоим на них было не разминуться — одному приходилось давать задний ход.
В детской библиотеке всегда было светло и солнечно, правда, немного шумно, несмотря на развешанные кругом таблички: «Давайте помолчим». В основном шумели в углу, где читали вслух сказки: библиотекарша читала, а маленькие детишки разглядывали картинки. Когда Бен вошел в зал, публичные чтения только что начались. Мисс Дейвис, миловидная библиотекарша, читала детям «Трех козлят».
— Чьи это копыта стучат по моему мосту? 
Мисс Дейвис читала о тролле приглушенным голосом, с рычащими интонациями. Некоторые малыши, прикрыв ладонью рот, прыскали со смеху, но остальные в подавляющем большинстве слушали с необычайно серьезным видом, принимая голос тролля на веру, точно так же, как они верили голосам своих сновидений; в детских сосредоточенных глазах отражалось извечное очарование сказки: победят ли чудовище или же оно съест свою жертву.
На стенах повсюду висели яркие плакаты. Вот положительный мальчик старательно чистит зубы, изо рта у него брызжет пена, как у бешеной собаки. Вот плохой мальчик курит, а внизу крупным шрифтом написано: «Хочу часто болеть, когда буду большой. Болеть, как мой папа». Вот чудесная фотография: мириады светящихся в темноте точек, а под ними девиз: «Одна мысль зажигает тысячи свечей». Ральф Эмерсон». 
Вот зазывный плакат «Вступайте в скауты». Другой плакат утверждает: «Сегодняшние клубы для молодых девушек дают всестороннюю подготовку женщинам завтрашнего дня». Вот афиша Детского театра, что при Центральном городском клубе. И, конечно, плакат, приглашающий детей присоединиться к летней программе внеклассного чтения. Бен был большой энтузиаст этой программы. Вступающие в общество книголюбов получали карту Соединенных Штатов. Затем, после каждой прочитанной книги и непременного доклада по ней, получали полоску липкой бумаги: оближешь ее, наклеишь на карту. На наклейке указан год присоединения того или иного штата США и сообщается, какие президенты вышли из этого штата, если, конечно, таковые были. После того, как ты получишь сорок восемь таких наклеек, карта заполняется, и тебе бесплатно выдают какую-нибудь книгу.
Игра стоила свеч! Бен намеревался последовать призыву, изложенному на плакате: «Не теряй времени — занимайся по летней программе внеклассного чтения».
Среди яркого, отрадного буйства красок бросается в глаза простой плакат, приклеенный над контрольным столом у выхода из читального зала; никаких фотографий или забавных рисунков, на белом фоне крупным шрифтом написано:

«ПОМНИТЕ: В 19.00 — КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС.
ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ  ДЕРРИ».

При одном только взгляде на этот плакат у Бена по спине пробежали мурашки. На радостях после получения табеля успеваемости, в тревоге насчет Генри Бауэрса, в беседе с Беверли он совершенно забыл про комендантский час и про убийства, о которых было столько разговоров в городе.
Много споров велось о том, сколько всего совершено убийств, но, по общему мнению, начиная с зимы в Дерри произошло по меньшей мере четыре убийства или пять, если считать Джорджа Денбро; многие полагали, что смерть его была случайной. Однако никто не сомневался в злодейском убийстве Бетти Рипсом. Ее нашли неподалеку от водонапорной башни на Аутер Джексон-стрит — труп тринадцатилетней девочки был изуродован до неузнаваемости и вмерз в грязь. Об этом не сообщалось в прессе, ни один взрослый, естественно, не говорил об этом убийстве Бену. Он узнал случайно: подслушал разговор на улице.
Примерно через три с половиной месяца после убийства Бетти Рипсом, вскоре после открытия рыболовного сезона, один рыбак в двадцати милях от Дерри выудил из воды нечто, что он поначалу принял за палку. Это была рука, точнее сказать, кисть в четыре дюйма длиной. Все, что осталось от руки, как после выяснилось, руки девушки. Крючок зацепил ее между большим и указательным пальцами.
Полиция обнаружила останки Черил Ламоники в семидесяти ярдах вниз по течению ручья. Труп застрял у упавшего в воду дерева, перегородившего ручей прошлой зимой. По чистой случайности весенний паводок не вынес его в Пенобскот, а оттуда — в открытое море.
Ламонике было шестнадцать лет. Она была уроженка Дерри, в школу не ходила: три года тому назад она родила дочь. Жила с дочерью у родителей. «Черил бывала иногда психованной, а так в душе она кроткая, добрая, — рыдая, рассказывал в полиции ее отец. — Энди, ее дочь, все спрашивает: «Где мама?» Что ей теперь ответить? Не знаю».
Черил Ламоника пропала без вести, а через пять недель обнаружили ее труп. Расследование ее гибели началось с весьма логичного предположения: ее убил один из ее дружков. А их у нее было много. Некоторые из них были с бангорской авиабазы. «Хорошие ребята, почти все хорошие», — сообщила на следствии мать Черил. Одним из этих хороших ребят оказался сорокалетний полковник авиации, женатый, с тремя детьми, проживающими в Нью-Мексико. Другой к тому времени угодил в тюрьму Шоушенк за разбой. «Кто-нибудь из дружков, — считала полиция. — А может быть, гастролер, сексуальный маньяк».
Если предположить, что это сексуальный маньяк, то, по-видимому, он был неравнодушен и к мальчикам. В конце апреля учитель неполной средней школы во время урока природоведения на открытом воздухе обнаружил красные теннисные туфли и синий вельветовый детский комбинезон. Они торчали в жерле трубы на Мерит-стрит. В конце улицы стояли козлы для пилки дров. Асфальт был разбит еще с прошлой осени. В этом месте улицу пересекало шоссе.
В трубе обнаружили труп трехлетнего Мэтью Клементса. Всего лишь за день до этого родители сообщили в полицию об исчезновении малыша. Фотография была помещена на первой полосе деррийской газеты «Ньюс»: темноволосый мальчик с дерзкой улыбкой, на голове сдвинутая набекрень шапочка с надписью «Ред Сокс». Клементсы жили совершенно в противоположном конце города. Мать, убитая горем до такой степени, что казалась закованной в броню спокойствия, сообщила, что Мэтти катался на трехколесном велосипеде по тротуару перед домом, на углу Канзас-стрит и Коссут-лейн. Она пошла сушить стираное белье, а когда затем выглянула в окно, Мэтти и след простыл. На траве между тротуаром и проезжей частью валялся опрокинутый трехколесный велосипед. Одно из колес все еще лениво вращалось. На глазах матери колесо остановилось.
Этот случай переполнил чашу терпения начальника полиции Бортона. На экстренном заседании муниципалитета он предложил со следующего же дня ввести в Дерри комендантский час начиная с 19.00. Предложение было принято единогласно, и на другой день комендантский час вступил в силу. Маленькие дети должны были находиться под присмотром хотя бы одного «компетентного взрослого» — так, во всяком случае, говорилось в постановлении, опубликованном в деррийской газете «Ньюс». В школе Бена месяц тому назад прошло специальное собрание. На сцену в актовом зале поднялся начальник полиции и, засунув толстые пальцы за пояс с кобурой, стал уверять детишек, что им нечего волноваться, надо только соблюдать элементарные правила: не вступать в разговор с незнакомыми людьми, не садиться в машины, когда какой-нибудь взрослый предлагает довезти тебя до дому, если, конечно, это не давнишний, добрый твой знакомый, всегда помнить, что человек в полицейской форме — твой друг, и выполнять предписания о комендантском часе.
Две недели назад один мальчишка (Бен знал его лишь в лицо, он учился в параллельном классе) заглянул в водосточный люк на Ниболт-стрит и увидел, что там плавает много волос. Этот мальчишка — звали его то ли Фрэнки, то ли Фредди Росс — промышлял в поисках всякой всячины, которую он выуживал из труб благодаря собственному изобретению — особому устройству, которое он называл «фантастическая жвачка». Когда он говорил о нем, создавалось впечатление, будто он даже про себя думал о своем открытии с большой буквы, как будто его название выведено на рекламном щите и светится неоном. ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ЖВАЧКА представляла собой березовую ветку с большой нашлепкой в виде резиновой жвачки на конце, этакого большого комка жвачки. В свободные от уроков часы Фредди (или Фрэнки) ходил по Дерри и заглядывал в разные канализационные люки и трубы. Иногда ему попадались деньги — большей частью монеты в один цент, но бывали и десятицентовики и даже четвертаки (впоследствии по каким-то ему одному известным причинам он называл их «водяными монстрами»). Заметив монету, Фредди пускал в ход свою фантастическую жвачку. Достаточно было просунуть ее сквозь решетку люка — и считай, монета у тебя в кармане.
Бен был наслышан об этом ловце удачи и его фантастической жвачке задолго до того, как этот энтузиаст снискал всеобщую известность: обнаружил труп Вероники Гроуган.
«Тупой грязнуля», — сказал ему как-то Ричи Тоузнер, имея в виду этого Фредди.
Тоузнер, худой как палка парнишка, ходил в очках. Бен подумал, что без очков Ричи, наверное, видит не дальше своего носа: в непомерно больших его глазах, спрятанных за толстыми линзами, постоянно читалось неприкрытое удивление. У Тоузнера были огромные, выступающие вперед резцы, за что его прозвали Бобер. Он учился в одном классе с Фрэнки (или Фредди).
— Весь день шастает со своей палкой, сует ее в канализационные люки, а потом всю ночь жует жвачку на конце этой палки.
— Фу, гадость, — вырвалось у Бена.
— Точно тебе говорю, братец кролик, — уверил его Ричи и направился по своим делам.
Фрэнки (Фредди) шарил в люке фантастической жвачкой: ему казалось, что зацепил парик. Может, парик удастся просушить, подумал он, тогда он подарит его матери на день рождения. Он выуживал свою находку несколько минут и уже хотел плюнуть на это дело, как вдруг из грязной воды показалось лицо с приставшими к белым щекам опавшими листьями, лицо с впалыми глазницами, залепленными грязью.
Фредди (Фрэнки) завизжал и пустился бегом домой.
Вероника Гроуган училась в четвертом классе в церковно-приходской школе, о которой мать Бена говорила, что учителя там «Христовы ученики». Девочку похоронили в день, когда бы ей исполнилось десять лет. После этого ужасного случая как-то вечером Арлин Хэнском позвала сына в гостиную, усадила на кушетку и села рядом. Она взяла его за руки и пристально посмотрела ему в глаза. Бену стало немного тревожно, и он оглянулся назад.
— Бен, — начала Арлин Хэнском, — ты что, дурачок?
— Нет, мама, — отвечал Бен. Его охватила сильная тревога. Он совершенно не понимал, к чему мама клонит. Никогда он еще не видел у матери такого серьезного выражения лица.
— Мне тоже так кажется, — проговорила она.
Она замолчала и долго не говорила ни слова, отвернулась и хмуро глядела в окно. Бен на мгновение подумал: уж не забыла ли она про него. Арлин Хэнском была еще молодой женщиной, ей шел всего лишь тридцать третий год. Она работала сорок часов в неделю в прядильном цехе на ткацкой фабрике в Ньюпорте, а после работы из-за пыли от волокна кашляла так долго и тяжко, что Бену становилось страшно. По ночам он долго не смыкал глаз: размышлял, что будет с ним, если мать умрет. Он будет тогда сиротой, попадет под государственную опеку; Бену казалось, это означает, что он будет батрачить на какого-нибудь фермера, работать в поле от зари до зари. Или его отправят в бангорский дом для сирот. Он пытался убедить себя, что глупо волноваться из-за таких вещей, но ничего не мог с собою поделать. И вовсе не из-за себя он так беспокоился, он беспокоился прежде всего за мать. Она, конечно, была суровой: почти во всем она диктовала сыну свою волю, но матерью она была замечательной. Бен очень любил ее.
— Ты знаешь об убийствах в городе? — спросила она, обернувшись к Бену.
Он кивнул головой.
— Поначалу думали, что это… — Она замолчала, не решаясь произнести следующее слово; никогда прежде при сыне она не заговаривала о таких вещах, однако при нынешних чрезвычайных обстоятельствах от этого разговора никуда не уйти. И, пересилив себя, она продолжала: — Это преступления на сексуальной почве. Может, и правда, может, и нет. Может, на этом все кончится. Но возможно, убийства продолжатся. Кто теперь может быть в чем-то уверен? Никто не знает. Известно только одно: какой-то сумасшедший охотится на детей, вылавливает их на улице. Ты понимаешь меня, Бен?
Он кивнул головой.
— А ты знаешь, что я имею в виду, говоря о преступлениях на сексуальной почве?
Бен не знал, во всяком случае, представлял себе это смутно, но тем не менее снова кивнул головой. Если мама сейчас заговорит про пчел, птиц и так далее, ему казалось, что он умрет от смущения.
— Я очень беспокоюсь за тебя, Бен. Беспокоюсь, что редко бываю рядом с тобой.
Бен поежился, но не сказал ничего.
— Ты часто предоставлен самому себе. Слишком часто. И я…
— Мама…
— Помолчи, когда с тобой говорят, — сказала она, и Бен замолчал. — Ты должен быть осторожен, Бен. Начнется лето, я не хочу портить тебе каникулы, но ты должен быть осторожен. Я хочу, чтобы ты каждый день приходил домой к ужину. Когда ты ужинаешь?
— В шесть часов.
— Так, отлично. Теперь слушай внимательно, что я скажу. Если я накрою на стол, налью тебе молока и увижу, что ты не в ванной, не моешь руки, что тебя нет дома, я немедленно звоню в полицию и сообщаю, что мой сын пропал. Тебе понятно?
— Да, мама.
— Надеюсь, ты понимаешь, что я говорю это совершенно серьезно?
— Понимаю, мама.
— Возможно, окажется, что я беспокоилась напрасно. Я не настолько глупа, чтобы не представлять себе, отчего могут задержаться мальчишки. Я знаю, что они могут попросту заиграться, заговориться: то всякие пчелы, то футбол, то разные игры, чего только не бывает. Как видишь, я хорошо знаю, на какие проделки способен ты и твои друзья.
Бен понимающе кивнул головой. «Если она не знает, что у него нет друзей, — подумал он, — она, вероятно, вообще не знает, как он проводит время». Но он даже не помышлял сказать ей об этом. Нет, ни за что на свете.
Мать что-то достала из кармана домашнего платья и всунула ему в руку. Это были небольшие пластмассовые часы. Бен открыл коробочку. При виде часов он так и ахнул, раскрыв рот от восторга.
— Вот здорово! — проговорил он в искреннем восхищении. — Спасибо, мам.
Циферблат «Таймекса» был испещрен серебристыми цифрами, часы были с ремешком из искусственной кожи. Бен сверился с домашними часами, поставил нужное время, завел «Таймекс». Тикают!
— Класс! Здорово! — Он горячо обнял мать и звучно чмокнул ее в щеку.
Она улыбнулась, кивнула ему в ответ; ей было приятно, что часы ему понравились. Но тотчас же лицо ее вновь стало серьезным.
— Надень и носи. Не забывай заводить. Смотри не потеряй.
— Нет, что ты!
— Теперь у тебя свои часы, и ты не должен опаздывать. Помни, что я сказала: если ты не придешь домой вовремя, я позвоню в полицию, и тебя будут искать. Во всяком случае, пока они не поймают этого негодяя-детоубийцу, не смей опаздывать ни на минуту. Иначе я сразу звоню в полицию.
— Хорошо, мама.
— Мне не нравится, что ты разгуливаешь один. Ты не дурак и конфеты от незнакомых людей принимать не станешь, в чужие машины не сядешь. Для своего возраста ты уже многое понимаешь и умеешь, но любой взрослый, особенно сумасшедший, легко справится с тобой, если он того захочет. Когда пойдешь в парк или библиотеку, один не ходи. Обязательно с кем-нибудь из друзей.
— Хорошо, мама.
Она снова посмотрела в окно, и у нее вырвался вздох, исполненный неприкрытой тревоги.
— Ужасно, если этот кошмар будет продолжаться. Как бы то ни было, у нас в городе не все ладно, отвратительный городишко. Я всегда так считала. — Она обернулась к сыну, нахмурила брови. — Ты такой бродяга, Бен. Где только тебя не носит. Ты, верно, знаешь каждую подворотню. Что, скажешь, не так? Уж во всяком случае, в центре.
Бену вовсе не казалось, будто он знает каждую подворотню, но кое-что он все-таки видел, уж подворотен, во всяком случае, немало. Он был так восхищен неожиданным подарком, что, вероятно, согласился бы с матерью, даже если бы она сказала, что в музыкальной комедии о второй мировой войне роль Гитлера следует дать Джону Уэйну.
— Ты ничего не замечал такого, как бы это сказать? — спросила мама. — Ничего подозрительного на улицах? Что-нибудь необычное? Может, что-нибудь тебя напугало?
На радостях от такого подарка, чувствуя любовь к матери и благодарность за ее заботу, которая в то же время отчасти пугала его своей неприкрытой одержимостью, Бен едва не сказал ей о том, что случилось минувшим январем.
Он уже раскрыл рот, но затем что-то, какая-то сверхчувствительная интуиция удержала его от откровений.
Что это было? Интуиция. Ни больше ни меньше. Даже дети могут время от времени сознавать ответственность любви, понимая, что в некоторых случаях проявить доброту значит промолчать. Отчасти поэтому Бен удержался от откровений. Но была и другая причина, менее благородная. Мама может быть очень суровой. Она может командовать им. Она никогда не называла его «толстым», «жирным», вместо этого она говорила «большой», иногда подразумевая под этим «взрослый». Когда на столе оставался недоеденный ужин, она часто приносила эти остатки Бену в то время, когда он смотрел телевизор или делал уроки, и он ел, хотя в глубине души ненавидел себя за это, но никогда это чувство не распространялось на мать, ставившую перед ним тарелки с едой; Бен Хэнском никогда не осмелился бы ненавидеть мать; Бог покарал бы его на месте за такое чудовищное, неблагодарное чувство. Но быть может, в самых отдаленных глубинах сознания, еще более смутно, Бен догадывался о мотивах, которые побуждали мать постоянно давать ему еду. Любовь ли это? Может быть, нечто другое? Нет, не может быть. И все же… — размышлял он. Очевидно, она не знает, что у него нет друзей. Это заставляло его питать к матери недоверие: он не знал, как она прореагирует, если он расскажет ей о том случае, произошедшем с ним в январе. Если, конечно, тогда ему не померещилось. Приходить домой в шесть и сидеть дома, может, не так уж плохо. Можно читать, смотреть телевизор
(есть за обе щеки) 
строить дома из игрушечных бревен. Но сидеть взаперти весь день — хуже некуда. А если он расскажет матери, что он видел или же что ему почудилось тогда, в январе, мать может заставить его сидеть дома все дни напролет. Итак, по самым разным причинам Бен умолчал о том случае.
— Нет, мама, — сказал он. — Просто мистер Маккиббон копается в чужих отбросах.
Мать рассмеялась: ей очень не нравился мистер Маккиббон, республиканец и «христосик», как она его называла. И после смеха тема была исчерпана. В ту ночь Бен долго не мог уснуть, но он уже не чувствовал беспокойства, что он останется сиротой и судьба закинет его невесть куда. Он лежал в постели, смотрел на луну в окне, свет ее струился по покрывалу и полу; Бен чувствовал, что его любят, что он в безопасности. Он поминутно подносил часы к уху и слушал, как они тикают, подносил к глазам и восхищенно любовался светящимся циферблатом.
Наконец он погрузился в сон. Ему приснилось, будто он с ребятами играет в бейсбол на пустыре за стоянкой грузовиков. Он только что провел превосходный удар, товарищи окружили его толпой, начались поздравления, его дружески подталкивали, похлопывали по спине. Игра закончилась, его подхватили на руки и понесли туда, где лежала экипировка. Во сне Бена буквально распирали гордость и другие самые счастливые чувства… Потом он бросил взгляд на другую половину поля, где была проволочная ограда, за ней начинался поросший сорняками участок, спускавшийся к Пустырям. Там, среди высокой травы и кустов, наполовину скрытая, стояла какая-то фигура. На одной руке у незнакомца была надета белая перчатка, этой рукой он держал связку воздушных шаров — красных, желтых, синих, зеленых. Другой рукой он манил Бена. Лица его Бен не видел, зато заметил на незнакомце мешковатый костюм с большими оранжевыми пуговицами-помпонами и болтающийся желтый галстук.
Это был клоун.
— Плавильно, блатец клолик, — нарочно картавя, произнес голос-призрак.
Утром Бен не мог припомнить свой сон, но подушка оказалась такой влажной, точно Бен проплакал всю ночь.

7

Отогнав от себя мысль о плакате, призывавшем помнить о комендантском часе — точно так собака отряхивается после купания, — Бен подошел к столу заказов в детской библиотеке.
— Здравствуй, Бенни, — приветствовала его миссис Старрет. Подобно школьной учительнице миссис Дуглас, она искренне любила Бена. Взрослые, особенно те, в чьи служебные обязанности входило воспитание и обучение детей, обычно любили Бена, потому что он был неизменно вежлив, говорил тихо, почтительно, был задумчив, иногда забавен, всегда при этом оставаясь тихоней. По этим же соображениям большинство ребят считали зазорным находиться с ним рядом.
— Что, уже надоели каникулы?
Бен улыбнулся. Эта шутка была типичной для миссис Старрет.
— Нет еще, — ответил он. — Ведь летних каникул прошло всего лишь час семнадцать минут. Предоставьте мне еще один час.
Миссис Старрет рассмеялась и прикрыла рот ладонью, чтобы не было слышно. Она спросила у Бена, не желает ли он присоединиться к летней программе по внеклассному чтению. И Бен изъявил готовность. Она дала ему карту Соединенных Штатов, и Бен учтиво поблагодарил миссис Старрет.
Затем он направился к стеллажам, то и дело доставал книги и, просмотрев их, аккуратно ставил на место. Выбирать книги — дело серьезное. Выбирать надо тщательно. Взрослым выдавали на руки неограниченное количество, но дети могли взять на дом не больше трех. Выберешь дрянь — и ничего не поделаешь, не поменяешь.
Наконец он остановил свой выбор на трех: «Бульдозере», «Вороном скакуне»  и — третью он выбирал наугад, вслепую — на «Горячем жезле»,  написанной неким Генри Фелсеном.
— Тебе может не понравиться эта книга, — заметила миссис Старрет, проштамповав бланк. — Потоки крови, убийства. Я настоятельно рекомендую ее подросткам, особенно тем, которые только что получили водительские права. Она заставляет их задуматься. Мне даже кажется, после нее они целую неделю как минимум стараются не превышать скорость.
— Ну, я проглочу ее за один присест, — сказал Бен и понес книги к одному из столов подальше от Детского уголка, где тем временем тролль под мостом нагонял на детишек страх и трепет.
Какое-то время он читал «Горячий жезл», и она оказалась совсем не «хилой». Хорошая книга. Один парень классно водит машину, но вредный тип из дорожной автоинспекции всегда норовит его оштрафовать. Бен узнал, что в штате Айова нет ограничения скорости на дорогах. Интересно, ничего не скажешь.
Одолев три главы, Бен поднял глаза и заметил на стене новый плакат; в библиотеке искренне верили в наглядную агитацию. На нем был изображен счастливый почтальон, передающий письмо счастливому мальчику. «В библиотеке не только читают, но и пишут письма»,  — было написано на плакате. «Напишите своему другу — не откладывайте на потом. Улыбки при встрече гарантированы». 
Под плакатом были ящики, в которых лежали конверты и открытки с уже наклеенными марками, а также почтовая бумага с изображением деррийской публичной библиотеки. Конверты стоили два цента, открытки — три цента. Два листа бумаги — один цент.
Бен пошарил у себя в кармане. Он еще не истратил тех четырех бутылочных центов, что остались у него после покупки конфет. Бен положил закладку в «Горячий жезл» и направился к столу заказов.
— Дайте, пожалуйста, мне одну открытку. Можно?
— Конечно, Бен.
Как всегда, миссис Старрет была очарована его вежливостью и серьезностью и немного опечалена при виде его необычайной полноты. Ее мать сказала бы, что этот мальчик роет себе могилу, орудуя ножом и вилкой. Миссис Старрет дала Бену открытку, а когда он направился к столу, проводила его взглядом. За столом могли разместиться человек шесть, но сидел за ним только один Бен. Она ни разу не видела его с другими ребятами. «Жаль, — подумала она, — ведь в душе Бен очень хороший. Сколько сокровищ таится в нем под спудом! Он доверит их доброму и терпеливому старателю, если таковой когда-нибудь найдется».

8

Бен достал шариковую ручку, щелкнул ею и написал на открытке адрес: «Мисс Беверли Марш, Лоуэр Мейн-стрит, Дерри, Мейн, 2-е почтовое отделение». Он точно не помнил номера ее дома, но мама как-то сказала, что большинство почтальонов довольно скоро запоминают всех своих клиентов. Если почтальон, обслуживающий Лоуэр Мейн-стрит, доставит открытку Беверли, — великолепно. Если же нет, открытку просто отправят на почтамт, в отдел, где собираются невостребованные письма, и Бен лишится трех пенсов. Они, разумеется, к нему не вернутся, ведь он даже не собирался указывать свою фамилию и адрес.
Бен понес открытку, держа адресом вниз; он не хотел рисковать, хотя вокруг не было ни одного знакомого. Затем прихватил несколько квадратных бумажных листов из деревянной коробки, рядом с ящиком, где лежали открытки. Он положил их на стол, сел и принялся торопливо писать, зачеркивать и снова писать.
Всю последнюю неделю до экзаменов на уроке английского они читали и учились писать «хайку». Это оригинальная форма стихосложения в японской поэзии, удивительно краткая, строгая. Миссис Дуглас объяснила, что должно быть только семнадцать слогов, ни больше ни меньше. Обычно поэт сосредоточивается на одном чистом, незамутненном образе, который связан с определенным настроением: грустью, радостью, ностальгией… любовью.
Бен восхитился. Ему очень нравились уроки английского, хотя после урока радостное чувство пропадало. У него получалось «хайку», но в его строках не было ничего, что хватало бы за душу. Однако в самом понятии «хайку» было что-то возвышенное, что воспламеняло воображение Бена, доставляло ему несказанное удовольствие, точно так же, как слова миссис Старрет о парниковом эффекте. Бен чувствовал, что это чудесная форма, в ней нет никаких скрытых правил, семнадцать слогов, один образ, связанный с одним настроением, — и дело сделано. Чистая, утилитарная форма, самодовлеющая и подчиняющаяся своим правилам. Бену нравилось и звучание слова «хайку», особенно гортанный звук «к».
«Ее волосы»,  — подумал он, представив, как Беверли спускается по ступеням школьного крыльца: рыжие локоны подпрыгивают на плечах. Даже солнечных лучей не надо, чтобы они засверкали — они блестят и так, без света. Бен тщательно работал над «хайку» в течение двадцати минут с перерывом; ходил за чистыми листами. Он вычеркивал длинные слова, выкидывал все лишнее, и наконец у него получилось следующее:

Твои волосы — зимний закат, 
Угольки января. 
И мое сердце горит. 

Бен был не в восторге от своего сочинения, но лучшего у него бы не вышло. Он боялся, что если застрянет на нем, то получится хуже, да и сам он весь издергается. Бен не хотел этого. Мгновение, когда Беверли заговорила с ним, поразило его несказанно. Ему хотелось сохранить его в памяти. Возможно, Беверли влюблена в кого-то из старших классов, шестого или, может, седьмого; она решит, что это какой-нибудь старшеклассник послал ей «хайку». Она очень обрадуется, и это останется в ее памяти. И хотя Бев никогда не узнает, что «хайку» принадлежит перу Бена, ничего страшного: главное, он знает это.
Бен переписал набело стихотворение на обороте открытки, причем заглавными буквами, точно это было не любовное послание, а требование вымогателя о выкупе, положил ручку в карман и сунул открытку между страниц «Горячего жезла». 
Затем поднялся и попрощался с миссис Старрет.
— До свидания, Бен, — сказала она. — Хорошо тебе провести каникулы. Не забывай про комендантский час.
— Не забуду.
Бен направился по стеклянному коридору, соединявшему две библиотеки. Ему нравился постепенный переход от жары («Парниковый эффект», — с наслаждением думал он) к прохладе в зале для взрослых. В отгороженной части читального зала в старомодном мягком кресле сидел какой-то пожилой господин и читал городскую газету «Ньюс». Заголовок передовицы гласил: «ДАЛЛЕС ОБЕЩАЕТ: ЕСЛИ ПОТРЕБУЕТСЯ, США ПРЕДОСТАВЯТ ВОЕННУЮ ПОМОЩЬ ЛИВАНУ». Под ним виднелась фотография Эйзенхауэра в Роз-Гардене. Он пожимал руку какому-то арабу. Мать Бена как-то сказала, что если в 1960 году в президенты изберут Губерта Хамфри, может быть, положение улучшится. Бен смутно представлял себе, что такое непрекращающийся экономический спад, а мама не хотела вдаваться в объяснения — боялась, что он скажет: «Да ладно, отстань». Внизу первой полосы был заголовок, набранный другим шрифтом: «ПОЛИЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТ ПОИСКИ ПСИХОПАТА».
Бен открыл большую входную дверь и вышел на улицу.
У дверей висел почтовый ящик. Бен достал открытку из книги и опустил в ящик. Он почувствовал, как у него екнуло сердце, когда разжал пальцы и открытка упала в прорезь. «А вдруг Беверли догадается, что это я написал»,  — мелькнуло у него в голове. «Чушь», — ответил он сам себе. Его немного тревожило, что он так разволновался.
Бен направился вверх по Канзас-стрит, едва ли сознавая, куда идет, ему было безразлично куда. Ему грезилось: Беверли Марш подходит к нему, серо-зеленые глаза широко раскрыты, рыжие волосы собраны на затылке в пучок и завязаны ленточкой.
«Хочу задать тебе один вопрос, Бен,  — говорит пригрезившаяся ему Беверли. — Ты должен поклясться, что скажешь мне правду.  — Она показывает открытку. — Это ты написал?» 
Это была странная фантазия. И в то же время чудесная. Бен хотел от нее избавиться. Но он также хотел, чтобы эта фантазия никогда не кончалась.  Лицо у него вспыхнуло румянцем.
Бен шел по Канзас-стрит и грезил, время от времени перекладывая библиотечные книги в другую руку. Он даже начал насвистывать.
«Ты, верно, подумаешь, какой я противный, Беверли. Я так хочу поцеловать тебя».  — И губы у него приоткрылись.
Приоткрылись, но так пересохли, что насвистывать стало невозможно.
«Я так хочу, чтобы ты меня поцеловала». — И на лице у него появилась блаженная, туманная и в то же время прекрасная улыбка.
Если бы Бен посмотрел прямо, он бы увидел, что его обступили три тени, а если бы он прислушался, он услышал позади стук ботинок Виктора Криса. Бена обходили с боков. Но он ничего не видел и не слышал. Бен был далек от действительности, он чувствовал, как его рта касаются губы Беверли, и робко тянулся потрогать рыжее пламя ее ирландских волос.

9

Подобно многим городам, большим и малым, Дерри строился без всякого плана. Он просто разрастался вширь.
Достаточно сказать, что городские проектировщики никогда бы не отвели ему это место. Центр Дерри занимал долину ручья Кендускиг, который пересекал деловую часть города по диагонали с юго-запада на северо-восток. Остальные улицы лепились по склонам прилегающих холмов.
Долина, куда вышли переселенцы, основатели Дерри, была заболоченной и густо поросла деревьями и кустарником. Ручей Кендускиг и река Пенобскот были очень удобны для лесоторговцев, но для тех, кто пилил бревна и строил из них хижины, Кендускиг был точно кость в горле: ведь каждые три-четыре года здесь случались наводнения. До сих пор центр Дерри находился под угрозой затопления, несмотря на огромные деньги, затраченные за последние полвека, брошенные на борьбу с наводнениями. Если бы дело было только в ручье, система дамб могла бы решить эту проблему. Но были и другие факторы. Низкие берега Кендускига, во-первых. А во-вторых, вся идиотская система городской канализации. С начала века в Дерри случалось много больших наводнений, и самое страшное — в 1931 году. В довершение бед склоны, на которых раскинулась большая часть города, были испещрены множеством мелких ручьев. Среди них был и ручей Торо, где нашли труп Черил Ламоники. После продолжительных ливней все эти ручьи выходили из берегов.
— Если на две недели зарядят дожди, — сказал как-то отец Билла Заики, — в этом паршивом городишке распространится инфекция. Начнутся насморк, головные боли.
В центре города Кендускиг был заключен в бетонный канал длиной в две мили. Этот канал проходил под Мейн-стрит на пересечении ее с Кэнел-стрит — своего рода подземная река в полмили длиной, а выходил на поверхность в Бэсси-парке. Кэнел-стрит, где, как преступники на перекличке в тюрьме, выстроилась большая часть городских баров, шла параллельно Каналу на окраине Дерри.
Не проходило и двух недель, чтобы полиция не вытаскивала из воды автомашину, угодившую туда по прихоти пьяного водителя. Воды Канала были загажены до безобразия канализационными стоками и отходами ткацко-прядильной фабрики. Время от времени на Канале ловили рыбу, но попадались одни несъедобные мутанты.
В северо-восточной части города со стороны Канала Кендускиг более или менее удалось укротить. На берегу, невзирая на нередкие случаи затопления, весь день напролет кипела торговля. По набережной разгуливал народ, иногда парочками, взявшись за руки (хорошо, если ветер дул куда надо, а если с Канала, то зловоние отравляло всю романтику променада). В Бэсси-парке, расположенном напротив средних школ, что стояли на другом берегу Канала, иногда устраивали свои сходки с кострами бойскауты. В 1969 году горожане были возмущены и шокированы, когда хиппи (один из них вышил у себя на штанах на заднице американский флаг), а также всякая педерастня, трахающаяся на глазах прохожих, повадились курить в парке марихуану и торговать «колесами». В 1969 году Бэсси-парк превратился в настоящую «аптеку» под открытым небом.
— Вот увидите,  — говорили люди. — Не успеют прикрыть эту лавочку, кого-нибудь там укокошат. 
Так и случилось. В водах Канала был обнаружен труп семнадцатилетнего юнца, вены которого были в буквальном смысле накачаны чистым героином. После этого наркота старалась держаться подальше от Бэсси-парка, ходили даже слухи, что там появился призрак утопленника. История, конечно, глупая, чепуха, но как бы то ни было, она отвадила наркоманов и прочих, а потому ее можно назвать полезною чепухой.
В юго-западной части города река доставляла жителям Дерри гораздо больше хлопот. Здешние холмы были глубоко изрезаны, здесь когда-то прошел ледник, а из-за бесконечной эрозии почвы и разрушительной работы многочисленных ручьев и ручейков склоны были весьма ненадежны. Во многих местах наружу выступала коренная порода, подобно открытым костям динозавра. Ветераны городского департамента коммунального хозяйства и дорожных работ знали, что после первого же осеннего заморозка тротуары в юго-западной части города придут в полную негодность, и можно рассчитывать на солидный куш. Бетон давал усадку, ломался, в проломы выходила коренная порода, как будто земля собиралась снести чудовищной величины яйцо.
На тонком слое почвы лучше всего чувствовали себя неприхотливые растения с неглубокой корневой системой — разные сорняки, низкорослые деревья, мелкий кустарник, ядовитый сумах нескольких видов. В юго-западной части склон круто обрывался к песчаной равнине, поросшей кустарником. Ее местные жители называли Пустырями, хотя в действительности здесь был только один пустырь, представлявший собой грязную полосу земли, длиной в три мили и шириной в полторы. Пустыри примыкали с одной стороны к верхней части Канзас-стрит, а с другой — к Оулд-Кейпу. В Оулд-Кейпе, жилищном массиве для бедняков, канализационная система была до того скверной, что то и дело лопались сточные трубы, и все нечистоты вытекали наружу.
Кендускиг проходил прямо по центру Пустырей. Городские застройки протянулись и на северо-востоке, по обе стороны Кендускига, однако здесь, у Пустырей, единственными городскими приметами были насосная станция и городская свалка. Если смотреть с воздуха, Пустыри походили на большой зеленый кинжал, острием обращенный к центру города.
Для Бена вся эта география, перемешанная с геологией, означала только одно: справа по ходу — обрыв, и ряд домов кончается. Вдоль тротуара тянутся шаткие побеленные перила высотой по пояс Бену — символическая ограда. Снизу доносилось приглушенное журчание воды — звуковая дорожка фантазий Бена.
Отсюда сквозь густую листву кустов и деревьев мелькал Кендускиг. Одни ребята рассказывали, что в эту пору у ручья летают комары величиной с воробьев, другие уверяли, что на спуске с обрыва есть зыбучий песок. Бен не верил байкам про комаров, но уже одна мысль о зыбучем песке пугала его. Там слева парила огромная, точно облако, стая чаек. Городская свалка. Слышались птичьи крики. За свалкой виднелись городские небоскребы и низкие крыши домов Оулд-Кейпа, примыкавшего к Пустырям. Справа от Оулд-Кейпа на горизонте маячила водонапорная башня, похожая на оттопыренный палец. Внизу, прямо под Беном, торчала водопропускная труба, ржавый кульверт, из которого, сверкая на солнце, низвергалась по склону и исчезала в зарослях вода.
Приятные фантазии Бена, рисовавшего в воображении Беверли, внезапно сменились довольно мрачными: а вдруг из этой трубы, пока он на нее смотрит, вывалится рука мертвеца? А вдруг, если он побежит звонить в полицию, в будке его встретит клоун? Смешной клоун в мешковатом костюме с оранжевыми пуговицами-помпонами. А что если…
На плечо Бену опустилась чья-то рука — он завизжал не своим голосом.
Сзади загоготали. Он рывком обернулся, задев спиной белые перила, ограждавшие тротуар от обрыва и буйных зарослей. Перед ним стояли Генри Бауэрс, Белч Хаггинс и Виктор Крис.
— Здорово, сисястый, — сказал Генри.
— Что тебе надо? — спросил Бен, стараясь придать своему голосу храбрость.
— Хочу тебя вздрючить, — произнес Генри. Казалось, он очень трезво, с серьезным и даже важным видом обдумывал, как осуществить свою угрозу. Но Боже, как же сверкнули при этом его глаза! — Я должен тебя проучить, сисястый. Не возражаешь? Ты ведь любишь учиться, любишь все новое.
Генри потянулся к Бену. Тот увернулся.
— Держите его, ребята!
Белч и Виктор схватили Бена за руки. Бен завизжал. Это был трусливый крик малодушия и беспомощности, но Бен не мог ничего с собою поделать. «Боже, только бы мне не заплакать, только бы они не разбили мои часы»,  — в ужасе и смятении подумал он. Он не знал, кончится ли эта разборка битьем часов, но отлично знал, что будет кричать и плакать, много плакать, прежде чем они его отметелят.
— Ни фига себе, поросенок резаный, — произнес Виктор и заломил Бену руку. — Верно, как поросенок?
— Это точно, — прохихикал Белч.
Бен рванулся в одну, затем в другую сторону. Белч с Виктором легко его удержали: дали ему нырнуть головой вперед и тотчас отбросили назад.
Генри схватил Бена за свитер и вздернул его. Обнажился перепоясанный ремнем живот, огромный, раздувшийся, отвислый.
— Гляньте, какое пузо! — в изумлении и с отвращением воскликнул Генри. — Е-мое!
Виктор с Белчем загоготали. Бен затравленным взглядом смотрел по сторонам. Хоть бы кто-нибудь помог! Вокруг никого. Позади, внизу на Пустырях, спали сверчки и кричали чайки.
— Ты это брось! — произнес Бен. Он еще не ревел, но был близок к тому. — Брось, кому говорят!
— А то что? — усмехнулся Генри, как будто искренне заинтересовался. — А то что, сисястый? А то что, а?
Бен внезапно представил себе Бродерика Крофорда, игравшего Дэна Мэтью в его любимом кинобоевике. Дэн был крут, зол, никому не давал спуску. Бен подумал о нем и разревелся. Дэн Мэтью так бы отделал эту кодлу, что они бы все трое, проломив перила, покатились вниз по набережной в кусты. Он столкнул бы их одним своим животом.
— Ой, гляньте, сю-сю-сю, разревелась крошка, — фыркнул Виктор. Белч тоже зафыркал от смеха. Генри слегка улыбнулся, но лицо его сохраняло серьезное, задумчивое выражение — маску: казалось, он чем-то опечален. И это испугало Бена. Похоже, что одним битьем дело не кончится.
Как бы в подтверждение этой догадки Генри сунул руку в карман своих джинсов и извлек оттуда небольшой складной нож.
Бен взорвался от ужаса. До сих пор он тщетно силился вырваться, бросаясь направо и налево, а теперь вдруг ринулся вперед. Был момент, когда ему показалось, что он вот-вот вырвется из тисков. С него градом катился пот, у Белча и Виктора скользили руки. Белчу с большим трудом удалось удержать его за правую руку. А от Виктора он освободился. Еще один рывок…
Но не успел Бен рвануться, как к нему подошел Генри и с силой толкнул его. Бен полетел назад. Перила угрожающе затрещали. Бен почувствовал, как они прогнулись под его тяжестью. Белч с Виктором снова схватили его за руки.
— Держите крепче, — сказал Генри. — Слышите, чего говорю.
— Не боись, Генри, — заверил Белч, но в голосе его прозвучали нотки тревоги. — Не вырвется. Не беспокойся.
Генри подступил к своей жертве вплотную, плоский его живот почти коснулся отвислого живота Бена. Бен в ужасе глядел на Генри, у него потоком текли слезы.
«Поймали! Никуда не деться! Конец!  — заныло в нем. Бен попытался взять себя в руки, но нытье не прекратилось. — Поймали!» 
Генри вытащил длинное широкое лезвие, на нем было выгравировано его имя. Кончик ножа сверкал под лучами полуденного солнца.
— Хочу устроить тебе проверку, — все тем же задумчивым тоном проговорил Генри. — Пришла пора экзаменов, сисястый, так что подготовься.
Бен плакал. Сердце его болезненно холодело и разрывалось. Из носа вытекла большая сопля и повисла на верхней губе. Библиотечные книги валялись у ног. Генри наступил на «Бульдозер», глянул вниз и ребром черного ботинка швырнул книжку в водосточную канаву.
— Вот тебе первый экзаменационный вопрос, сисястый. Когда кто-нибудь просит на годовой контрольной «Дай списать», что ты ему ответишь?
— Конечно, дам! — ответил Бен, — О чем речь! Пусть списывает все, что хочет.
Кончик ножа приблизился на два дюйма и уперся Бену в живот. Лезвие было холодное, как вазочка с мороженым. Бен судорожно втянул в себя живот. На мгновение белый свет померк. Генри шевелил губами, но Бен не слышал его слов. Генри походил на телевизор с выключенным звуком, а перед глазами у Бена все плыло…
«Только не упади в обморок. Не смей!  — завопил панически внутренний голос. — Если ты упадешь в обморок, Генри рассвирепеет и убьет тебя». 
К нему снова вернулись слух и зрение. Он заметил, что Белч и Виктор уже не смеются. Они явно нервничали… и смотрели почти испуганно. Это отрезвляюще подействовало на Бена. «А вдруг они просто не знают, что Генри затеял и как далеко все зайдет. Как бы ни были скверны, по-твоему, дела, теперь уже ничего не поправишь. Может, будет и хуже. Если не думал раньше, если не придется думать потом, надо думать сейчас. По его глазам видно, что он псих, он на все способен». 
— Вот и неверно, сисястый, — заключил Генри. — Если кто-нибудь просит: «Дай списать», мне это по фигу, дашь ты ему, не дашь. Усек?
— Усек, — проговорил Бен. Его живот содрогался от рыданий. — Теперь понял.
— Так, ну ладно. Первый вопрос — плохо, а тебе еще будут вопросы и куда посложней. Готов ты к сложным вопросам?
— Я… да… конечно…
Навстречу по дороге двигалась машина. Запыленный «форд-51», за рулем — старик, рядом сухопарая старушка: оба как манекены в универмаге, на которых никто не смотрит. Бен заметил, что старик глядит в их сторону. Генри вплотную подступил к Бену, ножа за рукавом не было видно. Бен чувствовал, как кончик лезвия щекочет ему кожу на уровне пупка. Лезвие по-прежнему было холодным. Непонятно, как это могло быть, но это было так.
— Ну что же ты? Вопи «Караул», — усмехнулся Генри. — Я тебе все кишки выворочу. — Они стояли так близко друг к другу, как бывает при поцелуе. Бен чувствовал сладковатый запах фруктовой жвачки изо рта Генри.
Машина проехала мимо, медленно и торжественно, как на параде.
— Так, сисястый, слушай второй вопрос. Если на годовой контрольной я  попрошу тебя: «Дай списать», что ты ответишь?
— Конечно, дам. Не задумываясь.
Генри улыбнулся.
— Хорошо, сисястый, сейчас ты ответил правильно. А теперь третий вопрос: как я могу быть уверенным, что ты никогда о том не забудешь?
— Я… я не знаю, — прошептал Бен.
Генри улыбнулся. Лицо его озарилось и на мгновение стало почти красивым.
— Я знаю! — воскликнул он, точно открыв для себя великую истину. — Я знаю, сисястый. Я вырежу на твоем пузе… ножом свое имя.
Виктор и Белч неожиданно загоготали. На мгновение Бен, сбитый с толку, почувствовал облегчение: он подумал, что этот нож просто шутка, так, для острастки, чтобы нагнать на него страху. Но Генри Бауэрс не смеялся, и Бен понял, что Белч и Виктор смеются потому, что они почувствовали облегчение. Они были убеждены, что Генри шутит. Но сам Генри вовсе так не считал.
Лезвие скользнуло вверх, точно по маслу. На бледном животе Бена появилась длинная царапина, налитая алой кровью.
— Эй! — вскрикнул Виктор, приглушенно, почти в испуге.
— Держи его! — рявкнул Генри. — Держи, ничего от тебя больше не требуется! — На его лице было мрачное, задумчивое выражение, но теперь оно исказилось в дьявольской гримасе.
— Господи, только бы Генри его не зарезал! — вскрикнул Белч визгливым, как у девчонки, голосом.
Далее события развивались стремительно, но Бену Хэнскому так не казалось: время тянулось для него, как в замедленной киносъемке. Впрочем, паники он уже не испытывал, обнаружилось какое-то внутреннее чувство, подсказавшее ему, что паниковать бесполезно.
В первом замедленном кадре Генри вздернул свитер Бена до самой груди. Из неглубокого вертикального пореза над пупком сочилась кровь.
Генри снова приставил нож к животу Бена, орудуя, как обезумевший военный хирург под бомбежкой. Крови прибавилось.
«А если назад?  — спокойно подумал Бен, в то время как по животу его стекала кровь. — Надо попробовать назад. Единственное направление, иначе не вырваться».  Белч и Виктор уже не держали его. Несмотря на команду Генри, они отошли от Бена. Отошли в ужасе. Если Бен побежит, Бауэрс легко поймает его.
В следующее мгновение Генри соединил два вертикальных пореза коротким горизонтальным. Бен почувствовал, что кровь стекает ему за резинку трусов и ползет по левой ноге.
Генри внезапно отпрянул назад, нахмурился, точно художник, сосредоточенно оценивающий нарисованный пейзаж. После латинской «H» идет «E»,  мелькнуло в голове у Бена, и этой мысли оказалось достаточно, чтобы он, Бен, разозлился. Он рывком подался немного вперед — Генри толкнул его к перилам. Бен ударился о побеленные перила, отделявшие Канзас-стрит от обрыва, уперся ногами в землю и правой ногой двинул Генри в живот. Это был непроизвольный удар, отнюдь не сознательный. Бен хотел как следует оттолкнуться, чтобы перелететь за перила. И все же, заметив выражение крайнего удивления на лице своего обидчика, Бен испытал злорадство, до того сильное, что на какую-то долю секунды ему показалось, что голова у него готова слететь с плеч.
Перила затрещали и треснули. Бен увидел, что Виктор и Белч кинулись к Генри и подхватили его, прежде чем он успел плюхнуться задом в канаву около растрепанного «Бульдозера».  В то же мгновение Бен полетел с обрыва вниз головой. Он закричал, но крик скорее походил на смех.
Бен ударился о склон спиной и задом чуть пониже кульверта. Хорошо, что он приземлился ниже: если бы он упал на кульверт, он бы, наверное, сломал позвоночник. А так он упал на травянистую подушку в том месте, где густо росли сорняки и папоротник, так что едва почувствовал удар. Бен сделал обратный переворот через голову — ноги его мелькнули в воздухе, и он вновь принял сидячее положение, после чего заскользил по склону, точно мальчишка с ледяной горы. Задравшийся свитер болтался на шее, руки в поисках точки опоры хватались за кусты папоротника. Бен отталкивался и съезжал вниз до следующей кочки.
Он поглядел вверх на каменную насыпь; ему казалось невероятным, что он еще недавно стоял там — она стремительно отдалялась, как в быстро мелькающих кадрах мультфильма. Он увидел, что Виктор и Белч, бледные, с округленными от изумления ртами, оторопело глядят на него. Тут он на скорости наткнулся на что-то и от резкой боли едва не прокусил себе язык.
Это было поваленное дерево, оно сдержало падение Бена, но он едва не сломал себе левую ногу. На карачках, цепляясь за траву, он прополз немного вверх, застонал и кое-как высвободил ногу из ловушки. Дерево остановило его на полпути. Внизу кусты были гуще. Вода из кульверта тонкими струями стекала Бену на руки.
Над головой послышался пронзительный крик. Бен глянул и увидел, что Генри Бауэрс с ножом в зубах ринулся вниз с обрыва. Он приземлился на обе ноги, круто откинувшись назад корпусом, чтобы не потерять равновесие, заскользил по склону, а затем пустился бегом вниз по насыпи нескладными, как у кенгуру, прыжками.
— Убью, фука!  — вопил Генри с ножом в зубах. И Бену не требовался переводчик ООН, чтобы понять, что Генри кричит ему: «Убью, сука!» 
Холодным прикидочным взглядом Бен увидел выход из трудного положения. Он поднялся на ноги за несколько секунд до того, как к нему подскочил Генри; тот вынул изо рта нож и держал его как штык. Бен смутно ощутил, что на левой ноге у него разорвалась штанина, эта нога истекала кровью гораздо сильнее, чем живот. Но он опирался на нее, значит, она не сломана. По крайней мере, он надеялся, что это так.
Бен слегка согнул ноги в коленях, чтобы удержать шаткое равновесие. И как только Генри схватил его одной рукой, а другой занес над ним нож, Бен отступил в сторону. Он все-таки не удержался на ногах, упал, но, падая, взбрыкнул левой ногой с продранной штаниной. Он заехал Генри в голень, причем с чудовищной силой. На мгновение Бен разинул рот от ужаса, к которому примешивались благоговейный восторг и восхищение. Генри Бауэрс перелетел через упавшее дерево, куда минуту назад скатился Бен, перелетел, точно супермен, вытянув перед собой руки, точь-в-точь как Джордж Ривз в телебоевике. Только полет Джорджа Ривза выглядел естественно, как вечерняя ванна или завтрак на террасе. Генри, однако, летел так, точно его толкнули под зад горячей кочергой. Рот его был полуоткрыт, и слюна изо рта попадала ему даже на мочку уха.
Генри грохнулся наземь. Нож отлетел в сторону, Генри перевалился на бок, затем на спину и соскользнул в кусты, раскинув ноги. Раздался вопль. Глухой стук. Тишина.
Бен ошеломленно смотрел на то место, где исчез Генри. Внезапно рядом с Беном посыпались сверху камни и мелкая галька. Он посмотрел вверх — Виктор и Белч спускались по насыпи. Они передвигались более осторожно, чем Генри, и гораздо медленнее. Если Бен ничего не предпримет, через полминуты они настигнут его.
Он простонал. Кончится ли когда-нибудь это безумие?
Не спуская глаз со своих преследователей, Бен перелез через дерево и начал спускаться по насыпи. У него сводило дыхание. В боку кололо. Язык горел нестерпимой болью. Наконец Бен оказался в кустах, которые были ему почти в рост. Зловонный запах какой-то зеленой жижи ударил в ноздри. Он слышал: где-то течет вода, журча среди камней.
Он поскользнулся и снова покатился вниз, ударился тыльной стороной руки об острый выступ камня, пролетел сквозь репейник, оставив на нем нитки от свитера.
Бен съехал на заду в воду. Здесь среди густого подлеска протекал извилистый ручей, кусты справа темнели, точно пещера. Бен посмотрел налево и увидел, что посредине ручья в воде лежит на спине Генри Бауэрс. В полуоткрытых глазах виднелись только белки. Из одного уха сочилась кровь тонкой струйкой.
«О Боже, я убил его! Боже мой, я убийца!» 
Забыв, что за ним гонятся Виктор и Белч, а возможно, понимая, что им будет не до мордобоя, когда они увидят, что их бесстрашный командир мертв, Бен прошел по воде двадцать футов и приблизился к распростертому телу Генри. Рубашка у Генри была разодрана в клочья, синие джинсы промокли дочерна, один ботинок куда-то запропастился. Бен смутно сознавал, что и на нем самом одежда разорвалась по швам, а тело до того избито, что все гудит от боли. Сильней всего болела правая лодыжка, она уже вздулась и терлась о промокшую насквозь спортивную туфлю, а Бен обращался с больной ногой безжалостно, он походил на матроса, вернувшегося из долгого плавания, который, ступив наконец на берег, идет вразвалку.
Бен склонился над Генри. Глаза у того вылезли из орбит. Ободранной, окровавленной рукой Генри схватил Бена за ногу. Губы зашевелились, но, кроме свистящих вдохов и выдохов, у него ничего не выходило. Все же Бену удалось разобрать слова: «Убью, говно жирное!»
Генри попытался подтянуться и встать, ухватясь за ногу Бена, точно за шест. Бен в бешенстве отдернул ногу. Рука Генри соскользнула вниз, затем пальцы разжались. Махая руками, Бен отлетел назад и уже в третий раз за рекордно короткое время упал на мягкое место. Он снова едва не прокусил язык. При падении Бен поднял брызги воды. На мгновение перед глазами мелькнула радуга. Но Бену было не до радуги. Ему сейчас было наплевать даже на золото, если бы он вдруг нашел горшок с золотом. Борьба шла не на жизнь, а на смерть.
Генри перевернулся на бок. Попытался встать, упал, стал на корточки. И наконец, шатаясь, поднялся и вперил в Бена свои черные глаза. Его прическа под Элвиса Пресли теперь торчала в разные стороны, как обертка кукурузного початка на ветру.
Внезапно Бена охватила злость. Злость — не то слово. Ярость. Он шел, держа под мышкой библиотечные книги, никого не трогал, никого не обидел, он грезил о том, как он целует Беверли Марш. А сейчас… Что это? Джинсы порваны, левая лодыжка, вероятно, сломана, уж вывихнута, во всяком случае. Нога вся в ссадинах, язык искусан, на животе монограмма этого подонка Генри. Что после этого скажешь? Как тут не прийти в ярость? Но больше всего его бесила мысль о библиотечных книгах, за которые ему придется держать ответ; вероятно, именно эта мысль заставила его броситься на Генри Бауэрса. Он потерял библиотечные книги! Исполненное укоризны лицо миссис Старрет мелькнуло в его сознании и тотчас померкло. Какова бы ни была причина — порезы, вывих, библиотечные книги или даже промокший, с растекшимися чернилами, теперь уже никуда не годный табель успеваемости в заднем кармане джинсов — какова бы ни была причина, этого было довольно, чтобы разжечь в нем ярость. Валкой походкой он двинулся навстречу своему обидчику, хлюпая ногами по мелководью, и с ходу ударил его ногой ниже пояса.
Генри издал хриплый крик, до того ужасный, что он вспугнул птиц с дерева. На мгновение он застыл на месте, расставив ноги и обеими руками держась за причинное место.
— У-у, — тонким голосом застонал он, недоверчиво уставясь на Бена.
— Правильно, так тебе и надо, — сказал Бен.
— У-у-у, — еще тоньше протянул Генри.
— Так тебе и надо, — повторил Бен.
Генри медленно осел на землю, упав на колени, вернее, не столько упал, сколько сложился калачиком. Черные его глаза по-прежнему недоуменно взирали на Бена.
— У-у…
— Так тебе и надо, черт тебя побери.
Генри повалился на бок, сжимая руками причинное место:
— У-у, ты отбил мои яйца. Падло! Мои яйца! 
Бен, вероятно, простоял бы неподвижно неопределенно долгое время, возможно, вплоть до того момента, когда Генри пришел бы в себя и бросился на него, но в это мгновение ему в ухо угодил камень, пронзив Бена острой сверлящей болью. Он почувствовал, что из уха потекла кровь.
Бен повернулся и увидел, что по руслу ручья большими шагами к нему приближаются Виктор и Белч. У каждого из них была пригоршня голышей. Виктор швырнул камень, он просвистел мимо уха Бена, другой угодил в правое колено. Бен взвыл от боли и удивления. Третий камешек попал в правую скулу, Бен почувствовал, что у него выступили слезы, а глаз отек.
Бен выкарабкался на другой берег и что было духу полез на склон, цепляясь за корни кустов и деревьев. Наконец он выбрался на ровное место (еще один камень угодил в зад) и на ходу обернулся.
Белч склонился над Генри, а Виктор стоял в пяти шагах от них и швырял камни. Один, величиной с бейсбольный мяч, врезался в кусты, неподалеку от Бена. «Нет, хватит, — подумал Бен, — хуже некуда». Что самое скверное, Генри снова поднялся. Подобно часам «Таймекс», Генри, несмотря на боль, опять ринулся на Бена. Тот повернулся и кинулся напролом сквозь кусты, в западном, как он надеялся, направлении. Если он пересечет Пустыри и доберется до Оулд-Кейпа, то можно стрельнуть два цента и сесть на автобус прямо до дома. А дома, заперев дверь, он бросит свои окровавленные отрепья в мусорный ящик, и этот безумный кошмар наконец-то кончится. Бен представил, как он сидит в кресле в столовой. Чистый, вымытый, в махровом красном халате, смотрит диснеевские мультфильмы по телевизору и пьет молоко с клубникой. «Помни об этом», — мрачно приказал он себе и, переваливаясь с ноги на ногу, поспешил дальше.
Его лицо хлестали верхушки кустов, Бен раздвигал их руками. Попадались колючки. Бен не обращал на них внимания. Он остановился на ровной прогалине, черной от грязной жижи. Перед ним выросли похожие на заросли бамбука кусты. От земли шел нестерпимый зловонный запах.
«Зыбучий песок», — мелькнула у него, как тень, зловещая мысль. Он посмотрел на заросли кустов, залитых стоячей водой. Ему не хотелось углубляться. Даже если нет зыбучего песка, он увязнет там в такой грязи, что в лучшем случае потеряет свою обувь. Бен повернул направо, пустился бегом вдоль кустов и наконец забежал в какую-то рощу.
Деревья, большей частью ели, росли здесь очень густо, борясь за свое место под солнцем, но кустов и травы почти не было, и Бен прибавил скорость. Он сомневался, что движется в правильном направлении, но по-прежнему полагал, что оторвался от преследователей. С трех сторон к Пустырям подступал город, а с четвертой шло недостроенное шоссе. Рано или поздно он куда-нибудь выйдет.
В животе закололо, Бен вздернул остатки свитера и осмотрел рану. Он вздрогнул и даже присвистнул: живот походил на огромный рождественский расписной елочный шар, он был весь измазан кровью и зеленой жижей. Бен опустил свитер. От такого зрелища его едва не стошнило.
Впереди послышался приглушенный шум — какое-то жужжание. Иных звуков не было слышно. Человек взрослый, озабоченный лишь тем, как бы скорее выбраться из этого гнусного места (Бена стали донимать комары, разумеется, не с воробьев, но довольно крупных размеров), человек взрослый не придал бы значения этому шуму или бы вовсе его не услышал. Но Бен был еще мальчишкой и едва оправился от испуга. Он свернул налево и пустился напролом через низкие заросли, похожие на кусты лавра. За ними торчала из земли какая-то бетонная конструкция цилиндрической формы, высотой около трех футов и четырех футов в диаметре. Верх ее был закрыт люком. На нем виднелась надпись: «Канализационное управление. Дерри».  Из глубины доносилось какое-то гудение и жужжание.
Бен одним глазом посмотрел в щель люка, но ничего не увидел. Слышалось лишь монотонное гудение, плеск воды. Бен принюхался: воздух внутри был гниловато-влажный, зловонный. Бен вздрогнул, отпрянул назад. Итак, жужжание доносилось отсюда, из канализации. А может быть, тут и коллектор, и дренажный туннель — в страдающем от затоплений Дерри таких люков было предостаточно. Нашел тоже чего испугаться. А ведь как бросило в дрожь! Отчасти оттого, что увидеть в этих дебрях творение рук человеческих было по меньшей мере странным, но насторожила Бена и сама форма конструкции — торчащий из земли бетонный цилиндр. Год назад Бен прочел «Машину времени» Герберта Уэлса: сначала обработку для комиксов, а потом и сам классический роман. Этот цилиндр с крышкой люка напомнил ему о колодцах, ведущих в подземную страну морлоков.
Он поспешно отошел от бетонного цилиндра и попытался определить, где запад. Бен вышел на небольшую лужайку и повернулся так, чтобы его тень была строго сзади. После чего двинулся по прямой линии.
Через пять минут впереди снова послышалось журчание воды. Раздались детские голоса.
Бен остановился, прислушался и тут услышал позади треск веток и другие голоса. Он сразу узнал их. Они принадлежали Виктору, Белчу и Генри.
Похоже, этот кошмар никогда не кончится.
Бен огляделся, куда бы ему спрятаться.

10

Бен вылез из своего укрытия через два часа, весь в грязи, но немного отдохнувший. Он сам не верил, но факт оставался фактом: он даже немного вздремнул.
Когда Бен услышал голоса своих преследователей, он остолбенел, застыл на месте, точно животное, ослепленное фарами грузовика. Сознание было затуманено, подкралась обволакивающая дурнота. Он уже подумал, не лечь ли ему на землю, не свернуться ли калачиком, словно еж: пусть они делают с ним все, что хотят. Безумная мысль, но она почему-то показалась ему на редкость удачной. 
Но вместо этого Бен пустился на звук журчащей воды, туда, где раздавались детские голоса. Он попытался вслушаться в них, уловить слова — предпринять все что угодно, только бы стряхнуть с себя паралич воли, этот страх. Впереди послышался плеск, затем последовал взрыв жизнерадостного хохота. Он навеял на Бена тупую тоску и вместе с тем как ничто другое дал ясно понять всю опасность его положения.
Если его поймают, нечего впутывать сюда этих ребят, легче от их присутствия ему не станет. Бен снова свернул направо. Подобно многим людям крупной комплекции, Бен был на удивление проворен. Он пробежал довольно близко от ребят и видел, как снуют их тени на небольшом отрезке между ним и водой, но ребята не заметили его и не услышали. Постепенно голоса стали затихать.
Бен выбрался на узкую тропу, подумал-подумал, покачал головой, пересек тропу и нырнул в заросли. Теперь он сбавил шаг; он не врывался в заросли с ходу, а шагал осторожно, раздвигая руками кусты. Он по-прежнему двигался параллельно ручью и тому месту на берегу, где играли дети. Даже сквозь гущу кустов и деревьев было видно, что этот рукав Кендускига шире, чем тот, в который свалился Генри.
Среди зарослей черной смородины появился еще один бетонный цилиндр, оттуда слышалось глухое журчание воды. За ним был обрыв с насыпью, а под обрывом ручей. Над водой склонился старый вяз. Его корни, обнажившиеся из-за эрозии почвы, походили на растрепанные волосы.
Бен забился в неглубокую пещерку между корнями вяза: он надеялся, что там нет ни жуков, ни змей, он ужасно вымотался, к тому же из-за тупого чувства страха ему было все равно где прятаться. Он прижался спиной к задней стенке пещеры, и тотчас его кольнул корень — точно кто-то с силой ткнул пальцем. Бен попробовал переменить положение и наконец с удобством прислонился к корню.
Показались Генри, Виктор и Белч. Бен думал, что их собьет с толку тропа и они побегут по ней, но этого не случилось. Какое-то время они стояли рядом, совсем близко, до того близко, что Бен мог протянуть руку и коснуться кого-нибудь из них.
— Наверняка эти сопляки видели его, — сказал Белч.
— Пойдем спросим у них, — отозвался Генри, и все трое пошли обратно.
Немного погодя Бен услышал, как Генри проревел:
— Вы что, сукины дети, здесь делаете?
Последовал какой-то ответ, Бен его не расслышал — ребята играли довольно далеко, но река была близко, и это усиливало звуки. Бену показалось, что мальчишка напуган. Бен мог только посочувствовать.
Затем Виктор Крис прокричал что-то непонятное:
— Что за чертова плотина, мальки?
— Давай сломаем ее! — предложил Белч.
Раздались вопли протеста, затем кто-то вскрикнул от боли. Послышался плач. Да, Бен мог только посочувствовать этому мальчишке. Его, Бена, они не могли поймать и вот теперь решили выместить злобу на этих ребятах.
— Ломайте! — приказал Генри.
Плески. Вопли. Гогот Белча и Виктора. Яростный, жалобный крик одного из ребят.
— Ты мне мозги не …, сучонок, заика, — сказал Генри Бауэрс. — Чтобы мне еще кто сегодня мозги ….
Что-то затрещало. Плеск журчащей воды на мгновение перерос в рев, затем снова послышалось спокойное журчание. Бен понял, что произошло. Ребята — судя по голосам, их было двое-трое — строили плотину. Генри со своими дружками стали пинать ногами заградительное сооружение, и плотина прорвалась. Бену даже показалось, что он узнал одного из ребят. «Сучонок, заика» был, несомненно, Билл Денбро — иных заик в школе не было. Учился он в параллельном пятом классе.
— Зачем вы это сделали? — вскрикнул тоненький испуганный голосок, и он тоже показался Бену знакомым, хотя его обладателя Бен не мог припомнить.
— А мне охота!  — проревел Генри. Послышался глухой удар по лицу и крик боли, сменившийся плачем.
— Заткни пасть! — приказал Виктор. — Пасть, говорю, заткни, кому сказано. А то я тебе уши опущу и завяжу под подбородком.
Плач перешел в прерывистое хныканье.
— Мы уходим, — объявил Генри. — Но сначала хочу спросить вас кое о чем. Кто-нибудь видел минут десять назад: жирный такой парень не пробегал мимо? Жирный? Весь в крови, порезанный?
Ответили коротко. То было очевидное «нет».
— А ты не пи…шь? — спросил Белч. — Смотри, хлебало намылю.
— Я г-говорю п-п-равду, — ответил Билл Денбро.
— Ну ладно, ку-ку, мальки, — сказал Виктор Крис. — Хорошая была плотинка. Но вам без нее будет лучше.
Послышались какие-то плески. Вновь зазвучал голос Белча, но уже вдалеке. Бен не разобрал слов. Точнее сказать, ему не хотелось вникать, что там говорит Белч. Совсем близко кто-то захныкал. Другой мальчишка принялся утешать плачущего. Бен заключил, что строителей плотины двое. Билл Заика и тот, кто плакал.
В полулежачем положении, скрючившись, Бен слушал голоса мальчишек у реки, отдаленный треск веток и возгласы Генри и его дружков, продиравшихся сквозь кусты в дальней стороне Пустырей. В глаза ему стрельнул солнечный свет; пятна света, точно монетки, замелькали на корнях вяза. В пещере было грязно, зато уютно… безопасно. Журчание воды успокаивало нервы. Острая боль во всем теле сменилась тупой, пульсирующей. Крики дикарей-преследователей совершенно стихли. Он подождет немного, просто чтобы убедиться, что они сюда не возвращаются, а затем уйдет тропами.
Сквозь землю доносилось глухое урчание канализационной системы. Бен слышал отчетливый, монотонный вибрирующий звук, как раз из-под корня, к которому он прислонился, этот звук даже отдавал в спину. Бен снова представил себе страну морлоков, у них, наверное, такой же промозглый зловонный воздух, отдающий фекалиями, как из того люка. Он представил их колодцы, сокрытые от посторонних глаз в глубокой земле, колодцы с ржавыми лесенками. Тут он задремал, и его мысли отчасти перешли в сон.

11

Но снились ему не обитатели подземелья морлоки, а то, что случилось тогда в январе, о чем он никак не мог рассказать матери.
Был первый учебный день после долгих рождественских каникул. Миссис Дуглас спросила, не хочет ли кто остаться после уроков, чтобы помочь ей сосчитать учебники, полученные к началу нового полугодия. Бен поднял руку.
— Спасибо, Бен, — сказала миссис Дуглас, наградив его такой сияющей улыбкой, что она буквально согрела Бена с головы до ног.
— Саси-ба, — послышался с задней парты шепот Генри Бауэрса.
Был зимний чудесный день, весьма обычный для Мейна: безоблачный, солнечный, но страшно холодный. 10 градусов мороза, да еще вдобавок сильный, пронизывающий ветер.
Бен сосчитал книги в стопках и назвал их число, миссис Дуглас записала у себя в тетради, не удосуживаясь перепроверить Бена, как с гордостью для себя отметил он. Затем они понесли книги в книгохранилище, в коридоре сонно потрескивали радиаторы. Поначалу школа гудела от звуков: хлопали дверцы шкафчиков, в учительской стучала на машинке миссис Томас, наверху раздавались возгласы ликования, из спортзала доносился стук баскетбольных мячей и топот спортивных туфель, когда игроки приближались к корзинам.
Мало-помалу эти звуки стихли, наконец книги были как полагается сложены; одной, впрочем, не хватило, но было уже не до нее. Миссис Дуглас вздохнула. Было тихо, если не считать гудения радиаторов, и отдаленного стука метлы мистера Фазио в коридоре, и завывания ветра на улице.
Бен посмотрел в единственное узкое окно книгохранилища и заметил, что день быстро угасает. Было четыре часа, вот-вот опустятся сумерки. Сухие снежинки неслись по обледеневшей спортивной площадке и кружились между качелей, которые намертво вмерзли в землю. Этот лед сойдет только в апреле. На Джексон-стрит пустынно. Бен подождал, не отрывая глаз от окна: может, на перекрестке Джексон-стрит и Витчем-стрит появится какая-нибудь машина — ни одной. Казалось, все жители Дерри, кроме него и миссис Дуглас, то ли умерли, то ли сбежали куда-то. Во всяком случае, вид из окна наводил на такую мысль.
Бен посмотрел на учительницу и с испугом понял, что она испытывает те же чувства, что и он. Это было видно по ее глазам. Взгляд у нее был задумчивый, погруженный в себя, мысли витали где-то далеко, точно это были глаза не учительницы, а ребенка. Она сложила на груди руки, как будто в молитве.
«Мне страшно,  — подумал Бен, — и ей тоже страшно. Но чего мы боимся?» 
Этого он не знал толком. Тут миссис Дуглас взглянула на него, и у нее вырвался короткий, почти смущенный смех.
— Я тебя продержала так долго, — сказала она. — Не обижайся, Бен.
— Ну что вы, — проговорил он и потупился, глядя на ее туфли. Ему отчасти нравилась миссис Дуглас. Он даже любил ее — не той откровенной безоговорочной любовью, какую он питал к мисс Тибодо, учительнице первых классов, но он и впрямь любил миссис Дуглас.
— Если бы я поехала на машине, я бы тебя подвезла до дома, но видно, ничего не получится. Муж обещал заехать за мной только через полтора часа. Но если хочешь, подожди и мы могли бы…
— Нет, спасибо. Я должен к тому времени уже быть дома, — сказал Бен. Тут он слукавил, но ему почему-то стало неприятно при мысли, что он встретится с мужем миссис Дуглас.
— Может быть, твоя мама могла бы…
— Она не водит машину, — сказал Бен. — Да не волнуйтесь. Тут идти-то всего одну милю.
— Когда погода хорошая, пройти одну милю ничего не стоит, а в такой холод идти тяжело. Ты заскочи куда-нибудь погреться, если замерзнешь, хорошо, Бен?
— Ну конечно. Зайду на рынок в Костелло. Постою там в магазине у батареи. Что-нибудь придумаю. Мистер Гедро не против. Да и брюки у меня теплые, зимние. Шарф новый тоже теплый: на Рождество мама подарила.
Миссис Дуглас немного успокоил этот ответ, и она снова обратила глаза к окну.
— На улице холод лютый. Ужас что творится. Суровая зима. Грозная.
Он не совсем представлял, что она имеет в виду. «Что-то случилось, но что?» 
Бен вдруг увидел ее просто как человека, не как учительницу. Он увидел ее совершенно в ином свете, совершенно другое лицо — у нее было выражение, как у утомленной поэтессы. Бен представил, как она едет домой с мужем, сидит на заднем сиденье, а под шипенье нагревателя муж рассказывает ей о своем рабочем дне. У него мелькнула странная мысль; взрослый вопрос, который нередко задают на вечерних коктейлях, готов был сорваться у него: «А дети у вас есть, миссис Дуглас?» 
— Я часто думаю в это время года, что людям не пристало жить так далеко от экватора, во всяком случае, на этой широте, — сказала миссис Дуглас. Она улыбнулась — и странное выражение у нее на лице исчезло, теперь она уже походила на самое себя. «Такого выражения у нее уже не увидишь»,  — в полной обескураженности подумал Бен.
— До прихода весны у меня такое чувство, точно я старею, а затем по весне снова оживаю и молодею. И так каждый год. Ты уверен, что доберешься до дома благополучно?
— Не беспокойтесь, все будет нормально.
— Не сомневаюсь. Хороший ты мальчик, Бен.
Он снова потупился, покраснел, воззрился на ее туфли. Она ему нравилась, как никогда прежде.
В вестибюле мистер Фазио предупредил, не отрывая взгляда от кучи мусора:
— Поосторожней на улице, мальчик, мороз кусается.
— Постараюсь.
Он добрался до своего шкафчика, открыл его, нацепил поверх джинсов теплые зимние брюки. Ему до боли было досадно, когда мать настояла на том, чтобы он их носил, особенно в холодные зимние дни, точно он маленький. Но Бен был рад, что прихватил их сегодня. Он медленно направился к выходу, на ходу застегивая «молнию» на куртке, нахлобучивая капюшон и натягивая варежки. Затем вышел, постоял недолго на ступенях крыльца, слышал, как захлопнулась за ним дверь и лязгнул засов.
Над школой низко нависло лиловое небо. Ветер не унимался. Защелки на веревках флагштока стучали о стальной столб. Ветер ударил в теплые, нежные щеки Бена, отчего они сразу онемели.
«Поосторожней на улице, мороз кусается». 
Бен поспешно затянул потуже шарф, в нем он походил на карикатурного Реда Райдера — маленький, толстый. Закатное небо было великолепно в своей сказочной красоте, но Бену было не до красот: пробирал холод. Не останавливаясь, он поспешил домой.
Поначалу ветер дул ему в спину и идти было вполне терпимо, по существу, ветер его подгонял. Однако у Кэнел-стрит Бен повернул направо, навстречу противному ветру. Теперь он не давал ему идти спокойно, как будто хотел выяснить с ним отношения. Шарф пришелся весьма кстати, но все равно толку от него было немного. Ресницы у Бена заиндевели, сопли в носу замерзли. Ноги стали неметь. Время от времени Бен охлопывал себя под мышками, чтобы согреться. Ветер гудел, завывал, и в его голосе слышалось что-то почти человеческое.
Бену было страшно, но вместе с тем было и какое-то бодрящее чувство. Страшно потому, что теперь он вполне оценил рассказы о морозе, например, Джека Лондона «Разжечь костер», теперь он понял, как замерзают насмерть. Вполне возможно замерзнуть насмерть в такую ночь, когда температура упадет до пятнадцати градусов ниже нуля.
Труднее объяснить, отчего он ощущал бодрость. К ней примешивалось чувство одиночества, почти меланхолия. Он был под открытым небом, его несло на крыльях ветра, и никто из людей, обитавших за ярко освещенными окнами, не видел его. Они были у себя дома, где было светло и тепло. Они не ведали, что он прошел мимо, лишь он один знал об этом. И эта тайна, известная лишь ему одному, бодрила его.
Порывы ветра обжигали, кололи кожу, точно иголки. Из носа белыми струями шел пар.
Закатное небо окрасилось холодной желто-оранжевой полосой, над головой замерцали первые звезды. Между тем Бен вышел к Каналу. До дома оставалось всего три квартала. Бену не терпелось поскорее окунуться в тепло, согреться.
И тем не менее он остановился.
Канал, заключенный в бетонный шлюз, замерз намертво и отливал розовато-молочными тонами. Поверхность его была неровной от торосов. Застылая, пуританская, но в то же время редкая красота.
Бен посмотрел в другую сторону — на юго-запад, на Пустыри. Как только он повернулся, ветер снова задул ему в спину. Зимние брюки Бена захлопали на ветру. Бетонный шлюз тянулся на полмили и далее, не доходя Пустырей, обрывался; в это время года Пустыри представляли собой скопище обледенелых кустов-скелетов.
На льду Канала стояла какая-то фигура.
Бен посмотрел на нее в удивлении. «То, что человек стоит на льду, не так удивительно, но почему на нем такая одежда в зимнюю пору? Невозможно в это поверить». 
Незнакомец был одет в клоунский костюм серебристо-белого цвета, и этот костюм трепетал на ветру. На ногах у клоуна были огромные оранжевые ботинки. Под цвет им на костюме виднелись большие пуговицы-помпоны. Одной рукой он держал связку ярких воздушных шаров, и когда Бен заметил, что ветер относит шары в его сторону, он еще более уверился в нереальности происходящего. Он зажмурил глаза, протер их и снова открыл. Шары, казалось, по-прежнему относило в его сторону.
«Поосторожней на улице, мороз кусается»,  — прозвучал в голове голос мистера Фазио.
Должно быть, это какая-то галлюцинация или мираж, появившийся по прихоти погоды. Да, человек на льду — почему бы и нет, очень может быть; можно даже с натяжкой представить, что он решил выйти на мороз в клоунском костюме, но шары… Как они могут лететь навстречу ему, Бену, против ветра? А ведь и в самом деле, их относит в его сторону.
— Бен!  — окликнул его клоун на льду. Бену показалось, что он только в мыслях услыхал этот голос, хотя, похоже, он не ослышался — его окликнули, и он это явственно слышал. — Хочешь шарик, Бен? 
В голосе клоуна было что-то до того нехорошее, жуткое, что Бен хотел было дать деру, но его ноги замерли, точно припаянные к земле, как качели на школьном дворе.
— Они летают, Бен. Какой ни возьми. На, попробуй. 
И клоун двинулся по льду к мосту, на котором стоял Бен. Бен наблюдал за ним как оцепенелый; точно так птица застывает на месте, видя приближающуюся змею. Воздушные шары должны были лопнуть на таком морозе, но они не лопались, они взмывали вверх и качались впереди клоуна, тогда как по логике вещей должны были бы качаться за спиной клоуна, отнесенные ветром в сторону Пустырей. У Бена мелькнула мысль, что это странное существо появилось именно оттуда.
Он заметил еще кое-что странное.
Хотя последние лучи заходящего солнца расцветили лед розоватым сиянием, клоун не отбрасывал тени. У него вообще не было тени.
— Тебе здесь понравится,  — сказал клоун. Теперь он подошел уже довольно близко и слышалось цоканье его странных ботинок по неровному льду. — Тебе здесь очень понравится, вот увидишь. Всем мальчишкам и девчонкам, которых я знаю, здесь очень нравится: все равно что «Остров Чудес» из «Пиноккио» или «Небывалая страна» из «Питера Пэна». Им вовсе уже не нужно дальше расти, чтобы стать взрослыми. Это ли не мечта всех детишек? Ну что же ты, смелее. Посмотришь наши достопримечательности. Возьми-ка шарик. Будешь кормить слонов, кататься на чертовом колесе. Знаешь, как тебе понравится! Знаешь, как ты будешь летать! 
И несмотря на страх, Бен обнаружил, что в душе отчасти желает получить воздушный шар. У кого еще на свете будет шар, который полетит против ветра? Слыханное ли это дело? Такого никто не видел. Да, он хочет воздушный шар и хочет заглянуть в лицо клоуна, который, нагнув голову, смотрит на лед, точно пряча лицо от убийственно резкого ветра.
Кто знает, что бы могло случиться, не раздайся звон часов на городской ратуше. Пробило пять часов. Бен не знал, что бы тогда было, да и не хотел  знать. Самое главное, что звон этот раздался, гулко отозвавшись в морозном воздухе. Клоун поднял голову, точно вздрогнул, и Бен увидел его лицо.
«Мумия! Боже, да это же мумия!»  — первым делом мелькнуло у него в сознании, и сразу накатил головокружительный, обморочный страх. Бен невольно стукнул руками по ограде моста, чтобы не упасть в обморок. Разумеется, это была не мумия, не могло быть мумией. Бен это знал, но первой мыслью было, что это мумия из старого фильма, который он смотрел как-то вечером в прошлом месяце в передаче «Театр ужасов». Роль этого запыленного от времени чудовища исполнял Борис Карлофф.
Нет, все-таки это не  мумия, не может быть. Мумии в фильмах ненастоящие, выдуманные. Всем это ясно, даже детям. Однако же…
На лице у клоуна не было грима, не было и накладных бинтов. Были бинты, но в основном на шее и на запястьях; они болтались, их отдувало ветром, однако Бен отчетливо рассмотрел лицо клоуна. Оно было в глубоких морщинах, кожа сухая цвета пергамента, бинты на щеках оторвались и истрепались в клочья. Кожа на лбу потрескалась и была совершенно бледной, бескровной, губы растянулись в ухмылке, а во рту торчали огромные резцы. Десны, как у мертвеца, были гнилые, изрытые, черные… Глаз Бен не разглядел, но в черных морщинистых глазницах что-то  тускло светилось, точно глазки египетских скарабеев. И хотя ветер дул в сторону Канала, Бену почудился запах корицы и каких-то других пряностей, гниющих погребальных одежд, отдающих лекарствами, песком и запекшейся кровью такой давности, что она казалась крупицами ржавчины.
— Мы все тут летаем, плаваем, — проворчал клоун, и Бен с ужасом понял, что каким-то немыслимым образом до моста дотянулась и оказалась прямо у ботинка сухая изогнутая рука с шелушащейся кожей. Кожа шелестела и даже хлопала на ветру, точно флажки, сквозь нее просвечивала желтоватая кость, по цвету будто слоновая.
Одним, по сути дела, бесплотным пальцем клоун прошелся по носку ботинка, как будто ласкал его. И Бен со всех ног пустился бежать, стуча ботинками по железу моста, в ушах его всю дорогу не смолкал фабричный гудок и смолк лишь тогда, когда он добежал до другого берега.
«Нет, это, должно быть, мираж. Наверное, мираж». Клоун никак не мог приблизиться к нему за десять — пятнадцать секунд, когда Бен еще на мосту услышал фабричный гудок.
Но страх был вовсе не миражем; горячие слезы, брызнувшие из глаз и застывшие на морозе через секунду, тоже были реальны. Бен бежал, стуча ботинками по тротуару. Он слышал за спиной, как мумия, облаченная в клоунский костюм, взбирается со льда Канала на мост, скрежеща своими древними, окаменелыми ногтями по железу. Ее сухожилия скрипели, как несмазанные двери. Бен слышал сухое, свистящее дыхание, вырывавшееся из ноздрей мумии, ноздрей, высохших, точно туннели под пирамидой Хеопса. До него доносился пряный запах специй и песка. Бен понял, что через мгновение когтистые руки мумии опустятся ему на плечи. Они схватят его и повернут к себе, и он оторопело будет смотреть на это морщинистое лицо, расплывшееся в ухмылке. Гнилой запах изо рта клоуна обдаст его волнами, и он захлебнется. И над ним склонятся эти черные глазные впадины, светя на него тусклым огнем. Беззубый рот раскроется, точно в зевоте, и он, Бен, получит воздушный шар. Один, а может, и все. Сколько угодно шаров.
Но когда он, рыдая и задыхаясь, добежал до угла своей улицы (сердце его бешено колотилось, отдаваясь в ушах) и оглянулся, на улице никого не было. На горбатом мосту с низким бетонным парапетом тоже никого не было. С того места, где стоял Бен, Канала не было видно, но он почувствовал, что если бы и видел, то все равно ничего бы на нем не нашел. Нет, если мумия не галлюцинация и не мираж, если она настоящая, она бы поджидала его под  мостом, точно злой тролль из «Трех козлят».
Да, под  мостом. Затаившись, прячась от посторонних глаз.
Бен поспешил домой, оглядываясь через каждые пять метров, и наконец дверь надежно за ним захлопнулась, затворилась; Бен задвинул засов.
У матери был на редкость трудный день на работе, она пришла усталая как выжатый лимон и, по сути дела, даже не успела соскучиться по нему. Бен объяснил, что задержался в школе: помогал миссис Дуглас принимать на учет учебники. Затем сел за стол и подкрепился лапшой с остатками рождественской индейки. Умял три порции, после этого мумия показалась чем-то далеким, сказочным, точно сновидение. Она была нереальной; подобные вещи всегда нереальны, они оживают только в перерывах между рекламой и ночными фильмами по телевизору в субботние дневные сеансы, когда за четвертак можно посмотреть два фильма ужасов, а если б был еще один четвертак, так можно накупить хрустящих хлопьев кукурузы и наесться до отвала.
Нет, все это было ненастоящее — телемонстры, монстры из кинофильмов и комиксов, все они были как бы понарошку. И только когда наступало время ложиться спать, а сон не шел, только когда четыре конфеты в шуршащих обертках были съедены, а сама кровать превращалась в озеро прогорклых снов, и ветер завывал на улице, и было страшно взглянуть в окно, потому что там могло появиться это лицо, осклабившееся в ухмылке, высушенное, как старый лист, с черными глазными впадинами, откуда тускло светились алмазные бусины, только когда когтистая рука с шелушащейся кожей протягивала связку шаров и раздавался голос: «Посмотри, что тут. Возьми шарик, покорми слонов, покатайся на дьявольской карусели, на горках. Знаешь, Бен, как ты полетишь…»  Только тогда…

12

Бен почувствовал, что задыхается, и проснулся; сон про мумию еще не рассеялся, темнота, окружавшая его со всех сторон, казалось, вибрировала, и Бена охватила паника.
Он увидел свет и пополз ему навстречу. Он выбрался на солнечный свет, где слышалось журчание ручья, и все опять встало на свои места. Было лето, а не зима. Мумия не утащила его в подземный склеп. Бен сам спрятался от больших ребят в пустую песчаную нору под деревом, наполовину вырванным из земли. Он был на Пустырях. Генри и его дружки, оставшись с носом, сорвали злобу на двух ребятах, игравших у ручья: им не удалось найти Бена и отыграться на нем по-крупному. «Ку-ку, мальки. Хорошая была плотинка, но вам без нее будет лучше». 
Помрачнев при этом воспоминании, Бен окинул взглядом свою порванную, измазанную грязью одежду. Мама спустит с него семь шкур.
Он спал недолго и не успел закоченеть от холода. Бен соскользнул с насыпи и, дрожа при каждом шаге, двинулся вдоль ручья. Тело гудело, свербило и ныло, казалось, на каждом дюйме открытой солнцу кожи запеклась или запекается кровь. Ребята, строившие на ручье плотину, конечно, ушли, утешал себя Бен. Он не представлял себе, как долго он спал, но даже если предположить, что всего полчаса, встреча с Генри и его компанией наверняка убедила Денбро и его приятеля, что им для их же здоровья полезней другое место, причем чем дальше отсюда, тем лучше, — какое-нибудь Тимбукту лучше всего.
С мрачными мыслями он ковылял вдоль ручья, понимая, что если его враги вернутся, у него нет никаких шансов от них убежать. Впрочем, это его мало заботило.
Он обогнул крутую излучину ручья и на мгновение остановился и оглянулся. Строители все еще торчали на берегу. Один из них действительно оказался Биллом Заикой. Он стоял на коленях перед своим товарищем, который сидел, прислонившись спиной к крутому берегу. Голова у него была запрокинута и на шее выступил треугольник кадыка. Под носом и на подбородке запеклась кровь, по шее двумя полосами тянулись ручейки крови. В руке он сжимал какой-то белый предмет.
Билл Заика резко обернулся и увидел Бена. Бен в смятении заметил, что с парнем, запрокинувшим голову, дело дрянь. Заметил и с тоской подумал: «Когда же наконец кончится этот кошмарный день!»
— М-м-может б-быть, т-ты мне по-поможешь, — пробормотал Денбро. — У н-него ас-спиратор пуст. А в-вдруг он того…
Лицо его застыло, побагровело. Он усиленно подбирал слово и захлебывался как пулемет. Изо рта у него брызгала слюна; так прошло, наверное, полминуты, когда Бен наконец понял, что Денбро пытается произнести «того, умрет».

Глава 5 
БИЛЛ ДЕНБРО ПРЕОДОЛЕВАЕТ СЕБЯ

1

Билл Денбро думает:  «Еще немного — и я полечу в открытое пространство. Я точно внутри пули, а пистолет вот-вот выстрелит».
От этой совершенно неоспоримой мысли ему становится жутко. По сути дела, в течение часа после вылета «Конкорда» из Хитроу у него, Билла, развилась легкая форма клаустрофобии — болезни замкнутого пространства. Салон был узок, и это внушало тревогу. Обед оказался почти изысканным, но стюардессы, обслуживающие пассажиров, вынуждены были изгибаться, наклоняться и даже садиться на корточки, чтобы подать тарелки и стаканы. Они походили на гимнасток. Наблюдая за их невероятными усилиями, Билл почувствовал, что у него пропадает аппетит, хотя пассажир, сидящий рядом, ел как ни в чем не бывало. 
Сосед тоже доставляет некоторые неудобства. Он тучен и весьма неопрятен, быть может, даже побрызгался дорогим одеколоном, но сквозь этот запах Билл безошибочно улавливает запах пота и давно не мытого тела. Этот тип не особенно осторожничает и своим левым локтем время от времени чувствительно задевает Билла. Он то и дело поглядывает на цифровое табло в передней части салона. На нем видна скорость авиалайнера. Когда «Конкорд» развивает крейсерскую скорость, стрелка на табло переваливает за два деления, Билл достает из кармана рубашки ручку и ее концом нажимает на кнопки калькулятора, который Одра подарила ему на Рождество. Если он исправен — а у Билла нет никаких оснований в этом сомневаться — то тогда самолет движется со скоростью восемнадцать миль в минуту. Билл и сам толком не знает, для чего ему нужна и нужна ли эта информация. 
За толстым стеклом иллюминатора видно небо, не голубое, а сумеречно-лиловое, хотя всего только за полдень. В том месте, где сливаются небо и море, линия горизонта слегка искривлена.  «Я сижу со стаканом «Кровавой Мери», а какая-то грязная туша толкает меня локтем и смотрит на изгиб горизонта».
Билл слабо улыбается: он думает, что если человек как ни в чем не бывало наблюдает подобное явление, значит, ему все нипочем. Но ему, Биллу, страшно, и дело даже не в узкой и хрупкой скорлупе салона и восемнадцати милях в минуту. Он почти ощущает, как навстречу ему стремительно приближается Дерри. Да, дело именно в этом. Неважно — восемнадцать, не восемнадцать миль, важно не это: ощущение такое, что он, Билл, застыл на месте, а навстречу стремительно приближается Дерри, точно какое-то огромное животное-хищник, долго сидевшее в засаде и теперь вырвавшееся из своего укрытия. Ох, уж этот Дерри! Сложить ему какую-нибудь оду? Воспеть вонь его фабрик и рек? Впечатляющую тишину его улиц, обсаженных куцыми деревьями? Водонапорную башню? Бэсси-парк? Начальную школу? 
Пустыри? 
В сознании Билла вспыхивают огни — большие солнечные прожекторы. Точно он просидел в затемненном зале театра двадцать семь лет в ожидании представления, и вот оно наконец началось. Место действия обрисовывается с каждой мизансценой, но это вовсе не безобидная комедия. Биллу это скорее напоминает «Кабинет доктора Калигари». 
«Сколько я написал этих рассказов, — с глупым самодовольным чувством думает он.  — А сколько романов — и все навеяно Дерри. Дерри — источник моих сюжетов. Все они начинаются с того памятного лета, с той трагедии, которая произошла с Джорджем за год до того, осенью. Сколько репортеров брали у меня интервью и спрашивали, что меня вдохновило на то или иное произведение, и всем я отвечал совсем не то, неправду».
Толстяк снова толкает его локтем, и у Билла проливается «Кровавая Мери». Билл уже было собрался сказать ему пару ласковых слов, но затем передумал. 
Этот вопрос «Откуда вы черпаете ваши идеи», на который приходится отвечать всем беллетристам, по крайней мере, два раза в неделю или, во всяком случае, придумывать правдоподобный ответ, этот вопрос литератору-профессионалу, для которого книги — единственный источник дохода и который пишет о небывальщине, задают даже чаще, чем два раза в неделю. 
«У каждого писателя есть своего рода трубопровод, уходящий одним концом в подсознание, — говорил Билл репортерам, умолчав при этом, что с каждым годом склоняется к мысли, что вряд ли существует подсознание. — Но у литератора, пишущего рассказы и романы ужасов, этот трубопровод уходит еще глубже, в какое-то под-подсознание, если угодно». 
Изящный ответ, но Билл сам никогда не верил тому, что говорил репортерам. Подсознание? Да, что-то такое есть, но Билл полагал, что люди просто преувеличили значение подсознания, которое с точки зрения психики — пускание пыли в глаза или непроизвольное выпускание газов после обильного обеда. Вторая метафора была, пожалуй, точнее, но как-то язык не поворачивался сказать в отношении себя, что такие вещи, как сны, неясные томления и ощущения-иллюзии, будто ты уже испытывал некогда нечто подобное, на самом деле не что иное, как пулеметная очередь выходящих психических газов. Но всей этой пишущей братии, вооруженной блокнотами и японскими магнитофонами, обязательно подавай что-нибудь этакое, научное обоснование, чем заумнее, тем лучше, а Билл хотел помочь своим коллегам по мере своих сил. Он знал, что писательское ремесло — работа адски тяжелая. С какой стати ему осложнять работу бедным репортерам и говорить: «Друг мой, с тем же успехом вы могли бы спросить меня: «Кто проделал дырочки в этом сыре?» 
«Ты всегда знал, что они неверно задают тебе этот вопрос, — подумал теперь Билл.  — Знал даже до звонка Майка. А теперь ты к тому же знаешь правильный на него ответ. Не «Откуда  вы черпаете свои идеи и образы?», а «Почему вы черпаете такие идеи и образы?» Да, выражаясь метафорами, можно сказать, что существует нечто вроде трубопровода в сознании, но на его выходе нет ничего такого, что относилось бы к фрейдистскому или юнговскому толкованию подсознательного, не было никакой внутренней канализационной системы, никакой потаенной пещеры, где в засаде таятся морлоки. На другом конце трубопровода нет ничего, кроме Дерри, и…»
«Кто это скачет по моему мосту?» 
Билл выпрямляет спину, на сей раз его локоть ненароком пересекает чужую территорию и глубоко уходит в бок тучного соседа. 
— Полегче, приятель, — говорит толстяк. — Не видишь, как тесно. 
— Сам полегче. Не толкай меня локтем, тогда и я постараюсь тебя не толкать. 
На лице толстяка появляется кисло-недоуменное выражение: мол, что-что вы сказали? Билл, выдержав этот взгляд, смотрит в упор на соседа, и тот, пробормотав что-то, отворачивается. 
«Кто там?» 
«Кто это скачет по моему мосту?» 
Билл снова смотрит в иллюминатор и думает: «Да, дальше, как говорится, ехать некуда». Начинает покалывать руки и затылок. Билл залпом допивает «Кровавую Мери». В сознании зажигается еще один прожектор. 
Сильвер. Его велосипед. Билл назвал его в честь лошади из «Одинокого странника» — велосипед модели «швин», высотой двадцать восемь дюймов. «Разобьешься ты на нем всмятку, Билл», — сказал тогда отец, но в его голосе не чувствовалось острого беспокойства. После гибели Джорджа его мало что беспокоило. А до этого он был суров, крут. Справедлив, но суров. А после гибели сына на многое стал смотреть сквозь пальцы. Да, жесты и движения его были властны, как подобает отцу, но дело ограничивалось лишь жестами и движениями. И по-прежнему он прислушивался к шагам: не войдет ли в дом Джорджи. 
Билл увидел велосипед в витрине специализированного магазина на Сентер-стрит. Прислоненный к стене, он мрачно выделялся среди остальных. Самый большой среди выставленных, тускловатый, тогда как другие были блестящие, прямой в тех местах, где у других были изгибы, и в изгибах там, где другие были прямы. На передней шине виднелась табличка: 

ПОДЕРЖАННЫЙ
ЦЕНА ПО ДОГОВОРЕННОСТИ

Билл вошел в магазин; хозяин назвал ему цену. И Билл согласился: он бы не смог торговаться с владельцем велосипедного магазина, даже если бы от этого зависела его жизнь. Цена — двадцать четыре доллара — показалась Биллу вполне приемлемой, даже низкой. Он расплатился наличными — то были его накопления за последние семь или восемь месяцев: деньги, подаренные на день рождения, на Рождество и наконец заработанные им самим, когда он косил газоны. Еще со Дня Благодарения он приглядел в витрине этот велосипед. Расплатившись, Билл покатил его домой: снег уже стаивал. У Билла было странное чувство: до прошлого года ему и в голову не приходило обзавестись велосипедом. Эта мысль пришла совершенно внезапно, возможно, в один из тех бесконечных дней после гибели Джорджа. 
Поначалу Билл и впрямь чуть не разбился. Первый выезд кончился тем, что Билл сознательно шлепнулся, чтобы не врезаться в деревянный забор в конце Коссут-лейн. Он не столько боялся врезаться в этот забор, сколько проломить его и упасть с шестидесятифутового обрыва на Пустыри. В результате он отделался глубокой раной пять дюймов длиной между запястьем и локтем на левой руке. Но уже через неделю он наловчился и вовсю гонял по крутым склонам на пересечении Витчем-стрит и Джексон-стрит, развивая скорость около тридцати пяти миль в час, — мальчишка на пыльном сером мастодонте. Сильвер, то есть серебро, был таковым лишь благодаря незаурядному воображению Билла. Спицы неистово стрекотали, задние колеса кряхтели; если бы навстречу шла машина, Билл разбился бы в лепешку и от него осталось бы месиво. Как от Джорджа. 
Мало-помалу с приближением весны он освоился со своим Сильвером. Ни отец, ни мать даже не подозревали, что все это время он играет со смертью. Похоже, что уже спустя несколько дней после покупки велосипеда они перестали замечать его. Для родителей он был всего лишь реликтом с облупившейся краской, который в дождливые дни убирали в гараж. 
Сильвер, конечно, не был пыльным, старым реликтом. Вид у него был неважный, зато машина была сущий зверь. Друг Билла, его единственный настоящий друг Эдди Каспбрак, хорошо разбирался в технике. Он показал Биллу, как привести Сильвер в порядок — какие болты подтянуть, какие гайки регулярно проверять, в каком месте смазывать цепные звездочки, как подтянуть цепь и поставить заплату на прохудившуюся камеру. 
— Ты бы покрасил его, — предложил Эдди, но Билл не хотел красить Сильвер. По каким-то необъяснимым причинам он хотел, чтобы «швин» оставался таким, как есть. Да, он казался непрезентабельным: любой небрежный его владелец-мальчишка оставил бы такое страшилище под дождем на газоне; Сильвер дребезжал, содрогался и плохо тормозил, и все равно машина была хоть куда. На такой… 
— Сам черт не страшен, — произносит Билл и хохочет. Толстяк сосед резко оборачивается и глядит на него в недоумении. Смех у Билла вышел какой-то заливистый, точно плач, отчего тогда Одру охватил страх. 
Да, вид у него был неважный: облупившаяся краска, старомодный багажник, приделанный высоко над задним колесом, допотопная груша из черной резины — пищалка, намертво приваренная на ржавом болте к рулю, причем болт был величиной с кулак ребенка. Да, с виду рухлядь. 
Но какова скорость! Зверь машина! 
Ему здорово повезло, что он оказался на Сильвере: в последнюю июньскую неделю он спас Биллу Денбро жизнь. То было спустя неделю после знакомства с Беном Хэнскомом, спустя неделю, как они с Эдди построили плотину, то было как раз в ту неделю, когда Ричи Тоузнер, Бен и Беверли после субботнего дневного сеанса пришли на Пустыри. Ричи ехал на багажнике Сильвера, и в этот день Сильвер спас жизнь ему, Биллу, и, надо полагать, Ричи. Билл вспомнил дом, от которого они пустились наутек. Чертов дом на Ниболт-стрит. 
В тот день Билл действительно одолел черта, точнее сказать, спасся от него бегством благодаря Сильверу. Спасся от какого-то дьявольского существа с тусклыми, как старые монеты, глазами, волосатого старого черта с окровавленными зубами. Но все это он осознал после. Если Сильвер тогда спас жизнь Ричи и ему, Биллу, то, возможно, он спас и Эдди Каспбрака в день, когда Билл и Эдди познакомились с Беном на Пустырях у разрушенной плотины, которую они строили. Разъяренный Генри Бауэрс расквасил Эдди нос, у Эдди начался сильный приступ астмы, а аспиратор оказался пуст. Так что Сильвер пригодился как нельзя кстати: на нем довезли Эдди до дома. 
Билл Денбро, почти семнадцать лет не ездивший на велосипеде, смотрит в иллюминатор сверхсовременного лайнера, который трудно себе представить в 1958 году даже в научно-фантастическом журнале той поры. 
«Привет, Сильвер», — думает Билл. Ему приходится закрыть глаза: из них текут ручьями слезы. 
Что сталось с Сильвером? Он не помнит. Еще не все место действия предстало зрителям, еще нужно включить солнечный прожектор. А может, и хорошо, что он не помнит. 
«Привет!» 
«Привет, Сильвер!» 
«Привет, Сильвер!» 

2

— Гони! — закричал он. Ветер вихрем отнес эти слова, точно ленту. Они вырвались зычно, эти слова, в ликующем крике. Единственные слова, которые без заикания удавались Биллу
Он катил по Канзас-стрит по направлению к центру, медленно набирая скорость. Точно большой авиалайнер, бегущий по взлетной полосе. Поначалу не верится, что такая огромная неуклюжая махина способна оторваться от земли, сама мысль кажется нелепой. Но затем замечаешь бегущую за лайнером тень и не успеешь подумать, не мираж ли это, как тень вытягивается за хвостом самолета, и неуклюжая махина, со свистом рассекая воздух, взлетает, грациозно, легко, как бывает только в приятных снах.
Таков был и Сильвер.
Притормозив на склоне, Билл нажал на педали, разогнался и привстал с седла. Он быстро усвоил, что, когда мчишься на Сильвере, надо задрать как можно выше штаны, иначе не оберешься беды, можно получить удар в самое чувствительное место. В конце лета, заметив успехи Билла, Ричи скажет: «Билл осторожничает, потому что хочет, когда подрастет, иметь детей».  Мысль, что у него будут дети, не доставляла ему удовольствия.
Они с Эдди опустили до упора седло, теперь оно ударяло его в спину, когда, привстав, он крутил педали. В палисаднике соседнего дома какая-то женщина выпалывала сорняки, она загородила глаза от солнца и посмотрела вслед велосипедисту. Мальчик напомнил ей обезьяну на одноколесном велосипеде, которую накануне она видела в цирке. «Может разбиться,  — подумала она и вновь принялась за прополку. — Велосипед ему велик».  Впрочем, ее это мало беспокоило.

3

У Билла хватило ума не вступать в пререкания с большими ребятами, выскочившими из кустов. На их лицах были написаны злоба, ярость; такие чувства бывают у охотников, преследующих дикого зверя, который покалечил их товарища. Однако Эдди безрассудно стал пререкаться, и Генри Бауэрс выместил на нем свою злобу.
Билл отлично знал этих парней: Генри, Белч и Виктор считались в школе самыми отъявленными хулиганами. Они пару раз избили Ричи Тоузнера, с которым иногда поддерживал приятельские отношения Билл. По мнению Билла, Ричи сам отчасти был виноват в этом, не случайно его прозвали Сквернословом.
Как-то в апреле, когда по школьному двору мимо проходила зловещая троица, Ричи что-то сказал насчет поднятых воротников у Генри, Белча и Виктора. Билл сидел неподалеку, прислонившись спиной к стене соседнего здания, и лениво швырял камешки, он не расслышал шутки. Не расслышал ее и Генри со своими дружками, но он, разумеется, понял, что шутят по его адресу, и обернулся в сторону Ричи. Биллу показалось, что Ричи хотел пошутить тихо, но, на свою беду, он не умел говорить тихо.
— Что ты сказал, шут гороховый? — спросил Виктор Крис.
— Ничего, — произнес Ричи, и этот ответ вкупе с выражением лица, не на шутку встревоженным и испуганным, мог бы положить конец инциденту. Все бы обошлось, если бы не его болтливый язык, сорвавшийся, как плохо объезженный конь. — Вам надо, ребята, уши себе прочистить, а то вы, видно, залепили их воском. Могу предложить пороху.
На мгновение трое остолбенело глядели на наглеца, а затем бросились за ним вдогонку. Сидя у стены, Билл Заика наблюдал эту неравную гонку с самого начала до вполне предопределенного конца. Но вмешиваться не имело смысла, эти сорви-головы с удовольствием отколошматили бы двоих вместо одного.
Ричи побежал наискосок через игровую площадку для малышей, перепрыгивая через деревянные качели и огибая столбы. Лишь когда он наткнулся на проволочную ограду, отделявшую игровую площадку от парка, он понял, что загнал себя в тупик. Ричи попытался влезть на ограду, цепляясь за кольца решетки и нащупывая точку опоры ногами в спортивных туфлях. Он уже преодолел две трети пути, когда подбежали Генри и Виктор Крис. Они стащили Ричи вниз, Генри ухватил своего обидчика за куртку, Виктор за джинсы. Ричи отчаянно верещал, но его стянули с ограды, и он спиной упал на асфальт. Очки слетели. Ричи протянул к ним руки, но Белч Хаггинс носком ботинка отшвырнул их в сторону. Вот почему все лето Ричи ходил в очках, у которых дужка держалась на липком пластыре.
Билл вздрогнул и направился к противоположной стороне школы. Он заметил, что миссис Морган, учительница четвертого класса, спешит положить конец насилию, но Билл знал, что пока она подбежит, Ричи достанется на орехи. Действительно, к моменту появления миссис Морган Ричи голосил и заливался слезами.
— Смотри-ка, какой сосунок, плакса, — сказал кто-то из компании Генри.
У Билла возникало меньше проблем с хулиганами. Они, понятное дело, издевались над ним за его заикание. А как-то раз ни с того ни с сего не ограничились одними насмешками. Школьники шли на обед из спортивного зала, как Вдруг Белч Хаггинс выбил ногой из руки Билла сумку с домашним завтраком, наступил на нее тяжелым ботинком и раздавил ее всмятку.
— О-е-ей! — всплеснув руками, вскрикнул Белч, изображая глумливый испуг. — Из-из-виняюсь, су-су-чонок, я т-твой за-завтрак размазал.
И он зашагал по коридору к туалету, где перед дверью у питьевого фонтанчика его поджидал Виктор Крис. При виде этой сцены Виктор захохотал как припадочный. Впрочем, все обошлось, и с завтраком не вышло напряга, Билл выпросил у Эдди полпирога, а Ричи с радостью подарил ему проклятое яйцо, которое матушка чуть ли не каждый день клала ему в сумку. Эдди не выносил яйца, от одного их вида его тошнило, во всяком случае, так он рассказывал всем.
Если не можешь стать невидимкой, надо сделать все возможное, чтобы не попадаться на глаза этим сволочам.
Эдди забыл это правило и поплатился.
После этой разборки Эдди еще держался, хотя из носа фонтаном била кровь, но когда Генри и его дружки, обдав его брызгами, переправились на другой берег Кендускига, дело приняло худой оборот. Носовой платок Эдди весь пропитался кровью. Билл дал ему свой и прислонил друга к откосу, чтобы Эдди сидел с запрокинутой головой. Билл помнил, как мама заставляла Джорджа запрокидывать голову, когда у того случались кровотечения из носа.
Боже, как больно, как тяжело было думать о Джордже.
Когда смолкли шаги и голоса хулиганов, продиравшихся сквозь кустарник, кровотечение у Эдди прекратилось, зато разыгралась астма. Он начал ловить, точно рыба, ртом воздух, в отчаянии сжимая и разжимая руки; горло его сипело и хрипело.
— Черт! Астма! Ох! Ох! — еле выговаривал Эдди.
Он нашарил аспиратор у себя в кармане и наконец с трудом извлек его оттуда. Он походил на баллончик «Виндекса» с пульверизатором. Эдди засунул аспиратор в рот и нажал на клапан.
— Лучше тебе? — в тревоге спросил Билл.
— Не… Он пуст. — И Эдди устремил на друга панический взгляд. — Конец, Билл. Безнадега.
Пустой баллончик выпал у него из руки и покатился по откосу. Кендускиг беззаботно журчал, какое ему было дело до того, что Эдди Каспбраку не хватает воздуха. Билл мимоходом подумал, что в одном эти сволочи были правы: то была не плотина, а так, плотинка, малышовая забава. Но им было интересно ее строить, да, интересно, и вот чем кончилось дело. При этой мысли Билл почувствовал тупую ярость.
— Не об-обращай в-внимания, Э-эдди, — попытался утешить он друга.
Затем в течение, наверное, минут сорока Билл сидел рядом с Эдди в надежде, что приступ астмы пройдет, но он не проходил, и Биллу стало тревожно. К моменту, когда появился Бен, тревога сменилась страхом. Приступ не только не проходил, наоборот, усиливался. Центральная аптека, где Эдди заправлял свой аспиратор, находилась почти в трех милях от ручья. Вдруг он уйдет заправлять аспиратор, а когда вернется, Эдди потеряет сознание или…
«Черт, надо выкинуть из головы эти мысли». 
«…или того хуже, умрет»,  — неумолимо подумал он.
«Умрет, как и маленький Джордж». 
«Не говори ерунды, он не умрет!» 
Да, возможно, что не умрет. Но вдруг он, Билл, вернется, а его, Эдди, захлестнет комбер. Билл был много наслышан про эти комберы. Он даже вычитал где-то, что комбер — это волна, которая захлестывает сознание. В телепрограмме, посвященной медицине, у ведущего Бена Кейси люди то и дело впадали в такое состояние и оставались в нем надолго.
Итак, он сидел рядом с другом, зная, что надо спешить в аптеку и что его присутствие здесь никак не поможет Эдди, но он не хотел покидать его. Какая-то иррациональная, наполненная предрассудками часть его сознания убедила Билла, что стоит ему уйти, как через минуту Эдди впадет в состояние комбера. Тут он перевел взгляд вверх по течению ручья и увидел Бена, женообразного Бена Хэнскома. Самый жирный ученик в школе (или ученица) неизменно страдает от своей печальной известности. Бен учился в параллельном пятом классе. Билл видел его иногда на переменах. Бен стоял неизменно один, обычно где-нибудь в уголке и поедал свой завтрак из сумки, которая по размеру напоминала тюк белья из прачечной.
Теперь, глядя на Бена, Билл подумал, что вид у него даже еще неприглядней и ужасней, чем у Генри Бауэрса. В это трудно было поверить, но это было так. Биллу даже не пришло в голову, что между Беном и Генри произошла крутая разборка. Волосы Бена торчали в разные стороны грязными, спутанными косицами. Спортивный свитер или не поймешь что, да это было неважно, был порван, измазан грязью, пятнами крови и зелеными следами от травы. Брюки порвались на коленях.
Бен увидел, что Билл смотрит на него в упор, и слегка вздрогнул, взгляд его сделался осторожным.
— Не уходи! — прокричал Билл. Он поднял руки ладонями вперед, давая понять, что не причинит Бену никакого вреда. — Н-нам нужна т-твоя по-помощь.
Бен подошел поближе, он по-прежнему был настороже. Он шагал так, будто обе ноги доставляли ему нестерпимую боль.
— Они ушли? Бауэрс и его дружки?
— Д-да, — проговорил Билл. — По-послушай, по-побудь с моим д-другом, пока я сбегаю з-за лекарством? У него ас-астма.
— Астма?
Билл кивнул головой.
Бен подошел к развалинам плотины и тяжело опустился на одно колено рядом с Эдди, который лежал с полузакрытыми глазами и тяжело дышал.
— Кто его так? — наконец спросил Бен, поднял голову, и Билл увидел на его лице выражение гнева и сокрушенности, какое он и предполагал увидеть на лице этого толстяка. — Генри Бауэрс?
Билл кивнул головой.
— Ясно. Беги. Я побуду с ним.
— С-спасибо.
— Не говори мне спасибо, — сказал Бен. — Это из-за меня они набросились на вас. Давай беги. Поторапливайся. Мне надо быть дома к ужину.
И, не сказав ни слова, Билл побежал в аптеку. Было бы хорошо объяснить Бену, как все случилось, чтобы он не очень уж каялся, ведь в случившемся не столько его вина, сколько самого Эдди, который по-глупому вступил в словесную перепалку; такие гады, как Генри и его дружки, только и ждут момента; для ребят слабых они все равно что наводнение, торнадо или желчные камни. Было бы хорошо сказать Бену об этом, но Билл был так ожесточен и подавлен, что на объяснение у него ушло бы минут двадцать самое малое, а к тому времени Эдди снова мог бы впасть в состояние комбера. Из программы докторов Кейси и Килдера Билл знал, что в это состояние не входят, а именно впадают.
Он быстрым шагом двинулся вниз по течению Кендускига; один раз оглянулся — Бен Хэнском с мрачным видом собирал крупную гальку у края воды. Мгновение Билл не мог сообразить, для чего это, но потом понял: Бен устраивал себе склад боеприпасов. На случай возвращения Генри и его компании.

4

Пустыри были хорошо знакомы Биллу. Он здесь часто играл весной, иногда с Ричи, чаще всего с Эдди, а порой и один. Не то чтобы он знал каждый кустик, каждое дерево, но сориентироваться он мог без особого труда, вот и теперь он безошибочно двинулся в сторону Канзас-стрит. Он вышел у деревянного моста, в том месте, где Канзас-стрит пересекал безымянный ручеек, стекающий из канализационной трубы по откосу и впадающий в Кендускиг. Сильвер был спрятан под мостом, руль его толстой веревкой привязан к опоре моста так, чтобы колеса не касались воды.
Билл развязал веревку, сунул ее за пазуху и потащил Сильвер на тротуар. Это оказалось делом нелегким. Билл весь взмок, с трудом отдувался и раза два, потеряв равновесие, шлепался на мягкое место.
Наконец Сильвер стоял на тротуаре. Билл перекинул ногу через высокую раму.
И как всегда, едва он оказывался в седле, он неузнаваемо преобразился.

5

— Гони, Сильвер! Гони! 
Эти слова вырвались у него громче обычного, это был голос почти взрослого человека. Сильвер медленно разгонялся, спицы мелькали все быстрее и быстрее. Билл привстал с седла, вцепился в резиновые рукоятки руля. Он походил на штангиста, пытающегося взять рекордный вес. На шее выступили жилы, на висках пульсировали вены, губы дрожали в гримасе натуги, когда он вступил в знакомую схватку с весом и инерцией велосипеда. Усилия Билла были столь велики, что, казалось, еще немного, и у него лопнет мозг.
И, как всегда, усилия увенчались успехом.
Сильвер пошел быстрее. Дома уже не маячили, а проносились мимо. Слева, где Канзас-стрит пересекалась с Джексон-стрит, Кендускиг впадал в Канал. Миновав перекресток, Билл стремительно поехал в гору, в деловой центр Дерри.
Перекрестков становилось все больше, но, к счастью, Билл ехал на зеленый свет. Мысль, что какой-нибудь пьяный водитель может поехать на красный свет и раздавить его, Билла, всмятку, никогда не приходила ему в голову. Даже если и приходила, вряд ли бы он сейчас осторожничал. Рано или поздно он мог бы осознать опасность, но эта весна и начало лета оказались самым бурным временем его жизни. Бен был бы ошеломлен, спроси его, не одиноко ли ему; точно так же и Билл был бы ошеломлен, если бы его спросили, не играет ли он со смертью. «К-конечно, нет!»  — тотчас ответил бы он в негодовании, но с наступлением лета все так же стремительно мчался по Канзас-стрит, точно японец в атаку с криком «Банзай!».
Этот участок Канзас-стрит назывался Спуском. Билл прошел его на полной скорости, пригнув голову, чтобы уменьшить сопротивление ветра. Одну руку он держал рядом с потрескавшимся от времени резиновым клаксоном, чтобы при надобности просигналить. Его рыжие вихры развевались на ветру. Гримаса натуги превратилась в широкую улыбку — улыбку недотепы. Жилые дома справа сменились деловыми постройками, по большей части это были склады и заводы по переработке мяса. Их неясные очертания проносились так стремительно, что дух захватывало. Слева мигнул огоньком Канал.
— Гони, Сильвер! Гони! — торжествующе прокричал Билл.
Сильвер перелетел через бордюр тротуара, и, как обычно в таких случаях, ноги Билла потеряли контакт с педалями. Теперь он перешел на свободный ход, оказавшись всецело во власти Всевышнего. Но Всевышний хранит малых сих… Билл свернул на улицу, скорость упала с двадцати миль в час до пятнадцати.
Все отошло назад: заикание, пустые воспаленные глаза отца, копавшегося в гаражной мастерской, толстый слой пыли на крышке закрытого фортепьяно (после гибели Джорджа мать за него не садилась). Последний раз она играла на его похоронах: три методистских гимна. Джордж вышел из дома в дождь, в желтом непромокаемом плаще. В руках он держал бумажный кораблик, смазанный парафином, а через двадцать минут появился мистер Гарднер, неся безжизненное обезображенное тело Джорджа, завернутое в пропитанное кровью одеяло. Отчаянные вопли матери… Все это теперь отошло назад. Теперь он, Билл, был Одиноким Объездчиком Боу Дидли, был всем кем угодно, кроме того, кто плачет от страха и зовет на помощь маму.
Сильвер летел как стрела, Билл Денбро слился с ним в один силуэт, их тень бежала позади. Под оглушительный стрекот спиц они миновали Спуск. Билл снова поймал ногами педали и принялся крутить их что есть силы. Он хотел прибавить скорость, даже не то чтобы прибавить, а довести ее до гипотетической, если не скорости звука, то до скорости памяти, чтобы пробить барьер боли. Билл мчался, чтобы превзойти себя.
Стремительно приближался большой перекресток, где соединялись Канзас-стрит, Сентер-стрит и Мейн-стрит, — перекресток с ужасным односторонним движением, противоречивыми дорожными знаками и странными светофорами, которые должны были загораться синхронно, чего на самом деле никогда не случалось. В результате, как было сказано в одной передовице деррийской газеты «Ньюс» за прошлый год, возникла «на редкость трудная транспортная развязка, которую могли создать только в аду».
Как обычно, Билл стрелял глазами направо и налево, пережидая транспортный поток и выискивая спасительные промежутки между машинами. Если бы его подвел глазомер, если бы он запнулся, как в речи, он получил бы тяжелую травму или разбился бы насмерть.
Билл стрелой влетел в медленно движущийся транспортный поток, прямо на красный свет, и тотчас свернул направо в центральный ряд, чтобы избежать столкновения с неуклюжим «бьюиком». Билл мельком глянул через плечо — сзади машин не было. Он снова посмотрел вперед и увидел, что еще бы секунд пять, и он бы врезался в заднюю дверь пикапа, остановившегося прямо посредине перекрестка. Какой-то раззява водитель, высунув из кабины голову, решил, по-видимому, прочесть все дорожные знаки, чтобы убедиться, что он свернул куда надо и рано или поздно эта дорога приведет его на Майами-Бич.
В правом ряду двигался междугородный автобус «Дерри — Бангор». Билл тем не менее свернул в этот ряд и проскочил на скорости около сорока миль в час в узкий промежуток между стоявшими пикапом и автобусом. В последнюю секунду Билл резко свернул в сторону, точно солдат-службист, в ретивом порыве принявший равнение, и вовремя: иначе зеркальце на кабине пикапа заехало бы ему по зубам и выбило их добрую половину. От автобуса горячо пахнуло дизельным топливом, и горло обожгло словно алкоголем. Билл услыхал пронзительный надрывный гудок: ручка руля скользнула по боку автобуса. Билл заметил побледневшее как полотно лицо водителя в фирменной фуражке «Гудзон Бас Компани». Водитель погрозил Биллу кулаком и что-то прокричал. Очевидно было, что это далеко не приветствие.
Со стороны банка «Нью-Ингленд» Мейн-стрит пересекали две дамы почтенного возраста. Они услышали неистовый стрекот, подняли головы и разинули рты — в каких-то пятнадцати сантиметрах от них мимо пронесся точно мираж мальчик на огромном велосипеде.
Самая опасная часть пути была пройдена. Билл взглянул, и не раз, в лицо надвигающейся смерти, взглянул и все же нашел возможность отвести глаза. Автобус не задавил его, сам он никуда не врезался, не разбился, не задавил двух старушек, направлявшихся в магазин с хозяйственными сумками и чеками социального страхования; не врезался он и в заднюю дверь пикапа. Билл снова ехал в гору, скорость убывала на глазах, точно кровь из вены. Что-то — назовем это желанием, чем плохо? — тоже убывало вместе со скоростью. Все мысли и воспоминания вновь прихлынули — «Привет, Билл! Мы почти потеряли тебя из виду, когда ты летел под уклон, но мы тут!» — воспоминания и мысли догнали его и заняли свое место, влезли под рубашку, впрыгнули в ухо, ворвались в сознание, будто ребятишки с ледяной горки. Билл ощущал, как они устраиваются на своих привычных местах, лихорадочно толкая друг дружку. «Уф, наконец-то мы снова в голове Билла! Давайте подумаем о Джордже. Хорошо? Кто хочет первый?»
«Ты слишком много думаешь, Билл». 
«Нет, дело не в этом. У него слишком много воображения».
Билл свернул на Ричардс-элли и вскоре очутился на Сентер-стрит. Теперь он уже ехал медленно, чувствуя на лице и спине капли пота. Перед Центральной аптекой он остановился, спешился и вошел в здание.

6

До смерти Джорджа Билл без труда изложил бы мистеру Клину суть дела. Аптекаря нельзя было назвать человеком добрым, во всяком случае, Биллу так никогда не казалось, но он терпеливо выслушивал клиента и никогда не передразнивал и не высмеивал его. Но теперь заикание причиняло Биллу неудобств больше, чем когда бы то ни было, и он боялся, что если промедлит, с Эдди может случиться непоправимое.
А потому, когда мистер Клин обратился к нему: «Здравствуй, Билл Денбро. Что тебе?», — Билл достал вкладыш из баночки витаминов, развернул листок и написал на обороте: «Я играл с Эдди Каспбраком на Пустырях. У него случился приступ астмы. Он еле дышит. Можно я заправлю для него аспиратор?» 
Билл бросил записку на другой конец застекленного прилавка. Мистер Клин прочел ее, посмотрел в встревоженные голубые глаза Билла и сказал:
— Конечно. Подожди здесь. Только смотри ничего не трогай, чего не надо.
Билл нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока мистер Клин стоял за прилавком. Хотя тот отсутствовал не больше пяти минут, Биллу это время показалось целой вечностью. Наконец мистер Клин вернулся с наполненным пластмассовым аспиратором. Он подал его Биллу и улыбнулся.
— Это должно помочь. Никаких проблем.
— С-спасибо, н-но у меня н-нет д-денег.
— Ничего страшного, сынок. Я запишу на счет миссис Каспбрак. Уверен, она захочет поблагодарить тебя за твою доброту.
Облегченно вздохнув, Билл поблагодарил мистера Клина и поспешно вышел. Мистер Клин поднялся из-за прилавка и стал смотреть ему вслед. Он видел, как Билл бросил аспиратор в велосипедную сумку и неуклюже влез в седло. «Неужели он поедет на таком огромном велосипеде?  — подумал мистер Клин. — Не может быть».  Но мальчишка каким-то немыслимым образом не свалился и не расшибся, а медленно, но уверенно покатил прочь. Велосипед, казавшийся мистеру Клину чьей-то зловещей шуткой, катил, как пьяный, качаясь из стороны в сторону. Аспиратор катался в кожаной сумке.
Мистер Клин улыбнулся. Если бы Билл видел эту улыбку, он бы, вероятно, уверился в том, что мистер Клин не принадлежит к самым обаятельным людям на планете. Это была кислая улыбка, улыбка человека, нашедшего повод для удивления и забавы там, где не было никаких поводов для забавы. Да, он внесет аспиратор Эдди в счет его матушки Сони Каспбрак, и, как всегда, она будет удивлена дешевизной заправки и скорее заподозрит недоброе, нежели выразит благодарность. «Другие лекарства так дороги»,  — не раз говорила она. Мистер Клин знал, что миссис Каспбрак принадлежит к людям, которые полагают, что ничего дешевое не может принести пользу. Он мог бы содрать с нее немалые деньги за аспиратор, и у него нередко возникало такое искушение… Однако зачем потакать глупости этой женщины: можно подумать, что он умирает с голоду.
Дешево? Да, конечно. «Гидрокислый газ» («применять по назначению врача»), — аккуратно отпечатано на этикетке, приклеенной к каждому аспиратору, и этот газ был на удивление дешев, но даже миссис Каспбрак была вынуждена признать, что, несмотря на дешевизну, аспиратор очень помогает ее сыну. Он был дешев, потому что представлял собой не что иное, как обыкновенное сочетание водорода и кислорода с небольшим добавлением камфоры, создающей специфический запах лекарства.
Иными словами, заправка аспиратора стоила не больше, чем вода из-под крана.

7

Обратно Билл ехал в гору и добирался до Пустырей дольше. Иногда, на крутых подъемах, ему приходилось слезать и толкать Сильвер. Ему хватало сил подниматься лишь на пологие подъемы.
К тому времени, как он, спрятав велосипед под мостом, стал пробираться к ручью, было десять минут пятого. На ум приходили всякие ужасные предположения. Этот Хэнском мог покинуть Эдди, а тот мог умереть. Или — не дай Бог! — вернулась эта «урла» и отметелила их обоих. Или — что хуже всего — мерзкий тип, охотящийся на детей, мог сделать свое черное дело — растерзать если не обоих, то уж во всяком случае, одного, как тогда Джорджа.
Билл знал, что на этот счет много ходило сплетен, которые обрастали затем домыслами… Билл сильно заикался, но был не глухой, хотя иногда людям казалось, что он, вероятно, страдает от глухоты, поскольку он говорил только при крайней необходимости. Некоторые считали, что убийство его младшего брата никак не связано с убийством Бетти Рипсом, Черил Ламоники, Мэтью Клементса и Вероники Гроуган. Другие полагали, что Джорджа, Рипсом и Ламонику убил один человек, а остальных — другой убийца, работающий под первого. Иные придерживались мнения, что мальчиков убил один негодяй, а девочек — другой.
Билл считал, что все жертвы — дело рук одного человека, если, конечно, его можно было назвать человеком. Он иногда склонялся к мысли, что это нежить, и часто размышлял о странностях, происходящих в Дерри. Неужели это все еще последствия смерти Джорджа, когда родители словно перестали замечать его. Горе так сокрушило и подавило их, что они не замечают простого факта: Билл жив, и в любой момент с ним может случиться беда, например, он может разбиться. Как это связывалось с убийствами? То и дело он слышал теперь какие-то внутренние голоса, их шепот; разумеется, они нисколько не походили на его собственный голос, они не заикались, они звучали тихо, но очень настойчиво. Ведь это они советовали ему поступить так, а не иначе. Может быть, из-за них Билл совсем по-другому чувствовал себя в Дерри. Городские улицы, где Билл никогда не бывал, уже не манили его, а пугали своей зловещей тишиной. Не оттого ли некоторые лица теперь настораживали и пугали?
Билл не знал, что ответить на эти вопросы, но точно так же, как он считал, что все убийства совершены одним человеком, он полагал, что Дерри действительно изменился и что эта перемена началась после смерти Джорджа. Страшные предположения, родившиеся у него в голове, проистекали из смутной мысли, что в Дерри может случиться все что угодно. Все что угодно.
Но когда он миновал последний поворот тропинки, все стало на свои места. Бен Хэнском никуда не ушел, он сидел рядом с Эдди. Эдди, нагнув голову, пытался привстать с земли и по-прежнему издавал хрипы. Руки его болтались между колен. Солнце уже опустилось довольно низко, через ручей протянулись длинные тени.
— Вот это скорость! — вставая с земли, сказал Бен. — Я думал, ты появишься не раньше чем через полчаса.
— У м-меня в-велосипед б-быстрый, — не без гордости ответил Билл.
Несколько мгновений мальчики настороженно, с опаской глядели друг на друга. Затем Бен попробовал улыбнуться, и Билл улыбнулся ему в ответ. Этот парень был настоящий жиртрест, но славный, добрый. И смотри-ка, никуда не удрал, а ведь Генри и его дружки, вероятно, все еще рыщут где-нибудь поблизости.
Билл подмигнул Эдди, тот посмотрел на друга с немой благодарностью.
— Ну, давай, Эдди, — сказал Билл и бросил ему аспиратор. Эдди сунул его в рот, нажал клапан и с усилием заглотнул смесь. Затем закрыл глаза и откинулся назад. Бен наблюдал за ним с тревогой.
— Ого! Видно, сильно его схватило!
Билл кивнул головой.
— Он тут меня напугал, — понизив голос, произнес Бен. — Я все думал, вдруг у него начнутся судороги или еще что-нибудь, что тогда делать?! Попытался припомнить, что нам рассказывали на заседании Красного Креста. Все вылетело. Только и мог додуматься, что вставил палку ему в рот, чтобы он не прикусил себе язык.
— М-мне к-кажется, это э-эпилептикам в-вставляют.
— А, точно. Я перепутал.
— Т-теперь у него не б-будет судорог, — сказал Билл. — Это л-лекарство ему п-поможет. С-смотри-ка! Смотри!
Эдди задышал свободнее, легче. Он открыл глаза и уставился на Билла и Бена.
— Спасибо, Билл, — сказал он. — Ну и угораздило меня. Никогда так не было.
— Это, верно, оттого, что они расквасили тебе нос, да? — спросил Бен.
Эдди печально рассмеялся, встал и сунул аспиратор в карман.
— Я даже не думал все это время про нос. И маму даже не вспоминал.
— Что ты говоришь! — удивленным голосом произнес Бен, но его рука потянулась за пазуху и принялась что-то нащупывать там.
— Она как увидит кровь у меня на рубашке — через пять секунд отвезет меня в «неотложку».
— Зачем? — удивился Бен. — У тебя ведь все кончилось. Все обошлось. У меня приятель был в детском саду, Скутер Морган. Он упал с перекладины, и у него кровь пошла. Его отвезли в «неотложку» только потому, что кровотечение не прекращалось.
— Да? — заинтересованно подхватил Билл. — О-он у-умер?
— Да нет. Так, неделю не приходил на занятия.
— Какая разница: кончилось, не кончилось, — мрачно заметил Эдди. — Мама меня все равно отвезет. Подумает, что нос разбит, а кусочки костей застряли в мозгу. Что-нибудь в этом роде.
— Как это к-кости м-могут з-застрять в мозгу? — спросил Билл. Разговор принимал очень интересный оборот, такого он не слышал уже давно.
— Не знаю. Послушать мою маму, так чего только не бывает, — сказал Эдди, снова обернувшись к Бену. — Она меня отвозит в «неотложку» если не два раза в месяц, так уж раз — точно. Меня тошнит от этой «неотложки». Там есть один санитар. Он говорит, что с нее надо брать деньги за частое пользование услугами. Мол, у нее того…
— О, мрак, — сказал Бен. Он подумал, что у матери Эдди и в самом деле мозги не в порядке. Бен уже не замечал, что щупает на себе остатки свитера. — Что же ты ей не скажешь, чтобы она тебя не отвозила? Придумай что-нибудь. Скажем, так: «Не волнуйся, мам, я чувствую себя нормально. Я просто хочу побыть дома и посмотреть «Морскую охоту». Что-нибудь в этом роде.
— Ты что-о! — грустно протянул Эдди и замолчал надолго.
— Т-тебя з-зовут Бен Х-хэнском? — спросил Билл.
— Да. А ты Билл Денбро?
— Ага. А это Э-эдди.
— Эдди Каспбрак, — представился Эдди. — Ненавижу, когда ты, заикаясь, произносишь мое имя. Прямо как Элмер Фадд.
— П-прости.
— Ну что же, очень приятно с вами познакомиться, — произнес Бен как-то чопорно и неестественно. Наступило молчание. Но неловкости в нем не чувствовалось. Этим молчанием, наоборот, они как бы хотели сказать, что стали друзьями.
— А что эти парни за тобой гнались? — наконец спросил Эдди.
— Они в-всегда з-за кем-нибудь г-гонятся, — сказал Билл. — Сволочи, …даки.
Бен помолчал секунду-другую. Он был восхищен: Билл употребил слово, которое мама относила к так называемым «очень нехорошим словам». Бен ни разу в жизни не произносил ни одного «очень нехорошего слова», хотя в позапрошлый канун Дня Всех Святых написал одно на телеграфном столбе, очень мелкими буквами.
— Бауэрса посадили рядом со мной на экзаменах, — наконец произнес Бен. — Он хотел у меня списать, а я не дал.
— Ты, верно, хочешь умереть молодым, парень, — в восхищении заметил Эдди.
Билл Заика расхохотался. Бен устремил на него взгляд, уж не смеется ли он над ним. Трудно сказать, как он удостоверился, что Билл смеется не над ним, однако же он понял это и улыбнулся.
— Видно, к тому дело идет, — сказал Бен. — Во всяком случае, ему придется ходить летом в школу, а потому он со своими дружками устроил мне засаду, и вот что из этого вышло.
— У т-тебя т-такой вид, б-будто они т-тебя хотели зарезать, — сказал Билл.
— Я свалился сюда по откосу с Канзас-стрит. Вон там. — Бен перевел взгляд на Эдди. — Так что, наверное, увидимся с тобой в «неотложке». Мама увидит, на что я стал похож, и как пить дать повезет меня в «неотложку».
Билл и Эдди расхохотались одновременно, к их смеху присоединился и Бен. Ему было больно смеяться, кололо в животе, но он не мог ничего с собою поделать и хохотал пронзительно, будто в истерике. Под конец ему пришлось сесть на землю, но когда он звучно шлепнулся в грязь, последовал новый взрыв хохота. Бену нравилось, как дружно в унисон звучит его хохот с хохотом Билла и Эдди. Ничего подобного он прежде не слышал: его голос не терялся в смехе других, такое не раз бывало и раньше, нет, он сливался и в то же время отчетливо дополнял смех друзей.
Бен посмотрел в сторону Билла Денбро, поймал его взгляд, и они оба вновь дружно рассмеялись.
Билл подтянул до пуза штаны, поднял воротник рубашки и, сделав бандитское лицо, зашагал по кругу.
— Я тебя урою, малец, — понизив голос, произнес он. — Ты мне на мозги не капай. Я тупой, зато сила есть. Я лбом грецкие орехи раскалываю. Нассу — будет уксус, насру — цемент. Я Генри Какашка, я здесь за пахана.
Эдди повалился на землю и катался от хохота, держась за живот и постанывая. Бен аж согнулся, склонив голову к коленям, из глаз его струились слезы, из носа — сопли… Он гоготал, точно гиена.
Билл сел рядом с ними, и мало-помалу все угомонились.
— Во всей этой истории одно хорошо, — вскоре сказал Эдди. — Если Бауэрс будет ходить в школу, здесь он тебя вряд ли будет искать.
— А вы часто играете на Пустырях? — спросил Бен. Ему бы в жизни никогда не пришло в голову играть здесь — и дело не в дурной репутации Пустырей — просто он никогда бы до этого не додумался. Но вот он оказался здесь, и что же? Не так уж плохо. Недурно, можно сказать, даже очень: берег низкий, сидеть здесь приятно, вот и солнце скоро сядет.
— К-конечно. Т-тут в-в общем-то чисто. И н-никто особенно не мешает. В-весело. Ба-бауэрс со своими дружками, во всяком случае, сю-сюда не заглядывает.
— Вы тут с Эдди играете?
— И с Ри-ри… — Билл покачал головой. Бен заметил, что лицо его сморщилось от натуги, словно собралось в комок, как мокрая посудная тряпка, и внезапно Бена поразила мысль: когда Билл вышучивал Генри Бауэрса, он совсем не заикался.
— Ричи, — наконец выговорил Билл. Сделал паузу, затем продолжал: — Еще Ричи Т-тоузнер приходит. Но сегодня они с отцом с-собирались устроить уборку на че-че…
— На чердаке, — перевел Эдди и бросил камешек в воду.
— А, я знаю его, — сказал Бен. — Так вы, значит, часто сюда приходите? — Эта мысль увлекла его, и он почувствовал какую-то глухую, неодолимую тягу к этому месту.
— Д-довольно часто, — сказал Билл. — Ты бы п-пришел з-завтра. М-мы с Эдди па-па-пытаемся построить п-плотину.
Бен не мог ничего ответить. Его поразило не только само приглашение, но и та простота, с какою были сказаны эти слова.
— Может, что-нибудь другое придумать? — предложил Эдди. — От этой плотины толку мало.
Бен поднялся и спустился к ручью, смахивая на ходу грязь со своих широченных джинсов. По берегам ручья были раскинуты кучи веток, а палки, на которых они держались, унесло течением.
— Вам надо сюда досок, — объявил Бен. — Раздобудьте доски и поставьте их в два ряда друг против друга. Сделайте нечто наподобие сэндвича.
Билл и Эдди посмотрели на него в недоумении. Бен опустился на одно колено.
— Смотрите. Вот здесь доски и вот здесь. Воткните их в дно ручья, в два ряда, один ряд против другого. Понятно? Потом, пока течение будет их подмывать, заполните промежуток песком и камнями.
— М-м-мы… — произнес Билл.
— Что вы?
— М-мы так и с-сделаем.
— О-о! — протянул Бен, чувствуя себя на редкость глупо, да и его вид, наверное, подтверждал это. Но ему было наплевать, что у него глупый вид, внезапно он почувствовал необычайную радость. Он не мог припомнить, когда он в последний раз был так счастлив. — Да. Мы. Во всяком случае, если мы заполним промежуток песком, камнями и илом, плотина устоит. Передняя доска от напора воды обопрется о камни. Вторая доска не закрепится, скорей всего, течение ее подмоет и снесет, но если мы поставим третью доску, сделаем подпору… Смотрите.
И он концом палки принялся чертить на голой земле. Билл и Эдди Каспбрак склонились над ним и с серьезными лицами изучали рисунок.
— Ты что, раньше строил плотину? — спросил Эдди уважительным, почти благоговейным тоном.
— Не-а.
— Тогда откуда ты знаешь, что эта плотина устоит?
Бен недоуменно взглянул на Билла.
— Конечно устоит! Почему бы ей не устоять! — сказал он
— Но откуда т-ты з-знаешь? — спросил Билл. Бен уловил в его голосе не саркастическое недоверие, а, напротив, неподдельный интерес. — Откуда т-ты з-знаешь?
— Просто знаю и все, — ответил Бен. Он посмотрел на чертеж, как бы желая удостовериться в его точности. Он никогда не видел водонепроницаемой перемычки, ни на диаграмме, ни в реальной жизни. Он даже не представлял себе, что начертил довольно точное ее изображение.
— Ну ладно, — сказал Билл, похлопав Бена по спине. Т-тогда до з-завтра.
— А когда?
— М-мы с Э-эдди б-будем здесь в половине десятого.
— Если я с матушкой не окажусь в «неотложке», — со вздохом добавил Эдди.
— Я прихвачу доски, — сказал Бен. — В соседнем доме у одного старика их завались. Несколько штук стырю — ничего страшного.
— И чего-нибудь пожрать прихвати, — предложил Эдди. — Какие-нибудь сэндвичи, булочки.
— Ладно.
— Какие-нибудь ружья, пистолеты у тебя есть?
— «Дейзи», духовушка, — ответил Бен. — Мне мама на Рождество подарила, но она с ума сходит, если я дома из нее палю.
— П-прихвати, а? — предложил Билл. — М-может, в войну поиграем?
— Ладно, — обрадованно ответил Бен. — Ну, ребята, мне пора.
— Н-нам т-тоже, — сказал Билл.
Они пошли с Пустырей втроем. Бен помог Биллу втащить на насыпь Сильвер. Эдди плелся сзади и сокрушенно осматривал свою забрызганную кровью рубашку. Дыхание у него вновь вырывалось со свистом.
Билл попрощался с друзьями и, гаркнув: «Гони, Сильвер!», укатил прочь.
— Ничего себе велик. Гигант! — сказал Бен.
— Не то слово, — подтвердил Эдди. Он снова прибегнул к аспиратору, и мало-помалу дыхание у него восстановилось. — Иногда он возит меня на багажнике. Такая скорость — дух захватывает. Хороший парень Билл. Человек. — Эдди произнес последнюю фразу небрежным тоном, но глаза его были красноречивее. В них читалось обожание. — Знаешь, что случилось с его братом?
— Нет, что такое?
— Убили его. Прошлой осенью. Какой-то негодяй. Оттого Билл такой. Заметил, как он заикается?
— Да, есть немного.
— Но с мозгами у него все в порядке — ты не думай чего.
— Ты что!
— Я не случайно тебе это сказал. Если хочешь дружить с Биллом, лучше не заикайся насчет его младшего брата. Не расспрашивай. Его так это сокрушило.
— Меня, наверное, тоже бы сокрушило, — сказал Бен. Он смутно припомнил, что прошлой осенью много было разговоров про убийство одного мальчика. Интересно, о ком тогда думала мама, когда подарила Бену эти часы: о Джордже Денбро или о последовавших трех убийствах. — Это случилось после наводнения?
— Да.
Они дошли до угла Канзас-стрит и Джексон-стрит, где им предстояло расстаться. Кругом сновали ребятишки: одни играли в салки, другие бросали бейсбольные мячи. Один толстый коротыш в синих шортах с важным видом просеменил мимо Бена, он привязал себе на спину енотовую шкуру, а хвост перекинул на лицо, и он болтался у него на переносице. Малыш катил хула-хуп и вопил радостно: «А обручем салить слабо?»
Бен и Эдди проводили его насмешливыми взглядами, как взрослые, затем Эдди сказал:
— Ну, мне пора.
— Подожди секунду. У меня идея: если ты в самом деле не хочешь угодить в «неотложку».
— А что такое? — Эдди в сомнении посмотрел на Бена, но в то же время с надеждой: а вдруг он поможет ему.
— Пятак есть?
— Есть десять центов, а что?
Бен посмотрел на темные пятна подсыхающей крови на рубашке Эдди.
— Зайди в магазин, купи шоколадного молока и размажь половину на рубашке. Придешь домой, скажешь маме, что нечаянно пролил на себя.
Взгляд у Эдди повеселел. За четыре года после смерти отца зрение у мамы сильно ухудшилось. Из тщеславных соображений, а также потому, что она не умела водить машину, мама отказывалась ехать к окулисту, чтобы заказать себе очки. Подсохшая кровь и пятна шоколадного молока почти неразличимы. Может статься…
— А и вправду, может, обойдется.
— Если она догадается, ты уж не говори, что это я тебе посоветовал.
— Не скажу, не боись. Ну, до встречи, аллигатор.
— Ага.
— Да нет же, — терпеливо поправил его Эдди. — Присказка есть такая. Надо отвечать: «Ну пока, крокодил».
— А-а. Ну пока, крокодил.
— Смотри-ка, усек, — улыбнулся Эдди.
— А вы ребята ништяк, клевые, — сказал Бен.
Эдди очень смутился, можно сказать, занервничал.
— Я-то что, вот Билл тот действительно клевый парень, — сказал он и зашагал прочь.
Бен проводил его взглядом; он видел, как Эдди прошел по Джексон-стрит, а затем повернул за угол. В трех кварталах от его дома на автобусной остановке Джексон-стрит и Мейн-стрит стояла знакомая троица. Бен тотчас спрятался за живую изгородь, сердце заколотилось. Через пять минут подъехал междугородный автобус «Дерри — Ньюпорт — Хейвен». Генри и его дружки, повернувшись спиной к Бену, сели в автобус.
Бен подождал какое-то время. Когда автобус скрылся из виду, он поспешил домой.

8

В тот вечер с Биллом Денбро произошла большая неприятность, если не сказать хуже. Это случилось уже во второй раз.
Родители смотрели телевизор. Они сидели по разные стороны кушетки, почти не разговаривая друг с другом. Было время, когда в комнате, где стоял телевизор (она выходила на кухню), было шумно: то и дело слышался смех, говорили так громко, что даже телевизора не было слышно. «Заткнись, Джорджи!» — кричал Билл. «А ты не лопай кукурузные хлопья, тогда я замолчу, — парировал Джордж. — Ма, скажи, чтобы Билл отдал мне кукурузные хлопья. Он не дает». «Дай ему хлопья, Билл. А ты, Джордж, больше не называй меня «ма», я же тебе не овца. А то заладил: «ма-ме». Или папа расскажет какую-нибудь смешную историю, и все хохочут, даже мама присоединяется к всеобщему веселью. До Джорджа не всегда и не сразу доходили шутки, вспоминал Билл, но все равно, глядя на всех, он хохотал от души.
В те дни родители тоже сидели на кушетке перед телевизором и мало разговаривали, но между ними были Джордж и он, Билл. После гибели Джорджа Билл пытался представить себя книгой, лежащей между родителями во время телепередач, но у него ничего не получалось. От родителей распространялся какой-то холод, а Билл ведь был не холодильник и средства против обледенения у него не было. Он чувствовал мороз на щеках, глаза слезились от холода, становилось невыносимо, он вставал и уходил.
— Ха-ха. Хотите, расскажу, что сегодня в школе у нас было. Такая умора, — предложил он как-то несколько месяцев назад.
Отец оторвал взгляд от журнала и с мягким недоумением посмотрел на Билла. Затем снова уткнулся в журнал «Непридуманное». Билл разглядел фотографию: на заснеженном берегу лежал охотник и, раскрыв рот, смотрел на рычащего на льдине белого медведя. «Убийца в ледяной пустыне» — так называлась статья. Билл подумал тогда: «Я знаю, где находится ледяная пустыня. Вот здесь на кушетке, между папой и мамой». 
Мама так и не подняла головы.
— Анекдот один. Сколько нужно ф-французов, чтобы вставить электрическую лампочку? — рискнул Билл. Он почувствовал на лбу испарину, как, бывало, в школе, когда он знал, что учительница, долго не вызывавшая и даже игнорировавшая его по мере возможности, должна вот-вот наконец спросить у него урок. Он говорил слишком громко, но ничего не мог поделать со своим голосом. Слова отозвались эхом в его голове, точно неистовый звон колоколов.
— З-знаете, с-сколько?
— Один нужен, чтобы держать лампочку, а четверо других, чтобы перевернуть дом вверх дном, — рассеянно отозвался Зак Денбро и перевернул страницу журнала.
— Ты что-то сказал, дорогой? — встрепенулась мать. По телевизору в фильме священник советовал своему непутевому брату — громиле-бандиту явиться с повинной и молить Бога о прощении.
Билл сидел на кушетке, обливаясь потом, холодным потом. Холодно было оттого, что он был не единственной  «книгой» между родителями. Рядом с ним сидел Джордж, только Билл его не видел. Это был совсем другой Джордж. Он никогда не требовал кукурузных хлопьев и не кричал родителям, что Билл щиплется. Этот новый Джордж никогда не валял дурака. Этот Джордж был однорукий, задумчивый, бледный. Он сидел в тени бело-голубого экрана, не проронив ни звука. Возможно даже, что холод шел не от родителей, а от Джорджа; возможно, что именно Джордж был тем самым убийцей в ледяной пустыне. Под конец Билл не выдержал холода и убежал от своего ледяного невидимого брата в свою комнату. Там он лег на постель и, уткнув лицо в подушку, заплакал.
Комната Джорджа нисколько не изменилась за все это время. Как-то, спустя две недели после похорон сына, Зак сложил несколько его игрушек в картонную коробку: он хотел передать их Армии Спасения или еще кому-нибудь безвозмездно. Шарон Денбро заметила, как он вышел из комнаты, держа в руках коробку с игрушками Джорджа. Она всплеснула руками, схватилась за голову, как будто собиралась рвать на себе волосы, но пальцы ее неожиданно сжались в кулаки. Наблюдая эту сцену, Билл прижался к стене, ноги у него обмякли, силы разом его покинули. Мама пришла в ярость, как Эльза Ланкастер из фильма «Невеста Франкенштейна». 
— Не смей трогать его вещи!  — завизжала она.
Зак дрогнул и, не говоря ни слова, отнес коробку на прежнее место. Он даже разложил игрушки, как они раньше стояли. Когда Билл вошел в комнату Джорджа, он увидел, что отец стоит на коленях у постели младшего сына; мама до сих пор меняла на ней белье. Уронив голову на мускулистые руки, отец плакал, и от этого Биллу стало еще страшнее. Внезапно он поймал себя на пугающей мысли: может, не все время будет так плохо, может быть, еще наступит лад, но скорей всего все покатится под откос, и с каждым днем будет хуже и хуже.
— Папа.
— Ступай, Билл, — сказал отец приглушенным, дрожащим голосом. Спина его распрямилась и снова согнулась. Биллу очень хотелось коснуться ее: может, его рука поможет и отец перестанет плакать и так тяжело дышать. Но он не осмелился. — Ступай, нечего тут стоять.
Билл вышел и украдкой пошел по коридору: снизу, из кухни, доносился плач матери. Пронзительный и безудержный. «Почему они плачут порознь?»  — подумал Билл и тотчас отогнал от себя эту мысль.

9

Итак, вечером в первый день каникул Билл вошел в комнату Джорджа. Сердце тяжело стучало, ноги точно окоченели от напряжения. Билл часто заходил в комнату Джорджа; не то чтобы ему нравилась эта комната, отнюдь! В ней так чувствовалось присутствие Джорджа, что казалось, здесь обитает его призрак. Билл невольно поймал себя на мысли, что дверь платяного шкафа в любой момент может со скрипом отвориться и среди рубашек и брюк, аккуратно развешанных на распялках, возникнет Джордж в желтом непромокаемом плаще, забрызганном кровью. Джордж с одной рукой, торчащей из желтого рукава. Невыразительный тупой взгляд, внушающий ужас, — глаза зомби из фильмов ужасов. Джордж выйдет из платяного шкафа и, хлюпая калошами, направится через всю комнату к кровати, где сидит Билл, окаменевший от страха.
Если бы в один из вечеров, когда он, поднявшись с постели брата, разглядывал фотографии Джорджа на стене и игрушечные машины на туалетном столике, если бы в это время погас свет, с Биллом, по всей вероятности, случился бы сердечный приступ, который секунд через десять привел бы к роковому исходу. Но тем не менее Билл приходил в комнату брата. Бороться со страхом, отгонять от себя тень Джорджа было нужно во что бы то ни стало; почему, Билл не мог себе ответить толком. Это было необходимо, чтобы как-то прийти в себя после смерти младшего брата, найти в себе силы жить дальше, жить достойно. Нет, не вычеркнуть Джорджа из памяти, но как-нибудь постараться, чтобы жизнь не казалась такой ужасной и отвратительной. Билл понимал, что родители и рады были бы представить Джорджа другим, прежним, но это им не удается, рассчитывать на их помощь нечего, ему придется самому побороть в себе страх.
Не только ради себя приходил Билл в комнату брата, он приходил и ради самого Джорджа. Он очень любил брата, они прекрасно ладили друг с другом, хотя, конечно, бывали ссоры… Как-то вечером, когда потушили свет, Билл прокрался на кухню и съел остатки мороженого с лимоном, а Джордж потом наябедничал родителям, но то был редкий случай. Так они ладили. Джорджа нет; казалось бы, что может быть хуже? Но когда Джордж превратился в какого-то монстра, страшилище, дальше, как говорится, деться некуда.
Билл очень скучал по младшему брату, что правда, то правда. Скучал по его голосу, смеху. Или вдруг вспомнит, с какой доверчивостью, бывало, заглядывал ему в глаза Джордж, надеясь, что старший брат ответит на какой-нибудь его вопрос и объяснит ему все по порядку. Как тут сердцу не дрогнуть! И что необычайно странно: временами он чувствовал, что больше всего любит Джорджа, когда испытывает страх, при мысли, что какой-то зомби в образе Джорджа таится в платяном шкафу или прячется под кроватью. Именно здесь, в комнате Джорджа, лучше всего вспоминалось, как он любил младшего брата и как беззаветно любил его Джордж. Пытаясь примирить два столь разных чувства — любовь и ужас, Билл чувствовал, что в эти минуты он как никогда близок к разгадке таинственной смерти брата.
Билл едва ли смог бы высказать это кому бы то ни было, мысли роились в его сознании бессвязной чехардой. Но своим добрым, отзывчивым сердцем Билл понимал, что хочет, и это было для него самое главное.
Иногда он просматривал книги Джорджа, иногда перебирал его игрушки.
А в альбом фотографий не заглядывал с прошлого декабря.
Теперь, вечером, после знакомства с Беном Хэнскомом, Билл открыл дверцы платяного шкафа; как обычно взял себя в руки, готовый в любой момент увидеть среди распялок с одеждой Джорджа в окровавленном плаще; так и кажется, что он сейчас ткнет своим мертвенно-бледным пальцем с отросшим ногтем ему в руку и попытается завладеть ею. Итак, открыв дверцу, Билл взял с полки альбом с фотографиями.
МОИ ФОТОГРАФИИ — было вытиснено золотом на обложке. Внизу была приклеена скотчем полоска бумаги, на которой аккуратно, печатными буквами было написано: ДЖОРДЖ ЭЛМЕР ДЕНБРО. 6 ЛЕТ. Билл положил альбом на кровать Джорджа и сел на нее — сердце бешено колотилось. Что заставило его снова взять из шкафа этот альбом, он и сам не мог себе объяснить. После того, что случилось в декабре…
«Посмотрю еще раз, и все. Может, в прошлый раз мне померещилось. Может, все это выдумки, чепуха». 
Была у него такая мысль.
А вдруг не почудилось? Но Билл подозревал, что дело в самом альбоме. Он точно его околдовывал. Боже мой, что он тогда увидел в нем, неужели это не померещилось!
Билл раскрыл альбом. Вначале были фотографии тетушек и дядей, которые дали его родители. Джорджу было неважно, что на снимках люди и места, которых он не знал; его привлекали сами фотографии. Когда ему не удавалось выклянчить у кого-нибудь новые, он, бывало, сидел, по-турецки скрестив ноги на этой постели, и разглядывал старые фотографии, бережно переворачивал страницы с черно-белыми снимками, снятыми «кодаком». Вот фотография мамы, когда она была еще молодая и удивительно красивая. Вот отец в возрасте восемнадцати лет, рядом двое его друзей, позирующих с ружьями в руках возле убитого оленя. Вот дядя Хойт стоит на каких-то камнях и гордо держит пойманного щуренка. Вот тетя Фортуна на деррийской сельскохозяйственной выставке стоит на коленях и держит над головой корзину с помидорами, которые она вырастила своими руками. Вот чей-то автомобиль «бьюик», какая-то церковь, чей-то дом, дорога, ведущая непонятно откуда и куда. Все фотографии, отснятые неизвестно кем и по каким причинам, непонятно почему хранились в альбоме ныне покойного мальчика.
Тут Билл увидел на снимке самого себя, трехлетнего, на больничной койке, голова его была вся перевязана бинтами, причем так многослойно, что они походили на тюрбан. Бинты шли по щекам и закрывали переломанную челюсть. Тогда на стоянке на Сентер-стрит его задела машина. Билл теперь уже почти ничего не помнил про больницу; помнил только, что ему давали оттаявшее мороженое и он сосал его через соломинку, а еще сильно болела голова, наверное, дня три.
Вот они всей семьей собрались на газоне перед домом. Билл стоит рядом с матерью и держит ее за руку, а младенец Джордж спит на руках отца. И наконец школьная фотография Джорджа, сделанная в октябре прошлого года, всего за десять дней до его смерти. Здесь Джордж в новой рубашке с открытым воротом. Вихры, обыкновенно торчавшие в разные стороны, смочены водой, тщательно расчесаны и прилизаны. Рот раскрыт, видны две дырки, в которых уже никогда не вырастут зубы. «Если только они не продолжают расти после смерти»,  — подумал Билл и вздрогнул.
Какое-то время он пристально разглядывал эту фотографию и уже хотел закрыть альбом, как вдруг повторилось то, что случилось тогда, в декабре.
Глаза Джорджа на фотографии стали вращаться, затем поднялись и вперились в глаза Билла. Искусственная улыбочка превратилась в ужасную зловещую ухмылку. Правый глаз полузакрылся и неожиданно подмигнул. «Скоро увидимся, Билл. До встречи. В моем платяном шкафу. Может, даже сегодня вечером». 
Билл отшвырнул от себя альбом, тот полетел через всю комнату, а Билл закрыл руками рот.
Альбом ударился о стену, упал на пол, раскрылся. Страницы стали переворачиваться, хотя никакого сквозняка не было. И наконец снова открылась та ужасная фотография, где внизу было написано: «Школьные друзья 1957—1958гг.».
Из фотографии стала сочиться кровь.
Билл остолбенело сидел на кровати, язык у него распух, волосы стали дыбом, по коже поползли мурашки. Он хотел крикнуть, но из распухшего горла вырвался только жалобный писк.
Кровь залила всю фотографию и струйкой текла по полу.
Билл выбежал из комнаты и захлопнул за собою дверь.

Глава 6 
ОДИН ИЗ ПРОПАВШИХ
Рассказ о лете 1958 года

1

Нет, их разыскали далеко не всех. И время от времени появлялись ошибочные предположения.

2

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 21 июня 1958 года (стр. 1):

НОВАЯ ВОЛНА СТРАХОВ. ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ МАЛЬЧИК

Вчера вечером в полицию обратились Моника Маклин и ее второй муж Ричард П. Маклин, проживающие на Чартер-стрит, 73. Они заявили, что их сын, десятилетний Эдвард Л. Коркоран, ушел из дому и не вернулся. Исчезновение мальчика всколыхнуло новую волну страхов. Деррийцы опасаются, что в городе орудует некий маньяк-детоубийца.
По словам миссис Маклин, мальчик пропал с 19 июня: не вернулся из школы в последний день занятий перед каникулами.
На вопрос, почему они обратились в полицию лишь спустя сутки после исчезновения сына, оба супруга отказались ответить. Начальник полиции Ричард Бортон воздержался от комментариев, но, как стало известно в полиции, мальчик не ладил с отчимом и раньше, случалось, не ночевал дома. Полиция предполагает, что Эдвард не пришел домой, потому что отметки за полугодие были неудовлетворительные. Харольд Меткаф, завуч деррийской школы, отказался дать информацию на этот счет, заявив, что оценки Эдварда Коркорана не подлежат огласке.
«Надеюсь, исчезновение этого мальчика не вызовет в городе паники, — заявил вчера Бортон. — Население, вполне понятно, обеспокоено, но я хочу подчеркнуть: каждый год мы регистрируем от тридцати до пятидесяти без вести пропавших лиц. Большинство объявляются живыми и невредимыми в течение первой недели с момента заведения дела. Уверен, с Божьей помощью, найдется и Эдвард Коркоран».
Бортон также высказал убеждение, что убийство Джорджа Денбро, Бетти Рипсом, Черрил Ламоники, Мэтью Клементса совершены разными лицами. «Каждый случай не похож на другой, почерки совершенно разные», — заявил Бортон, но отказался вдаваться в подробности. Он добавил, что городская полиция работает в тесном контакте с прокуратурой штата, и дела курирует сам генеральный прокурор и уже разработано несколько версий. На вопрос (по телефону), насколько достоверны эти версии, начальник полиции Бортон ответил: «Очень достоверны». На вопрос, можно ли ожидать в ближайшее время ареста преступников, Бортон воздержался от комментариев.

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 22 июня 1958 года (стр. 1):

НЕОЖИДАННОЕ РЕШЕНИЕ СУДА: ЭКСГУМАЦИЯ

Дело об исчезновении Эдварда Коркорана приняло неожиданный оборот. Минувшим вечером судья окружного суда Эрхард К. Маултон распорядился произвести эксгумацию трупа младшего брата Э. Коркорана — Дорси. Распоряжение суда последовало после совместного запроса окружного прокурора и окружного медицинского эксперта.
Дорси Коркоран, так же как и Эдвард, проживавший в доме № 73 по Чартер-стрит, умер в мае 1957 года, предположительно от несчастного случая. Мальчика привезли в деррийскую больницу с множественными переломами, в том числе переломом черепа. Отчим Дорси, Ричард П. Маклин, заявил, что Дорси играл на лестнице гаража и упал с большой высоты на асфальт. Мальчик скончался через три дня, не приходя в сознание.
Десятилетний Эдвард Коркоран пропал без вести с прошлой среды. На вопрос, можно ли подозревать кого-нибудь из супругов Маклинов в связи со смертью Дорси и исчезновением Эдварда, начальник полиции Ричард Бортон отказался ответить.

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 24 июня 1958 года (стр. 1):

ПО ПОДОЗРЕНИЮ В УБИЙСТВЕ АРЕСТОВАН МАКЛИН

На вчерашней пресс-конференции начальник деррийской полиции Ричард Бортон объявил, что Ричард П. Маклин, проживающий по адресу: Чартер-стрит, 73, арестован по обвинению в убийстве своего пасынка Дорси Коркорана, о котором ранее сообщалось, что он скончался в деррийской больнице 31 мая прошлого года якобы в результате несчастного случая.
«Медицинская экспертиза установила, что мальчик был жестоко избит», — заявил Бортон. Впрочем, сам Маклин утверждает, что Дорси упал с лестницы, когда взбирался на крышу гаража. По словам Бортона, заключение экспертизы свидетельствует, что мальчику были нанесены побои каким-то тупым предметом. На вопрос, что это за предмет, Бортон сказал: «Возможно, молоток». В настоящее время главное заключение медицинских экспертов сводится к следующему: мальчику нанесли несколько ударов, в результате чего были переломаны кости. Раны, в особенности в области черепа, не соответствуют тем, которые могли бы быть получены в результате падения с лестницы. Дорси Коркоран был зверски избит, а затем его полуживого привезли в травматологическое отделение, где он вскоре умер.
На вопрос, не проявили ли халатность доктора, подписавшие медицинское заключение о смерти Дорси, когда они были поставлены перед выбором либо засвидетельствовать смерть в результате падения с лестницы, либо указать подлинную причину смерти мальчика от жестоких побоев отчима, Бортон заявил: «Вопросы серьезные. И мы зададим их Маклину на следствии».
На вопрос, могут ли эти события, по его мнению, быть как-то связаны с недавним исчезновением Эдварда Коркорана, о котором Ричард и Моника Маклины сообщили в полицию четыре дня назад, начальник полиции Бортон ответил: «Думаю, дело обстоит гораздо серьезней, чем мы поначалу считали. А вам так не кажется?»

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 25 июня 1958 года (стр. 2):

«ЭДВАРД КОРКОРАН ЧАСТО ХОДИЛ В СИНЯКАХ ОТ ПОБОЕВ», — УТВЕРЖДАЕТ ЕГО УЧИТЕЛЬНИЦА.

Генриетта Дюмон, учительница пятого класса деррийской начальной школы, расположенной на Джексон-стрит, утверждает, что Эдвард Коркоран, пропавший без вести почти неделю назад, часто приходил на занятия «в синяках от побоев». Свидетельница, выпустившая уже один пятый класс, заявила, что примерно за три недели до своего исчезновения Эдвард пришел в класс в ужасном состоянии. «Глаза его были полузакрыты, не глаза, а щелки. Я спросила у него: что случилось. Оказалось, отец устроил ему выволочку за то, что мальчик не доел ужин».
На вопрос, почему она не сообщила куда следует, что мальчик подвергается таким жестоким наказаниям, миссис Дюмон сказала: «Я не первый раз в своей жизни сталкиваюсь с подобными случаями. Отец одного моего ученика из первого выпуска вообще считал, что порка и дисциплина чуть ли не одно и то же. Я попыталась воздействовать на родителей, но тогдашний завуч Гвендолин Рейберн сказала, чтобы я не вмешивалась не в свое дело». Она пояснила, что когда школьные учителя пытаются повлиять на семьи, где дети предположительно подвергаются насилию со стороны родителей, это вскоре сказывается на налоговых ассигнованиях во всей школьной системе. Я пошла к директору и получила такой ответ: «Забудьте об этом, если не хотите выговора». Я спросила, будет ли выговор за такую провинность занесен в трудовую книжку. Мне было сказано: надо стараться, чтобы в трудовую книжку выговоры не попадали. Я поняла намек директора».
На вопрос, сохранилось ли до сих пор в деррийской системе просвещения столь наплевательское отношение к побоям, миссис Дюмон ответила: «А вы думаете, все изменилось? А последний случай с Дорси! И могу добавить, я бы сейчас не отвечала на ваши вопросы, если бы не ушла на пенсию в конце этого учебного года».
«После всего случившегося, — продолжала миссис Дюмон, — я всякий раз на вечерней молитве на коленях молю Бога о том, чтобы Эдди Коркоран скрылся от своего изверга-отчима. Чтобы он, узнав из газеты или по телевизору, что Маклин арестован и сидит в камере, вернулся домой».
В коротком телефонном интервью Моника Маклин решительно отвергла обвинения миссис Дюмон: «Рич никогда не бил Дорси, и Эдди он тоже не бил, — заявила она. — Я готова даже подтвердить это Всевышнему, когда предстану перед ним в Судный день».

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 28 июня 1958 года (стр. 2):

«ПАПА ПОБИЛ МЕНЯ ЗА ТО, ЧТО Я ПЛОХО СЕБЯ ВЕЛ», — СКАЗАЛ МАЛЫШ УЧИТЕЛЬНИЦЕ ДЕТСКОГО САДА.

Учительница городского детского сада, отказавшаяся назвать свою фамилию, сообщила вчера корреспонденту «Ньюс», что примерно за неделю до своей смерти, наступившей якобы от несчастного случая, Дорси Коркоран приходил на занятия с поврежденной правой рукой: все пальцы, кроме мизинца, были вывихнуты.
«У него так сильно болела рука, что он, бедняжка, не мог даже раскрасить плакат, — сказала учительница. — Пальцы распухли, как сосиски. Я спросила у Дорси, что случилось, и он сказал, что его отчим Ричард П. Маклин выворачивал ему пальцы в наказание за то, что Дорси прошел по полу, который мама только что вымыла и натерла воском. «Папе пришлось меня наказать, потому что я плохо себя вел», — объяснил малыш. Глядя на его вывихнутые пальцы, я чуть не заплакала. Он хотел разрисовать свой плакат, как и другие ученики. Я дала ему детского аспирина и разрешила докрасить плакат во время чтения сказки. Дорси очень любил раскрашивать плакаты — ему это больше всего нравилось. Хорошо, что я смогла в тот день доставить ему радость.
Когда он умер, мне и в голову не пришло, что это не несчастный случай, а убийство. Я даже подумала: он оттого упал с лестницы, что не мог как следует ухватиться за перекладину больной рукой. Никогда бы не могла поверить, что взрослый человек может так обойтись с ребенком. Теперь, конечно, я знаю, что ошибалась, но лучше бы я этого не знала».
Между тем старший брат погибшего мальчика, десятилетний Эдвард, по-прежнему в розыске. Ричард Маклин, заключенный в городскую тюрьму, продолжает отрицать свою причастность к убийству Дорси и исчезновению Эдварда.

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 30 июня 1958 года (стр. 5):

МАКЛИН ДОПРАШИВАЕТСЯ ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВАХ ГРОУГАН И КЛЕМЕНТСА

Как стало известно из компетентных источников, Маклин, обвиняемый в убийстве Гроуган и Клементса, предъявил следствию неопровержимое алиби.

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 6 июля 1958 года (стр. 1):

«МАКЛИНУ ПРЕДЪЯВЛЕНО ОБВИНЕНИЕ В УБИЙСТВЕ ПРИЕМНОГО СЫНА», — ЗАЯВЛЯЕТ БОРТОН.

Эдвард Коркоран до сих пор не найден.

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 24 июля 1958 года (стр. 1):

«Я УБИЛ ПРИЕМНОГО СЫНА МОЛОТКОМ», — В СЛЕЗАХ СОЗНАЛСЯ МАКЛИН.

В окружном суде разыгрались драматические события. Обвиняемый Ричард Маклин, не выдержав перекрестного допроса, устроенного ему прокурором Брэдли Уитсоном, рыдая, сознался, что забил до смерти своего четырехлетнего пасынка безоткатным молотком, который затем зарыл в огороде. После чего отвез мальчика в травматологическое отделение деррийской больницы.
Предварительно Маклин признал, что периодически избивал обоих пасынков, наказывая их за различные провинности. «Бил, чтобы неповадно было», — заявил он. Новое признание обвиняемого повергло судей и публику в состояние шока.
«Не знаю, что вдруг на меня нашло. Я схватил со скамейки молоток и стал наносить удары. Я не хотел убивать Дорси. Господь свидетель, я никогда не хотел его убивать».
«Он произнес что-нибудь, прежде чем потерял сознание?» — спросил Уитсон.
«Он сказал: «Не надо, папочка. Прости меня. Я люблю тебя», — ответил Маклин.
«И вы остановились?»
«Не сразу», — признался Маклин и разрыдался таким истерическим плачем, что председатель суда Эрхард Маултон вынужден был объявить перерыв.

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 18 сентября 1958 года (стр. 16):

ГДЕ ЭДВАРД КОРКОРАН?

Маклин, приговоренный к тюремному заключению сроком до десяти лет и отбывающий наказание в тюрьме Шоушенк, продолжает утверждать, что понятия не имеет, где находится его старший пасынок Эдвард. Его жена, подавшая на развод, считает, что Ричард Маклин лжет.
Так ли это?
«Я так не считаю, — заявил его преподобие Эшли О’Брайен, исповедующий заключенных католиков в тюрьме Шоушенк. — С первых дней своего пребывания в Шоушенке Маклин решил обратиться к католической вере. Он искренне раскаивается в содеянном, — утверждает отец О’Брайен. — Я спросил его, почему он захотел принять католичество, и Маклин мне ответил: «Я слышал, что если искренне раскаешься, то тебе простится. А мне надо много каяться, а то после смерти я попаду в ад».
«Он понимает, что он сделал с младшим своим пасынком, — размышляет отец О’Брайен. — Но он не помнит, чтобы он совершил нечто подобное по отношению к Эдварду. Он уверяет, что руки его не запятнаны кровью Эдварда».
Виновен или нет Маклин в исчезновении своего пасынка — этот вопрос по-прежнему будоражит жителей Дерри. Но нельзя не признать, что на следствии Маклин убедительно опроверг обвинения в убийстве других детей. Ему удалось представить железное алиби в отношении трех убитых, семеро других детей пали от руки убийцы в то время, когда Маклин уже сидел за решеткой, т. е. в июне, июле и августе.
Все десять убийств по-прежнему не раскрыты.
На прошлой неделе Маклин в эксклюзивном интервью «Ньюс» вновь утверждал, что ничего не знает о местонахождении Эдварда Коркорана.
«Я бил их обоих, — признался он в своем покаянном монологе, заливаясь слезами. — Я любил их, но бил. Не знаю, почему бил, почему Моника мне это позволяла. Почему, когда я убил Дорси, она это утаила от всех? Мне кажется, я мог бы убить и Эдди, подвернись он мне под горячую руку, но клянусь перед Богом, перед всеми святыми, что я не убивал его. Я понимаю, что меня подозревают, но я действительно не убивал его. Думаю, он просто убежал из дома. Если это так, могу сказать только одно: слава Богу, что он убежал».
На вопрос, не замечает ли он за собой провалов памяти, ведь могло так случиться, что он убил Эдварда, а потом забыл об этом, Маклин ответил:
«Нет у меня никаких провалов памяти. Я отлично помню, что совершил. Я решил посвятить свою жизнь Господу и проведу остаток дней в покорности и смирении, я постараюсь искупить свои грехи».

Из деррийской газеты «Ньюс»  от 27 января 1960 года (стр. 1):

«ОБНАРУЖЕН ТРУП, НО ЭТО НЕ ТЕЛО КОРКОРАНА», — УВЕРЯЕТ БОРТОН.

Сегодня утром начальник полиции Ричард Бортон сообщил репортерам, что обнаружен разложившийся труп мальчика в возрасте Эдварда Коркорана, пропавшего без вести в Дерри в июне 1958 года, однако очевидно, это не Эдвард. Труп был найден в карьере близ города Эйнсворда, штат Массачусетс. Он был засыпан гравием. Поначалу у полиции возникли подозрения, что это труп Эдварда, ставшего жертвой убийцы-маньяка после того, как мальчик убежал из дома. Эдвард проживал на Чартер-стрит, где скончался от побоев его младший брат.
Тщательная экспертиза показала, что это труп другого мальчика. Личность его пока не установлена.

Из портлендской газеты «Пресс-Геральд»  от 19 июля 1967 года:

САМОУБИЙСТВО МАКЛИНА В ФАЛМАУТЕ

Вчера вечером Ричард П. Маклин, десять лет назад осужденный за убийство своего четырехлетнего пасынка, был найден мертвым в своей небольшой квартире на третьем этаже. Маклин, освобожденный из заключения под подписку, проживал и работал в Фалмауте. После досрочного освобождения из тюрьмы Шоушенк в 1964 году он вел тихую уединенную жизнь. Самоубийство его не вызывает сомнений.
«Предсмертная записка Маклина свидетельствует о необычайно расстроенном состоянии рассудка самоубийцы», — заявил помощник начальника фалмаутской полиции Брэнтон К. Рош. Он отказался предать огласке ее содержание, но, как сообщили в департаменте полиции, записка состояла всего из двух предложений: «Ночью видел Эдди. Он мертв».
Имя Эдди вполне может относиться к старшему брату мальчика, за убийство которого Маклин был осужден в 1958 году. Именно исчезновение Эдварда Коркорана в конечном счете навело на мысль, что смерть младшего его брата наступила в результате побоев. Об Эдварде вот уже девять лет нет никаких известий. На коротком судебном заседании мать пропавшего мальчика объявила своего сына умершим, чтобы воспользоваться его сбережениями в банке. На счету ее сына оказалось шестнадцать долларов.

3

Эдди Коркоран был действительно мертв.
Он погиб в ночь на 19 июня, и его отчим не был причастен к его смерти. Он погиб, когда Бен Хэнском сидел дома и смотрел с матерью телевизор; когда мать Эдди Каспбрака ощупывала лоб сыну в поисках ее любимой болезни «фантомной лихорадки»; когда отчим Беверли Марш, в пылу чувств удивительно напоминавший отчима Эдди и Дорси, дав девочке пинок под зад, сказал: «Валяй отсюда, вытри тарелки, как тебе велела мать»; когда Майкл Хэнлон выпалывал сорняки на своем крохотном огороде неподалеку от фермы безумного отца Генри Бауэрса и в это время из старого автомобиля на него кричали большие ребята (один из которых через несколько лет станет отцом законченного человеконенавистника Джона Гартона по кличке «Паук»); когда Ричи Тоузнер тайком разглядывал фотографии полуголых девиц из журнала «Джейн», найденного в ящике комода среди отцовских носков и маек, и чувствовал, как у него встает член; когда Билл Денбро, не веря своим глазам, в ужасе швырял альбом фотографий умершего брата.
Хотя впоследствии никто из них не вспомнит, что они делали в то мгновение, когда умер Эдди, но каждый из них невольно поднял голову, как будто услыхал отдаленный крик.
Газета «Ньюс» не ошиблась в одном: оценки в табеле у Эдди Коркорана оказались и впрямь неудовлетворительными, вот почему он боялся идти домой и предстать перед отчимом. К тому же отчим и мать последнее время не ладили, и дело часто доходило до скандалов. Это пугало Эдди еще больше. Когда они распалялись от злобы, мать выкрикивала какие-то бессвязные обвинения. Поначалу отчим ворчал, глухо огрызался, кричал: «Помолчи!», — а затем принимался реветь, как кабан, в рыло которого вонзились колючки дикобраза. Эдди, правда, никогда не видел, чтобы старик давал волю кулакам и бил мать. Ему казалось, что он просто бы не посмел. Раньше он приберегал силы, чтобы выместить злобу на Эдди и Дорси, но теперь, когда Дорси не стало, Эдди получал тумаки и за брата.
Эти скандалы происходили в семье циклично. Чаще всего в конце месяца, когда приходили счета. Пару раз, когда крики становились нестерпимы, сосед обращался к полицейскому, и тот призывал супругов немедленно прекратить безобразие — и скандал на этом заканчивался. Мать срывалась, кричала на полицейского, и он уводил ее в участок, но отчим помалкивал, не смея противоречить.
«Он, видно, боится полицейских», — подумал Эдди.
В период семейных скандалов Эдди старался не высовываться, ходил тише воды, ниже травы. Так, во всяком случае, спокойней. Достаточно вспомнить, что случилось с Дорси. Эдди не знал подлинных обстоятельств смерти Дорси и не хотел знать, но у него было на сей счет свое мнение. Он считал, что Дорси оказался не там, где ему следовало бы быть, причем в самое неподходящее время: у гаража, да еще в последний день месяца. Родители объяснили Эдди, что Дорси упал с лестницы. «Я ему и прежде говорил: не лазь на лестницу. Сто раз повторял», — говорил отчим, но мать избегала смотреть Эдди в лицо, лишь раз взгляды их встретились, и он заметил испуганный блеск в глазах матери и почуял недоброе. Старик, молча, потупившись и насупив брови, сидел за кухонным столом, на котором стояла большая кружка с пивом «Рэйнгоулд».
Эдди старался не попадаться отчиму под горячую руку. Тот, как правило, хоть и ревел не своим голосом, но всегда по делу. Но когда замолкал, тут-то и надо было быть настороже.
Два месяца назад, когда Эдди стал щелкать переключателем телевизора, смотря что на других каналах, отчим схватил кухонный стул с полыми алюминиевыми ножками, размахнулся и швырнул его в Эдди. Стул угодил мальчику в зад и сбил Эдди с ног. Ушибленное место до сих пор болело, но Эдди знал, что он еще хорошо отделался: ведь стул мог угодить ему в голову.
Как-то вечером, когда они сидели на кухне, отчим вдруг ни с того ни с сего схватил отварную картошку, подошел и вмял ее в волосы Эдди. Однажды, в конце сентября, вернувшись из школы, Эдди по забывчивости хлопнул кухонной дверью, когда отчим дремал в спальне на софе. Маклин вышел в широких боксерских трусах, с взлохмаченными волосами, с седой щетиной, отросшей за две недели; от него разило пивом после двухнедельного запоя. «Так, Эдди, — сказал он. — Придется тебя поучить уму-разуму». В лексиконе Ричи Маклина выражение «уму-разуму» было эвфемизмом грубого «вздуть». И он немедля перешел к делу. Отчим швырнул его в коридор, и Эдди потерял сознание. Незадолго до этого мать прикрепила низко от пола вешалку для Эдди и Дорси, и, падая, Эдди больно ударился спиной о стальные крюки, после чего свет в его глазах померк. Когда спустя десять минут он пришел в себя, то услышал, как мать кричит на отчима: она собиралась отвезти Эдди в больницу, и отчим никак не мог ее остановить.
«После того, что случилось с Дорси? — наконец произнес он. — Ты, что, хочешь в тюрьму загреметь?»
И о больнице больше уже не говорили. Мать помогла Эдди добраться до его спальни, уложила на кровать, и он лежал, дрожа и стуча зубами, со лба его крупными каплями стекал пот. В последующие трое суток он лишь однажды выбрался из своей комнаты, когда родителей не было дома. С глухими стонами он кое-как проковылял на кухню, достал из-под раковины початую бутылку виски. Эдди потянул губами спиртное и сделал несколько маленьких глотков — боль притупилась, а на пятый день прошла, хотя он еще две недели мочился кровью.
И молоток из гаража пропал.
Что бы это значило?
Обычный молоток лежал на месте, пропал другой — безоткатный фирмы «Скотти». Им пользовался только отчим; Эдди и Дорси запрещалось его брать. «Если кто-нибудь из вас тронет эту штуковину, — предупредил отчим в день, когда он купил безоткатный молоток, — я вам все кишки выпущу». Дорси робко спросил: наверное, этот молоток дорогой? Отчим гаркнул, чтобы он не выступал и помалкивал. Он добавил, что в инструменте шарикоподшипники и, как бы сильно ни стучали этим молотком, он не отскакивает.
А тут на тебе — исчез молоток.
Учился Эдди далеко не блестяще, но не потому, что ему туго давалось учение — просто он пропустил много занятий после того, как мать второй раз вышла замуж. Эдди догадывался, куда делся молоток «Скотти». Возможно, отчим ударил им Дорси, а затем зарыл орудие преступления в огороде или, может, бросил в воды Канала. Такие вещи частенько происходили в комиксах ужасов, которые читал Эдди, эти комиксы лежали у него на верхней полке в чулане.
Эдди подошел к Каналу, переливавшемуся маслянистой рябью. По темной шелковистой его поверхности скользнул лунный луч. Эдди сел на парапет и стал болтать ногами, обутыми в кеды. Последние полгода стояла засуха, Канал обмелел: между поверхностью воды и изношенными кедами было футов девять. Но если внимательно приглядеться к стенкам, то можно заметить, до какого уровня в разное время поднималась вода. По бетону тянулась широкая грязная полоса. Бурый цвет незаметно переходил в желтый, а прямо под кедами Эдди — в белый, по белой полосе он и стучал резиновыми подошвами.
Из бетонной арки, облицованной внутри камнем, неторопливо, безмолвно бежала вода. Она протекала мимо Эдди и исчезала под деревянным пешеходным мостом, соединявшим Бэсси-парк и набережную, где стояла деррийская средняя школа. Настил моста и даже навес были испещрены всевозможными инициалами, телефонными номерами и декларациями: признаниями в любви, откровениями того или иного автора насчет того, что он хотел бы у кого-нибудь «пососать», а кого-то «поставить раком», угрозами в адрес тех, кто хотел у кого-то «пососать», а кого-то «поставить раком». Были тут и угрозы снять с кого-то скальп и посадить кого-то в кипящую смолу и, наконец, сверхоригинальные декларации, не поддающиеся толкованию. Один из таких призывов особенно озадачил Эдди еще прошлой весной. Воззвание гласило: «Спасите евреев в России. Собирайте ценные подарки!» 
Что бы, интересно, это значило? Да и значило ли вообще что-нибудь? Сегодня вечером Эдди не пошел на Мост Поцелуев; не решился перейти на другой берег к средней школе. Может быть, лучше заночевать в Бэсси-парке на ворохе листьев, покрывавших эстраду, но пока хорошо бы посидеть здесь. Эдди нравился этот парк, он часто приходил сюда, когда ему надо было что-то обдумать. Иногда среди деревьев маячили какие-то темные личности, но Эдди не обращал на них внимания, и они, в свою очередь, тоже не обращали на него внимания. На игровой площадке в школе Эдди не раз слышал зловещие рассказы про каких-то геев — педерастов, которые слоняются по Бэсси-парку после захода солнца, но он выслушивал эти рассказы спокойно; у него никогда не возникало вопросов, к нему, во всяком случае, эти темные личности никогда не приставали. В парке было тихо, спокойно, и Эдди казалось, что лучшее место на набережной — это то, где он сейчас сидит. Особенно хорошо было в парке в середине лета, когда уровень воды опускался до такой отметки, что среди камней на дне Канала слышалось журчание, поток распадался на несколько разрозненных ручейков, петлявших среди камней и хлама. Хорошо было здесь и в конце марта — в начале апреля, сразу же после ледохода. В ту пору Эдди подолгу — час, а иногда и больше — стоял у парапета (сидеть на камне было очень холодно), подняв воротник своей штормовки парки, засунув руки в карманы; он даже не чувствовал, что весь дрожит и трясется. Через неделю-другую, когда лед сходил, Канал привлекал его своей страшной, неодолимой силой. Эдди зачарованно глядел, как из-под арки вырываются белые пенящиеся волны, как с ревом проносится мимо вода, увлекая за собой какие-то ветки, палки и всевозможный мусор. Не раз Эдди представлял в воображении такую картину: он с отчимом прогуливается вдоль Канала и, улучив мгновение, толкает негодяя за парапет. Маклин с криком плюхается в воду, барахтается, а он, Эдди, стоит у бетонного парапета и смотрит, как отчима уносят ревущие волны. Черный поплавок среди бурлящего, пенящегося водоворота. Эдди, сложив рупором руки, кричит вдогонку отчиму: «Это тебе за Дорси, падло. Доберешься до ада, скажи дьяволу последние слова, которые ты от меня слышал. Не приставай к слабым». 
Конечно, этого никогда не случится, но от такой фантазии действительно дух захватывает. Особенно когда сидишь у Канала и…
Ступню Эдди схватила чья-то рука.
Эдди смотрел поверх воды на школу и улыбался сонной, довольно красивой улыбкой, воображая, как отчима уносит бурлящий поток — уносит в небытие. Вкрадчивые, но сильные пальцы, схватившие его ступню, повергли его в состояние шока, и он едва не потерял равновесие и не полетел в Канал вверх тормашками.
«Это, наверно, геи, о которых часто говорят большие ребята»,  — подумал Эдди и посмотрел вниз. И тут у него отвисла челюсть. Непроизвольно по ногам потекла горячая струйка мочи, отчего в лунном свете джинсы из синих превратились в черные. Это был вовсе не гей.
Это был Дорси.
Дорси в похоронной одежде: в ярко-голубой фланелевой спортивной куртке и серых брюках, только теперь куртка превратилась в грязные лохмотья, рубашка тоже была вся замызгана, а мокрые брюки так плотно облегали ноги, тонкие, как ручки кресла. Голова Дорси была какой-то жуткой, неестественной формы: как будто затылок провалился, а лоб, наоборот, выпучился.
Дорси ухмыльнулся.
— Э-эдди-и-и,  — прохрипел мертвый брат, точь-в-точь как в комиксах, когда из могил вылезают мертвецы. Рот у Дорси еще больше осклабился. Показались желтые зубы, а в темной дыре рта что-то шевелилось, кишело.
— Э-дди-и-и, я пришел тебя повидать. Э-эдди-и-и. 
Эдди попытался крикнуть. Оторопь волнами накатила на него, появилось странное ощущение, будто он не то парит, не то плывет по воздуху. Но это был не сон — все это происходило наяву. Рука, схватившая кед, была бела, как брюхо форели. Ноги брата каким-то немыслимым образом цеплялись за бетонную стену Канала. Одна из ступней Дорси была откушена.
— Давай спускайся, Э-эдди-и-и. 
Эдди так и не смог закричать, в легких не хватило воздуха. Он только издал слабый протяжный стон. На большее он не был способен. Ну что же, так и быть, через секунду-другую сознание померкнет, и будет уже не страшно. Рука у Дорси была небольшая — не рука, а так, ручка, зато хватка была железная. Эдди почувствовал, что соскальзывает задом к краю парапета.
По-прежнему протяжно постанывая, Эдди схватился руками за парапет, отшатнулся и перекинул тело назад. Он услышал за парапетом злобное шипение, в голове промелькнуло: «Это не Дорси. Не знаю, кто это, но это явно не Дорси».  Затем его буквально захлестнуло адреналином, и Эдди поспешно отполз от парапета и, пригнувшись, побежал, дыхание вырывалось с пронзительным свистом.
Послышались шлепки чего-то влажного: парапет охватили белые руки. С их мертвенно-бледной кожи слетели капли воды, но летели они не вниз, а вверх. Наконец показалось и лицо Дорси. В провалившихся глазах тускло мерцали красные искры. Мокрые волосы облепили череп. По щекам размазались полосы грязи, словно краска у индейцев.
Наконец комок в груди Эдди разошелся. Эдди набрал в легкие воздух и закричал. Затем поднялся на ноги и побежал что есть духу. На ходу то и дело оглядывался, где Дорси, и в результате налетел с разбегу на вяз.
Было такое ощущение, словно кто-то, скажем, отчим, оторвал ему динамитом левое плечо. Из глаз посыпались искры, поплыли круги. Эдди рухнул на землю у подножия вяза, как будто его оглушили обухом топора: из левого виска потекла струйка крови. Наверное, минуты полторы он находился в полуобморочном состоянии. Затем попытался встать. Попробовал поднять левую руку и тяжело застонал. Рука точно отнялась — онемела, как будто уже не принадлежала ему. Эдди поднял правую руку и лихорадочно потер ладонью ушибленный висок.
Тут он вспомнил, почему он налетел на вяз. Эдди обернулся.
В лунном свете виднелась кромка Канала, белая точно кость и прямая как натянутая струна. Никаких следов того существа, поднявшегося по отвесной стене канала. Эдди продолжал испуганно поворачиваться на ходу во все стороны. В Бэсси-парке было тихо, все казалось застывшим, как на черно-белой фотографии. Плакучие ивы свесили свои грязные сумрачные ветви. Под их сенью могло притаиться любое чудовище.
Эдди зашагал быстрее, озираясь по сторонам. Плечо с растянутыми связками отзывалось резкой болью в такт ударам сердца.
— Эдди-и-и,  — стонал ветер в кронах деревьев. — Ты что, не хочешь меня видеть? Эдди-и-и!  — Он почувствовал, как дряблые пальцы трупа ласкают сбоку ему шею. Эдди резко обернулся, вскинул руки. Ноги запутались, и он снова упал. Посмотрел кругом — это всего лишь ветер качает ветви ив. Эдди снова поднялся на ноги. Он хотел было побежать, но снова, точно динамитом, разорвало плечо, и мальчику пришлось остановиться. Он смутно сознавал, что надо взять себя в руки; он назвал себя маменькиным сынком: испугался какого-то отражения, а может, он, сам того не ведая, заснул и ему приснился страшный сон. Впрочем, нет, видно, не сон. Сердце так часто билось, что, казалось, вот-вот разорвется от ужаса. Бежать он не мог; единственное, что ему удалось, когда он выбрался из ив, так это бег трусцой, хотя он сильно прихрамывал.
Эдди неотрывно смотрел на отдаленный свет фонаря у главного входа в парк. Он двинулся в ту сторону, все убыстряя шаг.
«Вот выйду на свет, и все будет хорошо, все будет нормально,  — думал он. — Выйду на яркий свет, и все будет в порядке. Как огурцы на грядке… Ой, что это?» 
Кто-то шел за ним следом.
Эдди слышал, как какое-то существо продирается сквозь заросли ив. Если он обернется, он увидит его. Существо настигало. Эдди слышал его шаги — шаркающий, хлюпающий звук. Нет, он не обернется, он будет смотреть прямо, на фонарь. Фонарь — это не выдумки. Он доберется до фонаря, он уже почти у цели, почти…
Но Эдди все-таки обернулся, и принудил его к этому запах. Всепроникающий тухлый запах, как будто исходящий от гнилой рыбы, полуразложившейся от жары. Запах гниющего океана.
За ним по пятам шел не Дорси, а некое существо из «Черной лагуны». У него был длинный морщинистый, в складках, нос. По щекам из черных разрезов, похожих на вертикальные рты, стекала зеленая жидкость. Глаза были белые и точно из студня. На перепончатых пальцах виднелись когти, острые точно бритвы. Дыхание было глубокое и какое-то булькающее, такой звук издает водолаз, когда у него неисправен акваланг. Заметив на себе взгляд Эдди, существо ощерило рот в пустой, ничего не выражающей улыбке.
Оно зашаркало по пятам за Эдди, и тот понял, к чему идет дело. Это существо хочет затащить его обратно к Каналу, а может, перенести во влажную черноту канализационной трубы. И съесть его там.
Эдди пустился бежать что было сил. До освещенных ворот было уже близко. Он увидел, как у фонаря вьется рой ночных бабочек. Впереди проехал грузовик, водитель гнал в гору, не обращая ни на что внимания. В страхе и отчаянии у Эдди мелькнула мысль, что шофер, вероятно, пьет кофе из бумажного стаканчика и слушает по радио песенку Бадди Холли — что называется, в ус не дует, что творится рядом. Ему и невдомек, что в каких-то двухстах ярдах от него бежит мальчик, которого секунд через двадцать настигнет смерть.
Его обдало вонью. Этот запах обволакивал.
Но Эдди не добежал — запнулся о скамейку. Какие-то ребята, видно, еще вечером сбили эту скамейку: торопились поспеть домой до начала комендантского часа. Скамейка торчала из травы на два-три дюйма; покрашенная в зеленый цвет, она была почти невидимой в сумрачном парке. Эдди ударился о нее голенью, и его пронзила боль. Ноги подкосились, и он упал.
Эдди обернулся и увидел, что к нему несется преследователь — существо с белыми, как облупленное яйцо, глазами, в чешуе цвета морских водорослей. На одутловатой шее ходили ходуном жабры. Отверстые щеки открывались и закрывались.
— А-а!  — прохрипел Эдди. Единственный звук, который он был способен издать. — А-а-а! А-а! 
И, высунув язык, пополз прочь, цепляясь руками за травянистые кочки.
Через секунду ороговелые руки вцепились ему в горло, от них разило тухлой рыбой. Хриплые крики Эдди смолкли. Монстр повернул его лицом к себе, высунувшиеся из пальцев когти оставили на шее мальчика четкие кровавые линии. Эдди оторопело смотрел в белесые глаза с тусклыми огоньками в зрачках. Он ощутил перепонки между пальцами, которые сдавили ему горло, точно жгутом. Обезумевший от ужаса взгляд Эдди заметил плавник, похожий на петушиный гребень, на широкой скошенной голове. Руки еще сильнее сдавили ему горло, Эдди стал задыхаться и заметил только, как белесый фонарь у входа подернулся зеленоватой дымкой, его заслонил полупрозрачный плавник на голове.
— Не может быть, не может быть, — прохрипел Эдди, но уже заволакивала мгла, и в сознании Эдди смутно мелькнуло: может, чудовище — это не сон. Оно и впрямь душит.
И все же до последнего момента рассудок сопротивлялся. Но вот когти вонзились в мягкую ребячью шею, из сонной артерии хлынула кровь, и стало совсем небольно. Кровь брызнула на чешую рептилии. Руки Эдди шарили по спине чудовища, точно ища застежку «молнии». Они упали только тогда, когда рептилия с довольным урчанием отгрызла ему голову.
И когда образ этого существа начал стираться в сознании Эдди, он принял какую-то иную форму.

4

В первый день летних каникул Майкл Хэнлон проснулся на рассвете; ему снились кошмары. Заря едва занималась, земля была окутана плотным туманом. Он разойдется часов в восемь, и только тогда проглянет летнее солнце.
Но до восьми еще далеко. Пока за окном серым-серо, лишь кое-где неяркие отсветы: кажется, что по ковру крадется кошка.
Майк, в тенниске, вельветовых брюках и кедах, спустился на кухню, съел тарелку оладьев (ему не нравились оладьи, но родители в награду за его терпение обещали ему подарок), сел на велосипед и поехал в центр, стараясь держаться тротуаров: туман неузнаваемо преобразил город, обыкновенные пожарные гидранты и дорожные знаки стали таинственными — страшными и немного зловещими. Слышно было, как проезжали машины, но в тумане их было не видно, и к тому же акустика, как нередко случается в тумане, была такова, что невозможно было разобрать, близко или далеко машины, пока они не выныривали из тумана прозрачными нимбами фар.
Майк повернул направо, на Джексон-стрит, в объезд, и через Пламер-лейн выехал на Мейн-стрит. Во время этого непродолжительного обходного маневра он миновал короткий переулок, где впоследствии в зрелые годы ему суждено будет жить. Майк не смотрел на этот дом — небольшое двухэтажное здание с гаражом и небольшим газоном. Оно ничем бы не привлекло юного Майка-велосипедиста, а между тем со временем большую часть своей жизни он будет его единственным владельцем и хозяином.
На Мейн-стрит он повернул направо и взял курс в сторону Бэсси-парка. Он ехал без цели, наслаждаясь тишиной раннего утра. Въехав в главные ворота, Майк спешился, поставил велосипед на тормоз и направился к Каналу. По-прежнему он не преследовал никаких особенных целей — просто ему взбрело в голову, что кошмарный сон имеет некоторое отношение к его маршруту. Майк даже не помнил свой сон — помнил только, что кошмарные сновидения то и дело смешивались, а в пять утра он проснулся в холодном поту, объятый дрожью, и первое, что пришло на ум: надо позавтракать на скорую руку и поехать на велосипеде в центр.
Здесь, в Бэсси-парке, среди еще не рассеявшегося тумана, стоял какой-то неприятный запах: соленый и гнилостный запах моря. Майк и раньше улавливал этот запах. На рассвете, когда стоял туман, в Дерри пахло океаном, хотя до него было миль сорок. Но сегодня утром пахло особенно остро. Почти угрожающе.
Тут что-то привлекло внимание Майка. Он нагнулся и подобрал с земли дешевый перочинный нож с двумя лезвиями. На нем были процарапаны инициалы «Э. К.». Несколько секунд Майк задумчиво разглядывал нож, затем положил в карман: «Нашел — мое, что с возу упало, то пропало».
Майк посмотрел по сторонам. Рядом валялась перевернутая скамейка. Майк поставил ее как надо, вдел железные опоры в отверстия в земле, и скамейка водрузилась на свое место, на котором она простояла многие месяцы, а быть может, годы. Майк заметил, что трава за скамейкой примята… оттуда через парк шли две борозды. Примятая трава уже распрямлялась, но борозды были видны отчетливо. Они шли в сторону Канала.
Виднелась кровь.
«Птица помнит… птица помнит…  — промелькнуло в сознании Майка, но он отогнал эту мысль. — Эка невидаль, кровь. Собаки, видно, подрались. Одну, должно быть, здорово искусали».  Какой бы убедительной ни казалась эта мысль, она почему-то не убедила Майка. Ему снова пришла на ум птица, которую он видел на месте бывшего чугунолитейного завода Китченеров. Потом Стэн Урис пытался найти ее по орнитологическому атласу, но так и не нашел.
«Глупости. Надо отсюда убираться подобру-поздорову». 
Но Майк почему-то пошел по борозде. Вскоре у него возникла своя версия событий. Произошло убийство. В парке засиделся допоздна какой-то паренек. Комендантский час уже кончился. Тут его и настиг маньяк-убийца. А что он делает с трупом? Ясное дело, тащит его к Каналу и бросает в воду. Как у Альфреда Хичкока.
Борозды на траве, вероятно, остались от ботинок или спортивных туфель.
Майк содрогнулся при этой догадке и неуверенно посмотрел по сторонам. История, похоже, обрастает реальными подробностями.
«А что, если убийца не человек, а монстр! Как в фильмах или романах ужасов? Или… 
(кошмар минувшей ночи) 
какая-нибудь нежить.» 
Майку это все очень не нравилось. Глупость какая-то! Он попытался выкинуть из головы этот вздор, но не вышло. Ну и что теперь? Пусть себе думается что угодно. Глупо все получилось. Утром поехал в центр, и на тебе! Отец сказал, столько работы по хозяйству. Надо бы вернуться и приниматься за дело, а то в полдень в самую жару придется закидывать сено на сеновал. Да, надо возвращаться. Так он сейчас и сделает.
«Так я и сделаю,  — сказал он себе. — Обязательно так и сделаю». 
Но вместо того, чтобы вернуться к воротам, сесть на велосипед, поехать домой и приняться за дело, Майк почему-то пошел дальше по следу. Все чаще попадались пятна запекшейся крови. Небольшие, впрочем. И по размерам не больше, чем у скамейки, которую он поправил.
Послышалось тихое журчание Канала. Немного погодя из тумана выступил край бетонного парапета.
Тут снова в траве показалось нечто. «О Боже, сегодня, как видно, день находок»,  — мелькнула у Майка сомнительно благодушная мысль.
Где-то в тумане прокричала чайка. Майк вздрогнул: он снова подумал о птице, которую он видел на руинах чугунолитейного завода ровно год назад.
«Что бы там ни лежало в траве, не хочу даже смотреть»,  — сказал он себе искренне, однако почему-то нагнулся, опершись руками о колени, и стал смотреть.
Оказалось, клочок материи с каплей крови.
Снова крикнула чайка. Майк оторопело уставился на закапанный кровью клочок материи и тут вспомнил, что случилось с ним прошлой весной.

5

Каждый год, начиная с апреля по май включительно, ферма Хэнлонов пробуждалась от зимней спячки.
Обыкновенно Майк узнавал о приходе весны не по первым цветкам крокуса под окнами кухни, не по лягушкам, которых ребята приносили весной в школу, и даже не по открытию бейсбольного сезона, когда первую игру проводили сенаторы из Вашингтона, уходившие с поля все в синяках от ушибов. Нет, он узнавал о приходе весны, когда отец кричал, чтобы Майк помог выкатить из сарая обшарпанный самодельный грузовик. Передняя его часть была от «форда» старой модели, а задняя — от старого грузовика-пикапа, при этом задний откидной борт был сделан из двери курятника. Если зима была теплой, они с отцом заводили грузовик с ходу, толкая его сзади. Кабина была без дверцы и без ветрового стекла. Сиденье смастерили из старого дивана, который Уилл Хэнлон притащил со свалки.
Они, бывало, становились по разные стороны бампера и выталкивали грузовик на дорогу. Если он шел хорошо, Уилл вскакивал в кабину, рукой включал зажигание, ногою — сцепление, дергая рычаг со стеклянным набалдашником от кухонной двери, ставил первую скорость, а затем орал во все горло: «Подтолкни-ка еще!» Он отжимал сцепление — и старенький фордовский двигатель принимался кашлять, пыхтеть, тарахтеть, давать сбои, порой набирал скорость, поначалу рывками, а потом работал ровно.
Мотор ревел как зверь, Уилл катил в сторону фермы Рулинов, поворачивал в объезд по их дороге (если бы Уилл поехал через ферму Бутча, полоумного отца Генри Бауэрса, тот, вероятно, пальнул бы в него из обреза). Возвращался он так же, с ревущим мотором без глушителя. Завидя грузовик, Майк, бывало, кричал, прыгал от радости, а мама стояла на пороге, вытирала руки кухонным полотенцем и изображала на лице отвращение, хотя на самом деле была очень рада.
Но чаще грузовик не заводился с ходу, и Майку приходилось ждать, пока отец сходит в сарай; спустя какое-то время, бормоча что-то про себя, Уилл появлялся, держа в руках заводную ручку. Майк был почти уверен, что отец бормочет ругательства, и в эти минуты он побаивался отца. Вскоре во время одного из бесконечных посещений больницы, куда Уилла положили в бессознательном состоянии, Майк узнал, что бормотание отца объяснялось страхом: он опасался заводной ручки. Однажды он не удержал ее и она, бешено раскручиваясь, вылетела и разорвала ему край рта.
— Отойди-ка, Майк, — говорил он, бывало, вставляя ручку в гнездо внизу радиатора. И когда допотопный «форд» наконец заводился, отец всякий раз говорил, что в следующем году продаст эту рухлядь и купит «шевроле», но так и не продал. Автомобильный гибрид по-прежнему занимал свое привычное место в сарае, весь облепленный сорняками.
Когда же он был на ходу, Майк сидел в кабине рядом с отцом и вдыхал пряный запах масла и синих выхлопных газов. Свежий ветер, залетевший в оконное отверстие, где когда-то было ветровое стекло, бодрил и будоражил. «Весна пришла,  — думал тогда Майк. — Мы все пробуждаемся от спячки».  И в груди у него нарастал безмолвный крик ликования, от которого сотряслись бы стенки кабины. Он чувствовал любовь ко всем, особенно к отцу, а тот оборачивался к нему и кричал: «Держись, Майк! Все-таки раскрутили мы нашу малютку. Эх, прокатим сейчас с ветерком!»
И они мчались по шоссе. Задние колеса допотопного «форда» отплевывали черную грязь и серые ошметки глины, а Майк с отцом тряслись на диванном сиденье в открытой кабине и хохотали, как олигофрены. Уилл пускал грузовик по высокой полевой траве, которая затем шла на сено, и они катили в сторону южного (картофельного) поля или к западному, засеянному кукурузой и фасолью, или к восточному, где росли горох, тыквы и кабачки. Из травы, почти из-под колес, с испуганным писком выпархивали птицы. Однажды вылетела куропатка — великолепная птица цвета осенних дубовых листьев, и отрывистый звук хлопающих крыльев слышался даже сквозь стук мотора.
Эти поездки были для Майка как бы окном в природу, тогда-то он и узнавал, что на дворе весна.
Весенняя страда начиналась с уборки камней в поле. Каждый день в течение недели они убирали камни, которые могли бы повредить лезвие плуга во время вспашки. Иногда грузовик увязал в весенней грязи — и Уилл принимался что-то бормотать себе под нос. «Не иначе, он ругается», — думал Майк. Некоторые дурные слова он знал, другие — «у, блудливая», — напротив, его весьма озадачивали. Это слово встречалось в Библии. Насколько Майк понял, блудницей называли женщину родом из Вавилона. Он уже хотел было поинтересоваться у отца, но в этот момент машина увязла в грязи, и отец стал мрачнее тучи, поэтому Майк отложил свой вопрос до лучших времен. Дело кончилось тем, что в конце того года он поинтересовался у Ричи Тоузнера, кто такая блудница, и тот ответил, что отец ему объяснял так: «Блудницей называют женщину, которая вступает в сексуальные отношения с мужчинами и получает за это деньги». «А как понять — вступает в сексуальные отношения?» — недоумевал Майк, и Ричи, схватившись за голову, не говоря ни слова, ушел.
Как-то Майк поинтересовался у отца, почему всякий раз в апреле камней в поле не только не убывает, а даже прибывает, несмотря на то, что каждую весну их выбирают.
То был последний день уборочной страды. Они стояли у горы камней. С западного поля сюда, в овраг, где протекал ручей Кендускиг, вела наезженная грязная дорога, хотя язык не поворачивался назвать ее дорогой. Овраг за многие годы превратился в настоящую свалку камней, и все с поля Уилла. Уилл посмотрел сверху на залежи, образовавшиеся благодаря его одиночным стараниям, а также стараниям сына. Он знал, что где-то под этими камнями скрывались гнилушки пней, которые он выворотил еще до того, как начал обрабатывать свои поля. Он закурил сигарету и ответил сыну:
— Мне отец говорил: из всех созданий Бог больше всего любит камни, оводов, сорную траву и бедных людей. Вот почему он сотворил их так много.
— Но кажется, каждый год они возвращаются на прежнее место, эти камни, — заметил Майк.
— Похоже на то, — согласился Уилл. — Иначе как объяснить, что они опять появляются.
С другого берега Кендускига, темно-оранжевого от догорающего заката, послышался какой-то дикий крик. Затем наступила гробовая тишина, и Майк почувствовал, как руки у него покрылись гусиной кожей.
— Я люблю тебя, папа, — произнес он внезапно, и от избытка чувств на глаза его навернулись слезы.
— Я тоже тебя люблю, Майк, — ответил отец и крепко обнял его. Майк почувствовал, как щеки коснулась рубашка из грубой фланели.
— Ну что, не пора ли домой? Только-только успеем принять ванну, а там уже мама соберет нам ужин.
— Угу!
— То-то «угу», — сказал Уилл Хэнлон, и они оба рассмеялись. Они устали, но настроение было хорошее. Они отлично потрудились, но не перенапряглись: руки, загрубевшие, черные после камней, не болели.
«Весна пришла»,  — думал Майк, засыпая у себя в комнате, пока родители рядом в гостиной смотрели по телевизору «Молодоженов». «Слава Богу, весна. Слава Тебе, Господи!»  И, погружаясь в дремоту, Майк снова услышал истошный вопль, но он растворился в сновидениях. «Весна — пора хлопот, но время чудесное».
После того как с камнями было покончено, Уилл ставил свой грузовик в густую траву на задворках и выводил из сарая трактор. Боронили поля. Отец сидел за рулем, а Майк ехал сзади, держась за железное сиденье, либо шел вдоль колеи и подбирал камни, которые он раньше не выбрал, и отшвыривал их в сторону. Затем начиналась посевная, потом летние работы. Изо дня в день мотыжили землю. Мать набивала соломой и обряжала огородные пугала — Лэрри, Моу и Керли, а Майк с отцом прилаживали к их соломенным головам трещотки: консервные банки с оторванными верхом и дном. Банки подвешивались на натертую воском и канифолью веревку, и от дуновения ветра они издавали резкий звук — дребезг, карканье и вой. Птицы быстро сообразили, что чучела не представляют для них угрозы, но трещоток все-таки боялись.
Начиная с июля наряду с прополкой собирали урожай, сначала горох и редис, затем салат и помидоры, в августе — кукурузу и фасоль, а в конце сентября — тыквы и кабачки. Где-то в разгар уборочной страды собирали молодой картофель. Дни становились короче, ветер крепчал. Майк с отцом увозили с полей чучела, зимой они куда-то исчезали, видно к весне придется готовить новые.
Осенью Уилл приглашал соседей — Нормана Сэдлера с сыном (оба они были глухие), и Норман приезжал со своей картофелекопалкой.
В последующие три недели убирали картофель. Кроме того, Уилл нанимал трех-четырех старшеклассников и платил им по четвертаку за баррель. Допотопный «форд» медленно курсировал вдоль грядок на южном поле — оно было самым большим. В кузове стояли бочки с наклейками, на каждой из которых стояло имя сборщика. В конце рабочего дня Уилл доставал свой старенький сморщенный кошелек и расплачивался с каждым наличными. Получали свое и Майк с матерью, это были их личные деньги: Уилл никогда не допытывался, на что они их потратили. Когда Майку исполнилось пять лет, Уилл завел ему личный счет в банке, куда отчислял пять процентов дохода от фермы. В ту пору Майк уже отличал сорняки от ростков гороха. Каждый год в День Благодарения отец прибавлял ему по одному проценту: Уилл высчитывал долю Майка с прибыли и перечислял деньги в банк, но Майк никогда не видел этих денег. Они должны были пойти на оплату обучения в колледже, и их нельзя было трогать ни при каких обстоятельствах.
Наконец Норман Сэдлер увозил домой свою картофелекопалку, дни в ту пору стояли серые, холодные; оранжевые тыквы, положенные у сарая, покрывались инеем. Майк, бывало, стоял в палисаднике, засунув руки в карманы джинсов, и наблюдал, как отец заводит в сарай сначала трактор, а затем допотопный грузовик.
«Ну вот, готовимся к зимней спячке,  — думал он. — Весна прошла, лето пролетело. Уборка закончилась».  Да и осень была на исходе, это даже не осень, а какой-то огрызок осени: голые деревья, скованная морозом земля, корочка льда у берегов Кендускига. В полях вороны садились на плечи Лэрри, Моу и Керли и отдыхали на них в свое удовольствие. Чучела были безголосы и безобидны.
Нельзя сказать, чтобы Майка пугала мысль о быстротечности времени: в свои десять лет он был еще слишком мал, чтобы так думать о смерти. Будущее сулило множество удовольствий и развлечений: катание с ледяных горок в Мак-Кэррон-парке, каток, снежные баталии, снежные крепости. Было время подумать о том, как они с отцом отправятся в лес за рождественской елкой, время подумать о лыжах «Нордикс», которые отец, возможно, подарит ему на Рождество.
Зима — это хорошо… но посмотришь, как отец загоняет в сарай грузовик
(весна прошла, лето пролетело, уборка закончилась) 
и всякий раз становится грустно; так всякий раз он с грустью провожал стаи птиц, улетающих зимовать на юг; или порой от одного только света наклонных солнечных лучей у него вдруг непонятно отчего наворачивались на глаза слезы. «Снова готовимся к зимней спячке». 
Однако в жизни Майка была не только учеба и работа по хозяйству. Уилл Хэнлон не раз говорил жене, что мальчику нужно выкроить время для рыбалки, даже если у него будут другие планы. Когда Майк приходил из школы, он первым делом клал учебники на телевизор в гостиной, затем готовил что-нибудь поесть на скорую руку (он питал пристрастие к бутербродам с маслом из арахиса и луком — сочетание, которое маму повергало в трепет). Затем читал записки с инструкциями: прополоть такие-то грядки, собрать то-то и то-то, перенести корзины, подмести сарай и многое, многое другое. Но, по крайней мере, раз в неделю, а иногда и дважды отец не оставлял записки. В эти дни Майк ходил на рыбалку или занимался чем-нибудь еще.
Это были чудесные дни: не надо отправляться куда-то по делам, никакой спешки и суеты.
Иногда отец оставлял ему короткую записку: «Ничего по дому сегодня делать не надо». Или: «Поезжай в Оулд-Кейп, посмотри на трамвайные рельсы». И Майк отправлялся в Оулд-Кейп, где еще сохранились трамвайные пути. Он внимательно их разглядывал и с удивлением думал: как странно, что трамваи, похожие на поезда, разъезжали по середине улицы. Вечером Майк с отцом иногда обсуждали дневную экскурсию, и отец показывал фотографии Дерри, где действительно когда-то ходили трамваи. На вагонах расклеены плакаты с рекламой сигарет. А как-то раз отец отправил Майка в Мемориал-парк, где стояла водонапорная башня, посмотреть, как купаются птицы в птичьем бассейне. Однажды они с отцом ходили в городской суд поглядеть на адскую машину, которую шеф полиции Бортон обнаружил на чердаке почтенного учреждения. Это был «электрический стул», отлитый из стали, с ручными и ножными креплениями наподобие кандалов. Из спинки и сиденья стула торчали круглые набалдашники. Майку вспомнилась фотография из какой-то книги: фотография «электрического стула» в тюрьме Синг-Синг. Бортон разрешил Майку сесть на «электрический стул» и опробовать наручники.
После того как прошло первое зловещее ощущение непривычности, Майк вопросительно посмотрел на отца и шефа Бортона: ему было непонятно, почему для бомжей, ошивавшихся в городе, как выразился Бортон, полагалось в двадцатые — тридцатые годы столь суровое наказание. На шарообразных выступах стула сидеть было неудобно, а из-за пут металлических креплений невозможно было принять нужное положение, но…
— Мда, ты еще малец, — сказал Бортон и хохотнул. — Сколько ты весишь? Фунтов семьдесят — восемьдесят? Большинство бродяг, которых сажал в это кресло шериф Сэлли, весили в два раза больше. Посидят этак часок — приятного мало, часа два-три — уже хреново, а часиков пять-шесть — хоть волком вой. Через семь-восемь часов начнут визжать как недорезанные, а часиков через шестнадцать-семнадцать — льют слезы. А когда закончится их суточное пребывание в нашем городе, они готовы поклясться чем угодно, хоть самим Господом Богом, что ноги их больше не будет в Дерри. И насколько я знаю, редко кто из них испытывал судьбу во второй раз. Провести сутки на «электрическом стуле» — это тебе не фунт изюму.
Майку вдруг показалось, что стул словно обрастает выступами, они впивались в зад, в позвоночник, в поясницу, в шею. «Можно я слезу с этого стула?» — вежливо спрашивал он, и Бортона снова разбирал смех. Был момент, одно памятное мгновение, когда Майку показалось, что шеф сейчас покачает ключами у него перед носом и скажет: «О чем разговор… я тебя выпущу… но сутки ты у меня все-таки посидишь». 
— Зачем ты меня сюда привел, папа? — спросил Майк по дороге домой.
— Вот подрастешь — узнаешь, — ответил Уилл.
— Такой противный этот шеф Бортон. А тебе он нравится?
— Мне он тоже не нравится, — произнес отец. Так резко, что Майк не осмелился больше задавать вопросы.
Но в основном места, куда водил его отец, Майку нравились. К десяти годам благодаря отцу у него пробудился интерес к истории Дерри. Когда Майк проводил пальцами по гальке на постаменте, где был бассейн для птиц, или уже когда присаживался, чтобы получше рассмотреть трамвайные пути на Монт-стрит в Оулд-Кейпе, его до глубины души поражало ощущение времени. Быть может, оно, время, обладает весом? Некоторые ребята в классе смеялись, когда миссис Грингасс рассказывала им про свет, но Майк не смеялся, его буквально ошеломила новость. «Свет, оказывается, весит? О Боже, это ужасно!» — подумал он. Да, он чувствовал, что в конечном счете будет погребен во времени.
Первая записка, оставленная отцом весной 1958 года, была написана на обороте конверта и лежала под солонкой. Воздух был по-весеннему тепл, удивительно сладок, и мама открыла все окна. «Сегодня никаких дел по дому,  — говорилось в записке. — Если хочешь, поезжай на велосипеде на Пастбищное шоссе. Увидишь слева старинную каменную кладку и старую технику в поле. Посмотри по сторонам и привези мне какой-нибудь сувенир на память. К котловану и близко не подходи. Возвращайся засветло. Почему — сам знаешь». 
Что-что, а уж это Майк хорошо знал.
Он сказал маме, куда поедет, и она нахмурилась.
— Хорошо, но почему бы тебе не поехать с Рэнди Робинсоном. Он тоже, верно, захочет посмотреть.
— Ладно. Заскочу, спрошу, поедет ли он, — ответил Майк.
К Робинсону он заехал, но тот, оказалось, укатил в Бангор за семенной картошкой. И Майк отправился на Пастбищное шоссе один. Туда ехать-то всего ничего — каких-то четыре мили. Когда Майк наконец прислонил велосипед к старому деревянному забору по левую сторону от Пастбищного шоссе, было около трех часов. Он перелез через ограду и двинулся через поле. Час походит, посмотрит, что тут интересного, а потом домой. Если он возвращался к шести, когда мама обычно накрывала стол к обеду, она не сердилась, что он запоздал, но один памятный случай в этом году научил его быть пунктуальным. Как-то он опоздал к обеду, и с мамой была истерика. Она схватила посудную тряпку и ударила его по лицу, когда, раскрыв рот, он стоял у порога кухни, поставив на пол корзину с радужной форелью.
— Больше  меня так не пугай! — кричала она. — Слышишь? Не смей!
И всякий раз это «больше»  оборачивалось мокрой посудной тряпкой. Майк думал, что отец вмешается и остановит мать, но отец не вмешивался. Может быть, он знал, что в этом случае ее звериная ярость обрушится и на него. Майк хорошо усвоил этот урок — довольно было одного удара тряпкой. «Возвращайся домой засветло». «Хорошо, мам».
Он дошел до середины поля, где находились развалины какого-то исполинского сооружения. Это были остатки чугунолитейного завода Китченеров. Майк, случалось, не раз проезжал мимо них, но ему и в голову не приходило осматривать здешние достопримечательности. Да он и не помнил, чтобы ребята ему рассказывали что-нибудь про эти места. Теперь же, нагнувшись, чтобы рассмотреть полуразрушенную кладку, Майк догадался, почему это место предпочитают объезжать стороной. Поле было ослепительно яркое в лучах весеннего солнца, временами, правда, набегало облако и поле захватывала тень; но все равно что-то пугало и настораживало в этой картине, и прежде всего тишина, нарушаемая только порывами ветра. Майку казалось, будто он исследователь, обнаруживающий останки какого-то легендарного древнего города.
Впереди справа из высокой полевой травы торчала огромная цилиндрическая конструкция, выложенная плиткой. Майк подбежал, чтобы рассмотреть ее получше. Оказалось, главная дымовая труба завода. Он заглянул в ее отверстие сверху и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Отверстие трубы было до того огромно, что в нее можно было войти. Но Майку этого совсем не хотелось: Бог знает какая гадость может налипнуть на прокопченных стенках, какие клопы или ползучие гады обитают там внутри. Задул ветер. Когда он попал в трубу, раздался звук, похожий на дребезжание консервных банок на пугалах, которые Майк с отцом наряжали каждую весну. Майк опасливо отошел от трубы: он вспомнил вчерашний фильм «Родан»  в программе «Ранний сеанс». Ничего фильм, интересный. Папа то и дело смеялся и, когда на экране появлялась огромная птица Родан, кричал: «Шлепни эту птицу, Майк!» — и Майк вскидывал палец, точно прицеливался из пистолета, и кричал «Пиф-бац!», пока в дверях не показывалась мама. Она сказала, чтобы они немедленно замолчали, а то у нее от шума раскалывается голова.
Сейчас было совсем не до смеха. В фильме Родана выпустили из недр земли японские шахтеры, копавшие самый глубокий в мире туннель. Глядя в черное жерло трубы, Майк невольно представил в дальнем ее конце птицу-монстра. Сложив, словно летучая мышь, кожаные крылья, она вперила в круглое лицо Майка свои золотистые глаза.
Майк вздрогнул — отпрянул назад.
Он двинулся вдоль трубы, наполовину вросшей в землю. Взойдя на пригорок, Майк, поддавшись порыву, влез на трубу. Сидеть на ней было не так страшно, как стоять у ее жерла. Майк поднялся и, раскинув руки в стороны, двинулся по верху трубы; она была достаточно широка, и Майк мог не опасаться упасть, но он вообразил себя канатоходцем в цирке. Ветер приятно ерошил ему волосы.
Майк прошел всю трубу, спрыгнул и начал исследовать достопримечательности. Кругом валялись кирпичи, искривленные литейные формы, какие-то доски и бревна, ржавая техника. «Привези мне сувенир», — попросил отец в записке. Надо подобрать что-нибудь стоящее.
Майк подошел к зияющей воронке, разглядывая обломки и стараясь не порезаться о битые стекла. Их было кругом полно.
Он не забывал о наставлении отца и не подходил к краю котлована. Помнил он и о том, что на этом месте некогда в одночасье погибли пятьдесят человек. «Если в Дерри и есть место, где обитают призраки, — думал он, — то прежде всего здесь». Но то ли вопреки этому, то ли по этой причине Майк решил повременить с отъездом, пока не найдет подходящий сувенир.
Тихим шагом он хладнокровно направился к котловану, огибая кучи железного лома. И тут внутренний голос предостерег его, что он подошел слишком близко к обрыву, что из-за весенних дождей края котлована размыты и он может оступиться и упасть на дно, где в него вонзится несчетное количество острых железок, проколов его, точно булавки жука. А это значит долгие, страшные мучения.
Майк поднял с земли оконный переплет и отшвырнул его в сторону. Рядом лежал литейный ковш размером со стол какого-нибудь великана. Ручка его была искривлена и искорежена; казалось, ее обжег адский огонь. В стороне валялся поршень — его не то что поднять, с места не стронешь — такой он огромный. Майк перешагнул через поршень и…
«А что, если я найду череп,  — внезапно мелькнуло у него в голове. — Череп одного из ребят, которых накрыло взрывом, когда они искали здесь шоколадные пасхальные яйца. Когда это было! Бог весть когда». 
Майку стало не по себе, и он оглядел залитое солнцем поле. Ветер шумел в ушах, как, бывает, шумит раковина. Поле пересекла безмолвная тень, точно тень огромной летучей мыши… или птицы. Майк снова почувствовал, как тихо в поле, как странно смотрятся в нем эти кирпичные развалины и раскиданные повсюду стальные конструкции. Казалось, некогда здесь происходило жестокое сражение.
«Только без паники,  — с нарастающей тревогой твердил он про себя. — Все, что нужно, уже найдено полвека назад, после катастрофы. Даже если что и осталось после осмотра, все растащили любопытные дети и взрослые. Ведь столько лет прошло. Ты что, думаешь, первый явился сюда за сувенирами?» 
«Нет, конечно, нет. Но все же…» 
«Что все же?  — вопрошал рассудок, и Майку показался этот внутренний голос чересчур громким, настойчивым. — Даже если что-нибудь тут и осталось, все сгнило за давностью лет. Так в чем же дело?» 
Майк отыскал в траве разбитый ящик письменного стола. Он осмотрел ящик, отбросил в сторону и двинулся к котловану, выбирая, где покрепче земля. Уж там-то наверняка найдется что-нибудь интересное.
«А что, если тут призраки?  — подумал он. — Что, если за краем обрыва покажутся руки? А вдруг из котлована вылезут погибшие дети в лохмотьях праздничных костюмов, полусгнивших, залепленных грязью после пятидесяти лет весенних распутиц, осенних дождей и зимних морозов? — Они выйдут обезглавленные (Майк слышал, в школе рассказывали, что после взрыва какая-то женщина обнаружила голову одного погибшего мальчика у себя в саду, на яблоне), безногие, с содранной кожей. Они, возможно, спустятся в котлован и будут играть там, внизу, в темноте, под склоненными стальными кольцами и большущими ржавыми зубцами колес». 
«Хватит. Ради Бога, довольно!» 
Майка охватила дрожь; надо взять что-нибудь, сейчас самое время, первое, что попадется под руку, и поскорее сматывать отсюда, решил он.
Он нагнулся и почти наугад выбрал зубчатое колесо дюймов семь в диаметре. В кармане у Майка лежал карандаш, он вынул его и быстро прочистил зубья. Сунул сувенир в карман. Пора домой… Сейчас он пойдет… Сейчас-сейчас…
Но ноги вели его совсем в другую сторону; медленно он приблизился к краю обрыва. И вдруг с ужасом понял, что ему надо заглянуть в котлован. Надо посмотреть.
Майк ухватился за ржавую железку на деревянной балке, торчавшую из земли, и шагнул вперед, пытаясь рассмотреть, что там, на дне котлована. Но у него ничего не получилось. До края котлована оставалось каких-то пятнадцать дюймов, но даже теперь невозможно было рассмотреть, что лежит на дне.
«Ну ладно, плевать я хотел на это. Пора домой. Сувенир у меня есть. К чему заглядывать в какие-то дурацкие ямы! Папа же мне написал, чтобы я не подходил к котловану». 
Но лихорадочное, достойное сожаления любопытство подстрекало его заглянуть в котлован. Майк сделал несколько осторожных шажков; он понимал, что балка скоро кончится и не за что будет держаться. Он понимал также, что у края обрыва вязкая грязь, что земля может осыпаться. Он видел следы осыпей — углубления, похожие на могильные ямы.
Сердце стучало в груди, как башмаки солдата. Майк наклонился над краем и заглянул в котлован.
Там, на дне, сидела огромная птица. Она смотрела на Майка. Поначалу он не поверил своим глазам. Все нервы, казалось, заледенели, он помертвел. Майк был потрясен, и не только при виде птицы-монстра, с оранжевой, как у малиновки, грудью, с серыми, пушистыми, как у воробья, перьями. Менее всего он ожидал увидеть то, что предстало его глазам, тем сильнее он был поражен увиденным. Он представлял на дне вонючие лужи, черную грязь, наполовину вросшие в землю стальные монолиты. Но вместо этого увидел гигантских размеров гнездо во всю длину и ширину котлована. Оно было свито из тимофеевки, которой хватило бы на дюжину тюков сена, но трава была старая, она даже серебрилась. Птица сидела в центре гнезда, блестящие круглые глаза ее были черны, как расплавленный битум. И не успел Майк выйти из оцепенения, он, к ужасу своему, увидел, что отражается в обоих зрачках птицы.
Земля вдруг начала осыпаться и уходить из-под ног. Майк услышал, как под ногами разорвались корни кустарника, и он почувствовал, что соскальзывает в обрыв.
Он завопил и, взмахнув руками, отпрыгнул назад, но не удержал равновесия и упал на кучу мусора. В спину уткнулся какой-то тупой металлический предмет. «Электрический стул», — промелькнуло у него в голове, и в то же время он услыхал, как хлопнули крылья, отрывисто, точно выстрел.
Майк встал на колени и пополз что было сил, оглянулся — птица вылетела из котлована. Ее чешуйчатые лапы были темно-оранжевого цвета. Она забила крыльями — размах их более десяти футов, — разбрасывая в разные стороны сухую траву, точно вертолет. С крыльев упали несколько перьев и плавно полетели на дно котлована.
Майк наконец поднялся и пустился наутек.
Он бежал во все лопатки, не оборачиваясь: он боялся оглянуться. Эта птица не походила  на Родана, но у Майка мелькнуло подозрение, что это дух птицы Родана. Он запнулся, упал на одно колено, вскочил и побежал дальше.
Сзади что-то зловеще застрекотало, загудело, запищало. Майка накрыла тень. Он поднял голову и увидел птицу: она пролетела в пяти футах над его головой. Клюв, грязно-желтого цвета, открылся, обнажив розовый зев, и тотчас закрылся. Теперь она летела ему навстречу. Майка обдало ветром, и он ощутил сухой неприятный запах: чердачной пыли, какого-то старья и гнили.
Он вильнул влево и снова увидел поваленную дымовую трубу. Майк устремился к ней во весь дух. Птица вскрикнула, и он услыхал, как затрепетали ее крылья. Точно паруса под ветром. Что-то ударило его в затылок. И Майк почувствовал, что сзади за воротник рубашки потекла струйка крови.
Птица снова описала круг, норовя схватить мальчика когтями и унести его, как ястреб — полевую мышь. Затащить его в гнездо и там растерзать.
Когда она, вперив в него свои черные, выпученные глаза, зависла и устремилась вниз, Майк увернулся вправо. Птица едва его не задела. Запах пыли, исходивший от ее перьев, был нестерпим.
Майк побежал вдоль поваленной трубы: в глазах зарябило от кафельной плитки. Показался конец трубы. Если удастся до него добежать, свернуть влево и залезть в трубу, он, вероятно, будет в безопасности. Птица большая и вряд ли протиснется в отверстие. Уже совсем рядом — можно успеть. Птица снова повернула в его сторону, забила крыльями, подняв ураганный ветер. Зависла и стала снижаться, нацелив когти на Майка. У нее вырвался пронзительный крик, и Майк уловил в ее голосе нотки торжества.
Он нагнул голову, поднял одну руку и устремился вперед. Когти сомкнулись, на мгновение птица ухватила его за руку. Казалось, чьи-то пальцы с жесткими когтями с неимоверной силой вцепились в руку, впиваясь в нее, точно зубы хищника. В ушах громовыми раскатами хлопали крылья. Майк смутно заметил, что вокруг него падают перья; некоторые задевали ему щеку — он ощутил их прикосновение, точно поцелуи призрака. Птица снова взмыла, и на секунду Майк почувствовал, что его тянет вверх. Сначала он еще цеплялся за землю носками кед, но затем, к ужасу своему, обнаружил, что оторвался от земли.
— Отпусти! — закричал он и стал крутить рукою. Когти не разжались, но разорвался рукав рубашки и Майк шлепнулся на землю. Птица издала пронзительный крик. Майк снова побежал, то и дело задевая перья. Он задыхался от их нестерпимого запаха. Казалось, на него обрушился ливень перьев.
Заходясь от кашля, он полез в дымовую трубу, слезящиеся глаза разъедала мерзкая пыль с перьев. Теперь уже Майка не волновало, таятся ли в трубе какие-либо существа. Он устремился в темноту, его прерывистые рыдания глухо отзывались эхом. Он углубился футов на двадцать, затем повернулся лицом к яркому кругу света — отверстию, в которое он вбежал. Грудь вздымалась, часто, порывисто, судорожно. Майк вдруг поймал себя на мысли, что если глазомер ему изменил и птица пролезет в отверстие, он, можно сказать, загнал себя в ловушку и его план — сущее самоубийство, словно он взял отцовский обрез, приставил к виску и спустил курок. Отсюда не выберешься. В другом конце тупик. Тот конец закопан в землю.
Птица снова отрывисто закричала, внезапно свет в конце трубы стал сумеречен. Птица приземлилась и загородила отверстие. Майк увидал ее когтистые лапы, тонкие, как человеческие ноги. Птица нагнула голову и заглянула в трубу. На Майка снова уставились блестящие, как расплавленный битум, глаза с золотыми ободками радужной оболочки. Клюв раскрывался и закрывался. И всякий раз слышался отчетливый щелк, точно клацали зубы. «Острый,  — подумал Майк, — острый у нее клюв. Я подозревал, что у птиц острые клювы, но только сейчас понял, что это значит». 
Птица вновь издала пронзительный крик. Он отозвался в трубе так громко, что Майк зажал уши.
И вдруг она полезла в отверстие.
— Прочь! — кричал Майк. — Не может быть! Не смей!
Все померкло — птица, видимо, протиснулась в трубу. «О Боже, как я не сообразил, что у нее перья. Как я не сообразил, что она может протиснуться». 
В чернильной темноте стоял удушающе затхлый запах чердака, шуршали перья.
Майк упал на колени и стал ощупывать вогнутое дно трубы. Он нашел кусок расколовшейся плитки; острые ее концы, похоже, обросли мохом. Майк замахнулся и бросил кусок в птицу. Послышался глухой стук. Птица отрывисто застрекотала.
— Поди прочь!  — вскричал Майк.
Наступила тишина, затем зашуршали перья — птица возобновила попытки протиснуться в трубу. Майк нашарил несколько кусков плитки и стал бросать их в птицу. Они отскакивали от ее перьев с глухим стуком и гулко звякали об обшивку трубы.
«Господи, помоги мне!  — бессвязно подумал Майк. — Господи, помоги. Господи, помоги!» 
Ему пришло в голову, что надо отступить в глубь дымовой трубы. Он вбежал в том месте, где когда-то было основание трубы, надо полагать, что позади она сужается. Да, конечно, можно отступить и слушать, как за ним по пятам пробирается птица, слушать шорох ее пыльных перьев. Можно попытаться и, если повезет, можно забраться в такое место, куда птице не протиснуться.
«А что, если она застряла у входа?» 
Если она крепко застряла, то тогда и она и он обречены на смерть. Так и умрут вместе, и их тела будут разлагаться рядом.
— Боже, помоги мне!  — вскричал он, совершенно не сознавая, что кричит во весь голос. Он метнул еще один кусок плитки. На сей раз бросок получился мощным. Много лет спустя Майк рассказывал, что в эту секунду ему показалось, будто кто-то, стоявший за спиной, придал его руке невероятную силу. Вместо глухого стука послышался всплеск, точно рука шлепнулась в студень. Птица вскрикнула, но не от ярости, а от боли. В темноте захлопали крылья, порыв ветра донес зловоние. Майк закашлялся и, зажав нос, попятился в глубину трубы.
Снова забрезжил свет, поначалу сероватый, слабый, затем все ярче и шире: птица вылезла из отверстия. Майк, заливаясь слезами, снова упал на колени и принялся лихорадочно собирать куски плитки. Затем совершенно бессознательно, набрав пригоршню метательных снарядов, он ринулся вперед. При свете Майк разглядел, что осколки черепицы местами поросли голубоватым мохом и лишайником, точно могильные плиты. Он уже почти достиг отверстия и намеревался отогнать птицу от трубы.
Птица нагнулась и наклонила голову точь-в-точь как дрессированный попугай на насесте, и Майк заметил, куда попал его последний снаряд. Правый глаз птицы почти вытек. Вместо блестящего зрачка, черного, как расплавленный битум, виднелся кровавый кратер. С кровью сочилась белесая липкая жидкость и стекала по клюву. В глазной впадине уже кишели какие-то крошечные паразиты.
Птица увидала Майка и ринулась на него. Майк метнул в нее несколько осколков. Они попали в голову и клюв. Птица попятилась, затем снова устремилась на Майка. Клюв ее снова раскрылся, обнажив розовую полость зева, и на мгновение Майк застыл от ужаса. Язык у птицы был серебристый, весь в бугорках, точно застывшая вулканическая лава. На этом языке было несколько оранжевых помпонов; казалось, они проросли сквозь него точно сорняк-солянка.
Майк бросил оставшуюся плитку в раскрытый клюв, и птица вскрикнула от ярости и боли и снова попятилась. Майк успел мельком разглядеть ее когти — такие бывают у рептилии… Затем зашумели перья — птица скрылась из вида.
Через минуту послышалось какое-то щелканье. Взлетев на трубу, птица ходила по плитке. Майк поднял глаза, лицо его было чумазо от грязи, пыли и кусков моха, которые обрушила на него ветряная машина крыльев. Единственные чистые полоски на лице Майка остались от слез, которые непроизвольно текли по щекам.
Птица расхаживала взад-вперед по трубе. Тик-так, тик-так. 
Майк попятился, набрал еще осколков плитки и сложил их в кучу, как можно ближе к отверстию. Если это чудовище вздумает снова напасть, он закидает его плиткой. Свет в отверстии по-прежнему ярок — на дворе май, еще не скоро начнет темнеть. Но вдруг птица будет его стеречь, дожидаясь темноты.
Майк сглотнул — в горле все пересохло.
«Тик-так, тик-так»,  — раздавались шаги наверху.
Снарядов теперь было предостаточно. В тусклом свете в трубе, на стенки которой солнце отбрасывало спиралевидную тень, груда плиток походила на черепки разбитой посуды, сметенные в кучу домохозяйкой. Майк обтер грязные ладони о джинсы и стал ждать развязки событий.
Прошло какое-то время — минут пять, может быть, двадцать пять, — сколько именно, Майк не знал. Он только сознавал, что птица расхаживает по трубе взад-вперед, точно больной, страдающий от бессонницы, который меряет шагами свою квартиру в три часа ночи.
Но вот крылья снова захлопали. Птица опустилась на землю перед отверстием трубы. Стоя на коленях перед кучей боеприпасов, Майк начал метать снаряды, не давая птице наклонить голову. Один из осколков угодил в верхнюю часть желтой ноги, и из нее вытекла струя крови. Она была темной, почти как глаза птицы-монстра. Майк издал ликующий крик, но он прозвучал тонко и потонул в яростном клекоте.
— Убирайся отсюда!  — закричал Майк. — Я буду бросать в тебя камни, пока ты не уберешься. Клянусь Богом! 
Птица взлетела на верх дымовой трубы и снова принялась расхаживать взад-вперед.
Майк ждал.
Наконец послышался шум крыльев — птица поднялась в воздух. Майк ждал, что сейчас ее желтые, как у курицы, лапы появятся у отверстия. Но они не появились. Он ждал еще долго, в полной уверенности, что это, должно быть, уловка. Но наконец понял, что медлит не потому. Он ждал оттого, что боялся выйти из своего укрытия.
«Брось бояться. Ты ведь не кролик»,  — сказал он себе.
Он набрал как можно больше снарядов, часть осколков плитки сунул за пазуху. Затем вышел наружу. Он старался глядеть одновременно во все стороны и досадовал, что у него нет глаз на затылке. Впереди и по сторонам виднелось поле, усеянное ржавым металлом. Но ничего подозрительного Майк не заметил. Он поспешил оглянуться. Майк был уверен, что птица сидит на краю трубы, словно одноглазый гриф, и ждет, чтобы он на нее посмотрел. Тогда она устремится на него в последний раз, заклюет насмерть и растерзает когтями.
Но птицы на трубе не оказалось.
Ее и след простыл.
Нервы Майка не выдержали.
Он испустил душераздирающий крик ужаса и, роняя последние боеприпасы, побежал к обветшалому забору, за которым начиналось шоссе. Рубашка выбилась из-за пояса, и плитка, засунутая за пазуху, полетела на землю. Майк с разбегу перемахнул через забор, точь-в-точь как Рой Роджерс, когда он бравирует перед Дейл Иванс, возвращаясь с другими ковбоями из кораля. Майк схватил велосипед и помчался в сторону дороги. Он пробежал, наверное, футов сорок и на шоссе вскочил в седло. Вскочил и, не оглядываясь, принялся бешено крутить педали. Он посмотрел назад только тогда, когда добрался до пересечения Пастбищного шоссе с Аутер-Мейн-стрит. Там, слава Богу, было много машин.
Когда он подъехал к дому, отец менял пробки в аккумуляторе. Уилл заметил, что сын где-то вывалялся в пыли и грязи. Майк колебался всего лишь долю секунды, а затем объявил, что упал с велосипеда по дороге домой, когда пытался объехать рытвину.
— Переломов нет, Майк? — спросил Уилл, вглядываясь в сына пристальнее.
— Нет.
— Вывихов?
— Не-а.
— Точно?
Майк утвердительно кивнул головой.
— Ну как, сувенир для меня нашел?
Майк вытащил из кармана зубчатое колесо, протянул отцу. Тот бросил на колесо беглый взгляд, затем извлек крошечный осколок плитки из-под ногтя у сына. Этот осколок заинтересовал его гораздо больше, чем подарок.
— Это из дымовой трубы? — спросил Уилл.
Майк кивнул головой.
— Ты в нее залезал?
Майк снова кивнул.
— Что-нибудь видел там? — поинтересовался Уилл, затем, словно решив обратить все в шутку, серьезным тоном спросил: — Может быть, клад нашел?
Майк слабо улыбнулся и помотал головой.
— Ну ладно, ты только, смотри, матери не говори, что вымазался в трубе. А то она сначала убьет меня, а потом тебя. — Он еще внимательнее посмотрел на сына. — Майк, с тобой все в порядке?
— Что?
— Лицо у тебя серое, изможденное.
— Наверное, устал немного, — отозвался Майк. — Все-таки, как-никак, восемь или девять миль туда, а потом обратно. Тебе помочь с трактором? А, папа?
— Не надо. Я уже давно копаюсь с этими болтами. Ступай в дом, помойся.
Майк направился в дом, но отец окликнул его. Майк обернулся.
— Не хочу, чтобы ты туда ездил. Больше не езди, пока не распутают это дело и не поймают убийцу… Ты, это самое, никого там не видел? Никто тебя не преследовал? Может, кто окликал, грозил, а?
— Никого там не было. Там вообще безлюдно, — ответил Майк.
Уилл кивнул головой и закурил сигарету.
— Думаю, зря я тебя туда послал. Эти старые заброшенные места… иногда бывают опасны.
Взгляды их встретились.
— Хорошо, папа, — проговорил Майк. — Я-то, во всяком случае, больше туда не поеду. Страшновато там.
Уилл снова кивнул.
— Чем меньше слов, тем лучше. Я говорю про это… Ну ладно, ступай. Почистись, помойся. А матери скажи, чтобы она отварила еще четыре сосиски.
Майк сделал так, как сказал ему отец.

6

«Выкинь это из головы,  — подумал Майк Хэнлон, глядя на две борозды, ведущие к бетонному парапету. У парапета след обрывался. — Выкинь это из головы, может, это приснилось тебе, почудилось». 
На краю парапета виднелись пятна засохшей крови.
Майк посмотрел на них, затем глянул вниз. Мимо плавно катились потоки черной воды. Грязная желтая пена прибилась к стенам Канала, иногда ее отрывало течением, и, петляя и изгибаясь, она уносилась прочь. На мгновение — всего лишь одно мгновение — два сгустка пены слились воедино, и образовалось лицо — лицо мальчика, взгляд его был устремлен на Майка. Его глаза казались самим воплощением боли и ужаса.
У Майка оборвалось дыхание, точно он проглотил колючку.
Пена разомкнулась — и лицо пропало, но в тот же момент справа раздался громкий всплеск. Майк метнул взгляд в ту сторону и немного попятился. На мгновение ему почудилось, что в тени у отводной трубы что-то мелькнуло.
Мелькнуло и исчезло.
Его прошиб холодный пот. Весь дрожа, Майк сунул руку в карман, достал нож, найденный в траве, и бросил его в Канал. Раздался отрывистый всплеск, по воде пошли круги, течение вытянуло их в наконечник стрелы огромных размеров. Еще миг — и на воде ничего не осталось.
Остались лишь страх, сдавивший горло, и убежденность, что кто-то, затаившись рядом, наблюдает за ним, прикидывает шансы и выжидает удобного случая, чтобы напасть.
Майк повернулся. Он хотел неторопливо дойти до велосипеда: побежать значило бы возвеличить страх и уронить себя. Но в этот момент снова раздался всплеск. На сей раз он прозвучал еще громче. Пропади оно пропадом, это достоинство. Майк бросился наутек, сам того не заметив. Он бежал во весь дух к воротам парка, где оставил велосипед. Сняв его с тормоза одним ударом ноги, он принялся что было сил крутить педали. Поскорей бы добраться до улицы. Внезапно нахлынул запах моря — такой густой, что стало невыносимо. Он шел отовсюду. Вода, стекающая с мокрых веток деревьев, капала нестерпимо звонко.
Что-то приближалось. Майк услышал шаги. Кто-то шел вразвалку, волоча ноги.
Майк привстал с седла, нажал на педали и, не оглядываясь, пулей вылетел на Мейн-стрит. «Что вдруг на меня нашло? — думал он. — Зачем я побрел к Каналу?.. Что меня так притягивало?»
Он попытался переключиться на хозяйственные дела и заботы. Он будет думать только о них и ни о чем больше. И вскоре это ему удалось.
Когда на следующее утро он увидел заголовок: «ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК. НОВАЯ ВОЛНА СТРАХОВ», Майк вспомнил складной нож, который он выбросил в Канал. Нож с нацарапанными инициалами «Э. К.». Вспомнил он и пятна крови на траве.
И еще след, обрывавшийся у парапета.

Глава 7 
ПЛОТИНА НА ПУСТЫРЯХ

1

Если смотреть на Бостон со скоростного шоссе без четверти пять утра, он кажется городом мертвых, как будто на него обрушились беды — чума или проклятие Божье. 
В воздухе стоит тяжелый запах соли, исходящий от океана. В клубах утреннего тумана укрыто от глаз то, что при ясной погоде могло бы изменить первое столь неблагоприятное впечатление о городе. 
Эдди Каспбрак едет в северном направлении по шоссе Сторроу. Он сидит за рулем «кадиллака» выпуска 1984 года и размышляет о том, что можно буквально почувствовать, как стар Бостон. Нигде, пожалуй, в Америке не чувствуешь так время, как в Бостоне. По сравнению с Лондоном Бостон — малыш, по сравнению с Римом — младенец, но, во всяком случае по американским стандартам, Бостон стар, очень стар. Он стоял на этих низких холмах и три века тому назад, когда еще не изобрели налоги на почтовые расходы, а Поля Ревера и Пэтрика Генри еще не было на свете. 
Стародавность города, тишина и туманный запах моря — все это сильно тревожит Эдди. А когда Эдди нервничает, рука его тянется к аспиратору. Эдди сует его в рот, нажимает на клапан и пускает в горло живительную струю. 
На улицах, по которым он едет, попадаются пешеходы, на тротуарах мелькнули два-три прохожих, и это вроде опровергает первое впечатление, будто он угодил в какой-то фантастический роман Лавкрафта, повествующий о городах, обреченных на погибель, и о чудовищах с совершенно непроизносимыми именами. Здесь, у автобусной остановки, где на табличке написано «Кенмор-сквер. Старый город», стоит кучка людей: официантки, медсестры, клерки с заспанными лицами. 
«Все правильно, — думает Эдди, ныряя под мост.  — Все правильно, лучше автобусом. К черту метро. Метро — это чья-то дурная идея. На вашем месте я бы ни за что на свете не спустился в метро. Там подземелье, туннели».
Скверная мысль, однако. Если от нее не избавиться, скоро опять понадобится аспиратор. Хорошо, что движение плотное, не зазеваешься. Эдди проезжает мимо мастерской по изготовлению надгробных памятников. На кирпичной стене — довольно тревожное предупреждение:  «СБАВЬТЕ СКОРОСТЬ. МЫ МОЖЕМ ПОДОЖДАТЬ».
Вот зеленый указатель с рефлектором.  «К ШОССЕ 95, МЕЙН. ВО ВСЕ СЕВЕРНЫЕ ГОРОДА НОВОЙ АНГЛИИ». Эдди смотрит на указатель и чувствует, что тело сводит судорога. Руки моментально впиваются в руль. Хотелось бы верить, что это приступ какой-то болезни, вирусного заболевания, одного из тех, которые матушка называла фантомной (ложной) лихорадкой. Но Эдди знает, что это не так. Ведь по одну сторону прямой, соединяющей день и ночь, остался безмолвный Бостон, а по другую сторону ему, Эдди, уготовано то, что указано на дорожном знаке. Да, конечно, он болен, в этом нет сомнения, но это не вирус и не ложная лихорадка. Его отравило одно воспоминание. 
«Я боюсь, — думает Эдди.  — Вот где собака зарыта, и так всякий раз. Следствие страха. Так во всем. Но в конечном счете мы как-то выкручивались. Мы даже оборачивали этот страх в свою пользу. Но как?»
Эдди уже не помнит. Интересно, другие ребята тоже забыли? Что делать в таком случае? Хорошо, если они не забыли. 
Слева гудя проходил грузовик. Эдди все еще едет с зажженными фарами и сейчас, когда его обгоняет грузовик, он сигналит. Он делает это не задумываясь. Это движение стало уже автоматическим: не хочешь угробиться — води машину осторожно. Невидимый водитель грузовика дважды просигналил мигалками, как бы благодаря Эдди за учтивость.  «Эх, если бы все было так просто и ясно», — думает Эдди. 
Следуя указателю, он выезжает на шоссе 95. Поток машин, идущих на север, довольно редок, хотя Эдди замечает, что обратный поток, в центр Бостона, нарастает, ряды начинают заполняться, и это в такой ранний час. Эдди плавно ведет «кадиллак», предугадывая дорожные указатели и заранее занимая нужный ряд. Уже много лет чутье не изменяло Эдди, а прежде он всякий раз встревал не туда и в результате не мог выбраться из пробки. Теперь же он выбирает ряд автоматически; так, например, он просигналил водителю. Много лет назад он точно так же автоматически безошибочно находил дорогу среди хитросплетения тропинок на Пустырях. Тот факт, что он никогда еще не выезжал за пределы делового центра Бостона, нисколько его не смущает. 
Эдди вдруг вспоминает подробности того лета и слова Билла: «У т-тебя в г-голове, видно, ко-компас, Э-эдди». 
Как ему было тогда приятно это услышать! Да и теперь, когда его «кадиллак» выпуска 1984 года выезжает на магистраль, приятно вспомнить. Он снова переходит на скорость тридцать миль в час, гарантирующую безопасность со стороны автоинспекции, и ловит по радио приятную музыку. Кажется, он не задумываясь отдал бы тогда жизнь за Билла. Если бы Билл попросил его это сделать, Эдди, нимало не колеблясь, ответил бы: «Конечно, Билл. А когда? Ты еще не решил?» 
Эдди смеется, вернее сказать, фыркает, и от этого звука вдруг начинает хохотать. Последние дни он редко смеялся от души. Он никак не предполагал, что во время этой зловещей поездки ему придется «уматываться», как любил говаривать Ричи. «Ну что сегодня было у тебя прикольного, уматного?» — бывало, спрашивал он. «Но если Бог, — думает Эдди, — так немилосердно проклинает верующих за их страсти, может быть, Он догадался дать им возможность от души посмеяться хотя бы пару раз в жизни». 
— Что в последнее время у тебя было уматного, Эдз? — произносит он вслух и снова смеется. Боже, как ненавидел он Ричи, когда тот называл его Эдз. Ненавидел, и в то же время это отчасти ему нравилось, точно так же Бену Хэнскому нравилось, когда Ричи его называл Хэйстек, что значит «стог» по-английски. Этакая подпольная кличка. Секретная личность. Чем не возможность утвердить себя, освободиться от страхов, запретов и семейных условностей. Да, Ричи действительно знал, как важно для таких запуганных аутсайдеров, как они, иногда почувствовать себя людьми, забыть, кто они есть на самом деле. 
Эдди смотрит на аккуратную стопку монет на щитке «кадиллака». Укладывал монеты он тоже автоматически. Когда подъезжаешь к посту, где взимается дорожная пошлина, не хочется рыться в карманах в поисках серебряных монет, порой даже досадно становится, когда опускаешь в автомат не те монеты. 
В стопке три серебряных доллара нового образца. «Эти монеты бывают теперь только у нью-йоркских шоферов и таксистов; точно так же нигде не увидишь столько двухдолларовых банкнот, как в кассе на бегах». Эдди всегда держит монеты наготове: их принимает сборщик пошлины — автомат на мостах Джордж Вашингтон и Триборо. 
Снова всплывает воспоминание — на сей раз серебряные доллары. Не эта подделка, «медные сэндвичи», как их называют, а самые что ни на есть настоящие серебряные доллары с изображением статуи Свободы в легком одеянии. Серебряные доллары Бена Хэнскома. Не то Билл, не то Беверли — Эдди уж не помнит, кто именно, — спасли себе жизнь благодаря им, откупились. Эдди уже забыл, да и вообще в чем он теперь может быть уверен? А может, просто не хочется вспоминать. 
«Там было темно, — неожиданно ловит себя он на мысли.  — Это я помню. Там внутри было темно».
Бостон уже далеко позади, туман понемногу тает. Впереди МЕЙН, НЬЮ-ХЭМПТОН И ВСЕ СЕВЕРНЫЕ ГОРОДА НОВОЙ АНГЛИИ. Впереди Дерри и нечто, что двадцать семь лет было погружено в небытие, а вот поди-ка, ожило, восстало. Нечто многоликое. Но что это на самом деле? Разве под конец они не увидели Его, как Оно есть, когда все маски были сброшены? 
Вот ведь и это вспомнил… но этого недостаточно. 
Эдди помнит, что очень любил Билла Денбро — прекрасно помнит. Билл никогда не смеялся над тем, что у него астма. Билл никогда не называл его маменькиным сынком, девчонкой, пидаром. Эдди любил Билла, как любил бы старшего брата… или отца. Билл знал, что и как делать. Знал интересные места. Для него как будто не существовало преград. Когда, бывало, бежишь с Биллом, то тебе хорошо, весело, ты смеешься и совсем не задыхаешься, как обычно. А это так здорово — не задыхаться. Когда ты рядом с Биллом, хватит «приколов» на целый день. 
«А я тебе говорю, парень, на целый день», — изображает Эдди один из голосов Ричи Тоузнера. 
Именно Билл придумал соорудить на Пустырях плотину, из-за нее они и собрались вместе. Бен Хэнском показал им, как надо строить плотину. Она удалась на славу, правда, из-за нее у них были кое-какие неприятности с мистером Неллом, патрульным полицейским. Но сама идея построить плотину принадлежала Биллу. И хотя все они, кроме Ричи, видели в те годы много странного и страшного в Дерри, Билл был первый, кто набрался мужества высказать это вслух. 
Ах, эта плотина… 
Чертова плотина. 
Эдди вспомнил слова Виктора Криса: «Ну пока, мальки. В детские игры играете. Плотинку выстроили. Вам без нее будет лучше». 
Через день Бен Хэнском, улыбаясь до ушей, сказал: 
«Мы могли бы…» 
«Мы могли бы затопить…» 
«Мы могли бы затопить все…» 

2

«…все Пустыри».
Билл и Эдди в сомнении посмотрели на Бена, затем на его ношу — кувалду, совковую лопату и несколько досок, стибренных с заднего двора мистера Маккиббона. Но поскольку мистер Маккиббон сам, вероятно, их где-то стибрил, в такой экспроприации не было ничего плохого.
— Не знаю, — сказал Эдди и посмотрел на Билла. — Вчера мы пытались, но у нас ничего не получилось. Течение уносит доски.
— Теперь получится, — заверил Бен и тоже посмотрел на Билла, ожидая его решения.
— Ну д-давайте по-попробуем, — сказал Билл. — Я утром з-звонил Р-ричи Т-тоузнеру. Он б-будет по-попозже. М-может, он да еще С-стэнли п-помогут.
— Что за Стэнли? — спросил Бен.
— Урис, — пояснил Эдди. Он по-прежнему осторожно поглядывал на Билла, который, похоже, переменился со вчерашнего дня: он казался спокойнее, но, видно, остыл к своей идее построить на Пустырях плотину. Лицо у него было бледное. Взгляд устремлен куда-то вдаль.
— Стэнли Урис? А, кажется, знаю. Он в начальную школу ходит?
— Он наш ровесник, но только что закончил четвертый класс, — сказал Эдди. — Просто он в школу пошел на год позже: он в детстве много болел. Тебе вчера сильно досталось, но все же благодари Бога, что ты не Стэн. Знал бы ты, как его травят.
— Он е-еврей, — пояснил Билл, — М-многие в ш-школе не любят его, п-потому что он еврей.
— Да? — удивился Бен. — Еврей? — Он замолчал, а затем осторожно добавил: — То есть он вроде как турок или скорей как египтянин?
— П-пожалуй, как т-турок, — сказал Билл. Он поднял одну из досок и внимательно осмотрел ее. Она была шесть футов в длину и три фута в ширину. — Мне п-папа г-говорит, что у евреев б-большие носы и к-куча денег, но Стэн… не такой…
— У Стэна обычный нос и денег нет ни цента, — досказал за него Эдди.
— Ага, — подтвердил Билл и широко улыбнулся. Впервые за этот день.
Улыбнулся и Бен.
Эдди тоже.
Билл бросил доску на землю, поднялся и отряхнул пыль с джинсов. Затем подошел к ручью, Эдди и Бен последовали за ним. Билл сунул руки в задние карманы и глубоко вздохнул. Эдди был уверен, что Билл собирается сказать что-то серьезное. Он переводил взгляд с Эдди на Бена и уже не улыбался. Внезапно Эдди охватил испуг.
Но Билл спросил только:
— Ты не забыл с-свой а-аспиратор, Эдди?
Эдди похлопал по карману.
— Заряжен доверху, даже медведю хватит.
— Послушай, а как ты тогда с шоколадным молоком. Обошлось? — спросил Бен.
— Обошлось! Здорово получилось! — рассмеялся Эдди. Билл с недоуменной улыбкой посмотрел на них. Эдди объяснил, о каком шоколадном молоке он говорил, а Билл снова улыбнулся и кивнул головой.
— М-мать Эдди волнуется, что Эдди отдаст к-концы, и она не п-получит д-денежной компенсации.
Эдди фыркнул и сделал вид, будто хочет столкнуть Билла в ручей.
— Смотри, падло, — произнес Билл, подражая голосу Генри Бауэрса. — Голову скручу — будут у тебя глаза на затылке.
Бен умирал со смеху. Он даже упал на землю. По-прежнему не вынимая рук из карманов джинсов, Билл с улыбкой смотрел на него. На лице его снова появилось довольно рассеянное выражение. Он посмотрел на Эдди и кивнул в сторону Бена.
— Впечатлительный парень, — произнес он.
— Ага, — согласился Эдди, но ему отчего-то показалось, что пока они просто шутят, дурачатся, а главного Билл еще не сказал. Билл явно о чем-то размышлял. Эдди надеялся, что Билл поделится своими мыслями. Весь вопрос, хочет ли он, Эдди, чтобы Билл их высказал. — У него, видать, с головой того…
— Шары в разгоне, — захихикал Бен.
— Т-ты покажешь нам, как с-строить п-плотину, или будешь сидеть здесь ш-штаны п-протирать?
Бен снова поднялся на ноги. Первым делом он посмотрел на ручей, неторопливо катящий свои воды. В том месте, где стояли ребята, Кендускиг был узок, и тем не менее укротить его вчера им не удалось. Ни Эдди, ни Билл не смогли придумать ничего лучшего, как закрепить доски на дне ручья. Но Бен улыбался. Видно было, что он сейчас предложит что-то новое, неожиданное, интересное и не очень трудное.
«Он знает, как перегородить Кендускиг, — подумал Эдди. — Несомненно, знает».
— Ну что, ребята, хотите разуваться — разувайтесь, а то смотрите, ноги промочите.
Эдди тотчас услышал внутренний голос — голос матери, строгий и повелительный, как у дорожного инспектора: «Не смей, Эдди. Не вздумай! Промочить ноги — это прямой путь к простуде. Простуда обернется воспалением легких. Не смей!» 
Билл и Бен сидели на берегу и стягивали кеды и носки. Бен суетливо закатывал штанины джинсов. Билл уставился на Эдди. Глаза его были ясные, добрые, исполненные сочувствия. Эдди внезапно догадался, что Билл знает, о чем он сейчас думает. Ему стало стыдно.
— Т-ты идешь?
— Да, конечно, — отозвался Эдди. Он сел на берег и принялся стаскивать с себя кеды, а в голове не смолкал грозный голос матери. Правда, он становился все приглушенней. Эдди с облегчением заметил, что маму точно кто-то зацепил огромным крючком за блузку и тащит куда-то прочь по длинному гулкому коридору.

3

Был один из тех чудесных, незабываемых летних дней, когда все вокруг радует глаз и не вызывает сомнений. Свежий ветер разогнал тучи комаров и мух. Было солнечно и безоблачно. Температура около двадцати градусов. В кустах и в гуще деревьев пели птицы; они занимались своими делами. Эдди всего лишь раз прибегнул к помощи аспиратора, в груди полегчало, горло, казалось, расширилось чудодейственным образом, дышать стало легко. Аспиратор лежал в кармане и до полудня он его не вынимал.
Бен Хэнском, казавшийся еще вчера таким застенчивым и неуверенным в себе, неузнаваемо преобразился, когда принялись строить плотину. Теперь он походил на генерала на поле сражения. Время от времени он поднимался на берег и, подбоченясь, наблюдал оттуда за ходом работ, что-то бормоча про себя. Иногда проводил грязной рукой по волосам, так что часам к одиннадцати они торчали у него смешными шипами.
Поначалу Эдди чувствовал себя ни так ни сяк, затем стало веселее и наконец появилось совершенно незнакомое ему ощущение; оно пугало Эдди и вместе с тем бодрило и возбуждало. Ощущение до того странное и непривычное, что он смог подыскать ему название только вечером, когда, лежа в постели, он проигрывал в уме прожитый день. Ощущение энергии, силы. Да, конечно, так. И оно не оставляло его, наоборот, даже усиливалось, оно превзошло все лучшие его ожидания.
Эдди заметил, что и Билл оказался во власти этого ощущения — поначалу ему мешали какие-то мысли, но мало-помалу он «въехал» в это состояние. Пару раз он похлопал Бена по толстому плечу и заметил: «Потрясающе! Невероятно!» И всякий раз Бен краснел от удовольствия.
Бен велел Эдди и Биллу поставить одну доску в русле ручья и крепко держать, а сам принялся стучать по ней кувалдой.
— Ну вот, вогнал, но тебе придется еще потерпеть, а то течение ее смоет, — сказал он Эдди.
И Эдди стоял посередине ручья и держал доску, вода переливалась через нее и придавала рукам причудливые формы; казалось, в них дрожат морские звезды.
Бен с Биллом поставили в русло вторую доску, примерно в двух футах от первой. Бен снова вогнал ее в песчаный грунт кувалдой и велел Биллу держать доску, а сам принялся заполнять промежуток песком со дна ручья. Поначалу вода огибала края досок, стремительно уносила песок, и Эдди уже стало казаться, что у них опять ничего не получится. Но вот Бен добавил в перемычку камней и илу, и потоки песка и ила стали убывать. Не прошло и двадцати минут, как между двумя досками, вбитыми в русло, выросла гора бурой земли и камней. Эдди все это казалось каким-то оптическим обманом.
— Будь у нас настоящий цемент, а не эта грязь и камни, мы бы к середине следующей недели устроили настоящий потоп, весь старый город пришлось бы эвакуировать на Оулд-Кейп, — сказал Бен. Он наконец отбросил лопату и сел на берегу перевести дух. Билл и Эдди рассмеялись, а Бен широко улыбнулся. Когда он улыбался, по чертам его лица можно было предугадать, что он станет красивым мужчиной, правда, это было ускользающее, почти призрачно мимолетное впечатление. Между тем скопившаяся вода перед первой доской начала затоплять берег.
Эдди поинтересовался, что они предпримут, если вода потечет в обход досок.
— Пусть течет. Это неважно, — сказал Бен.
— Неважно?
— Не-а.
— Почему?
— Я не могу точно объяснить. Нужно ведь выпустить какую-то часть.
— Откуда ты знаешь?
Бен пожал плечами. «Просто знаю», — как бы говорил этот жест, и Эдди умолк.
Отдохнув, Бен взял третью доску, самую толстую из четырех-пяти, которые он не поленился тащить через весь центр города. Бен подпер ею вторую доску — ее по-прежнему держал Билл, — затем крепко закрепил нижний конец в русле ручья. Таким образом получилась распорка: минувшим днем Бен изобразил все это на своем чертеже.
— Ну вот готово, — сказал он, отступил назад и улыбнулся Биллу и Эдди. — Теперь можно и не держать. Большую часть напора воды примут на себя ил и камни между двумя досками, а остальную нагрузку возьмет на себя распорка.
— А вода не подмоет ее? — засомневался Эдди.
— Нет, вода только глубже вгонит ее конец в дно.
— Если не в-выдержит, п-придется тебя убить, — сказал Билл.
— Нет уж, не убивайте, пожалуйста, — добродушно отозвался Бен.
Билл и Эдди тоже отступили от досок. Две доски поскрипели, чуть-чуть наклонились… но вскоре замерли. Плотина стояла!
— Вот это да! Здорово! — восторженно вскрикнул Эдди. 
— Ништяк! — широко улыбнулся Билл.
— Ага, — согласился Бен. — Ну давай перекусим.

4

Они сидели на берегу и ели. Говорили мало — смотрели, как вода скапливается у плотины и вытекает из шлюзов по бокам досок. Эдди заметил: они уже изменили очертания берегов: поток, обтекающий плотину, подточил их, и по краям берега появились выемки. Вскоре берег был уже до того подрезан, что на противоположной стороне случился небольшой обвал грунта.
Вода перед плотиной скопилась в почти что круглую лужу, а в одном месте залила берег. Сверкающие под солнцем ручейки потекли в траву и подлесок. Эдди постепенно уяснил то, что Бен понял с того самого времени, как они прекратили работу: плотина построена. Промежутки между досками и берегами выполняли роль шлюзовых каналов. Бен не мог объяснить это Эдди: он не знал этого термина. Перекрытый Кендускиг разрастался вширь. Журчание и лепет воды, омывающей камни, прекратились, все камни вверх по течению затопило водой. Поток подрезал все новые куски ила по кромке берега, и они с плеском падали в воду.
Внизу Кендускиг почти обмелел, правда, тонкие струйки текли посредине русла, но остальная вода скопилась перед плотиной и вытекала по шлюзовым каналам. Камни, пролежавшие под водой невесть сколько лет, теперь высыхали на солнце. Эдди с робким удивлением посмотрел на эти камни, не веря своим глазам, тут в нем и проснулось странное ощущение собственной силы. Они укротили Кендускиг! Он видел, как мимо проскакала лягушка, и поймал себя на мысли, что она, должно быть, тоже недоумевает, куда делась вода. Эдди рассмеялся.
Бен аккуратно убрал в сумку салфетки и оберточную бумагу. Эдди и Билл опешили при виде столь обильной провизии, их поразило, как деловито разложил ее на траве Бен. Два огромных бутерброда с ветчиной, один с копченой колбасой, яйцо всмятку (к нему прилагалась щепотка соли, завернутая в клочок бумаги), две плитки шоколада, инжир, три больших домашних пирожных с шоколадом и упаковка сока.
— Что, интересно, сказала твоя мама, когда увидела, как тебя разукрасили? — спросил Эдди.
— Хм? — Бен оторвал взгляд от запруды и, прикрыв рот ладонью, рыгнул. — А я знал, что она до вечера будет торчать в бакалее, так что мне удалось ее опередить. Принял ванну, вымыл голову. Джинсы и спортивный свитер выбросил. Не знаю, заметит она, что они куда-то пропали, или не заметит. Свитер-то не страшно, она его не хватится: у меня куча свитеров. Но похоже, мне надо купить новые джинсы, причем как можно скорее, а то она перероет ящики и обнаружит пропажу.
При мысли, что ему придется потратиться на такие дорогостоящие пустяки, Бен сразу помрачнел.
— А п-про свои с-синяки и с-ссадины что т-ты ей сказал?
— Сказал, что на радостях выбежал из школы и упал с крыльца, — произнес Бен.
Эдди и Билл засмеялись, и он посмотрел на них изумленно и немного обиженно. Билл, пытавшийся прожевать жесткое пирожное, которое приготовила ему мать, поперхнулся, выстрелил струю крошек и зашелся кашлем. Эдди, все еще умирающий со смеху, постучал друга по спине.
— Я ведь и в самом деле чуть не упал со школьного крыльца, — продолжал Бен. — Но не оттого, что бежал, просто меня толкнул Виктор Крис.
— Я бы у-упарился в т-таком свитере, — сказал Билл, разделавшись наконец со своим пирожным.
Бен колебался с ответом. На мгновение показалось, что он промолчит.
— Толстым в них хорошо, — наконец произнес он. — Я про свитер говорю. Толстому удобнее в таком.
— Из-за живота? — поинтересовался Эдди.
Билл фыркнул.
— Сиськи незаметно?
— Ага, — добродушно и мягко ответил Бен.
Наступило неловкое молчание, затем Эдди сказал:
— Смотрите, как темнеет вода, когда огибает ту сторону плотины!
— Вот те на! — Бен вскочил как ужаленный. — Поток размывает закладку. Эх, был бы у меня цемент.
Поломку быстро устранили, но даже Эдди было ясно, что не подоспей они вовремя и не подбрось лопатой еще камней и илу, первая подмытая доска опрокинулась бы и упала на вторую, а в скором времени рухнула бы вся постройка.
— Можно укрепить берега, — предложил Бен. — Эрозию это не остановит, но замедлить может.
— А не размоет вода грязь, которую мы набросаем? — спросил Эдди.
— Мы укрепим берег дерном.
Билл кивнул, улыбнулся и указательным и большим пальцами изобразил букву «О», как бы говоря «О’кей».
— П-пойдем. Я накопаю, а т-ты мне п-покажешь, куда класть, Биг Бен.
Позади послышался веселый голос:
— Мать честная, никак, бассейн на Пустырях!
Эдди обернулся и заметил, как напрягся Бен, когда услышал незнакомый голос, как вытянулись у него губы. На пригорке, на тропе, которую пересекал минувшим днем Бен, стояли Ричи Тоузнер и Стэнли Урис.
Ричи вприпрыжку сбежал с пригорка, с интересом оглядел Бена, а затем ущипнул Эдди за щеку.
— Перестань! Ненавижу, когда ты меня щиплешь, Ричи.
— Тебе же нравится, Эдз, — просияв, возразил Ричи. — Ну что новенького? Какие приколы?

5

Около четырех часов пополудни они прекратили работу и расположились на пригорке; место, где Билл, Эдди и Бен перекусывали не так давно, было теперь затоплено. Они смотрели на творение своих рук. Даже Бену трудно было поверить, что им удалось провернуть такое дело. Он чувствовал приятную усталость после хорошей работы, но к этому примешивалась какая-то тревога, почти испуг. Он вдруг вспомнил мультфильм, где Микки Маус, знавший, как заставить мётла мести, вдруг оказался в полной растерянности, не зная, как их остановить.
— Ни фига себе, фантастика! — тихо сказал Ричи Тоузнер и поправил очки на переносице.
Эдди посмотрел на приятеля, но Ричи не собирался откалывать номера; лицо его было задумчиво, почти серьезно.
На другом берегу ручья, где за пригорком был пологий откос, возникло новое болото. Папоротник и кусты остролиста затопило. Отраженные в воде ветки и стволы двоились. У плотины Кендускиг, еще утром такой мелкий и безобидный, превратился в грозный водоем с застывшей водной гладью.
К двум часам пополудни запруженная вода заболотила большое пространство, и шлюзовые каналы по бокам разрослись в ширину больших ручьев. Все, кроме Бена, срочно отправились на свалку добывать строительный материал. Бен остался у плотины и принялся методически закладывать течь дерном. Добытчики принесли не только доски, но и четыре старые покрышки и ржавую дверцу от автомобиля выпуска 1948 года, а также большую ржавую обшивку. Под руководством Бена они пристроили к плотине два крыла, не давая воде проходить по бокам досок. На пути потока под наклоном поставили щиты, и плотина заработала великолепно.
— Ну вот, заделали, — вздохнул Ричи. — Ты, парень, настоящий гений.
— Да ладно, чего уж там, — улыбнулся Бен.
— У меня «Уинстон». Кто желает? — предложил Ричи.
Он извлек из кармана брюк мятую красно-белую пачку и предложил каждому. Эдди подумал, что от сигареты у него вновь разыграется астма, и отказался. Отказался и Стэн. Билл подумал-подумал и взял сигарету. Его примеру последовал Бен. Ричи достал коробок спичек и дал прикурить сначала Бену, потом Биллу. Он уже собирался и сам прикурить, но тут Билл задул спичку.
— Спасибо, Денбро, ты очень любезен, — сказал Ричи.
Билл виновато улыбнулся.
— Т-третий не прикуривает от одной с-спички. П-плохая п-примета. К несчастью.
— Несчастные были твои родители, когда тебя родили, — заметил Ричи и прикурил от другой спички. Он лег на траву, положил голову на руки и, попыхивая сигаретой, сказал: — Классные сигареты «Уинстон». — Затем слегка повернул голову и подмигнул Эдди. — Что, не так, Эдз, а?
Эдди заметил, что Бен поглядывает на Ричи со смешанным чувством благоговейного страха и осторожности. Эдди мог это понять. Он знал Ричи Тоузнера вот уже четыре года и всякий раз не понимал, какой фортель выкинет Ричи. Он знал, что учился он на «отлично» и «хорошо», но он знал также, что оценки по поведению у Ричи были постоянно плохие. Всякий раз, когда Ричи приносил домой плохие отметки по поведению, отец устраивал ему головомойку, мама плакала, а сам Ричи клялся, что больше не будет, но его хватало от силы на одну четверть, и все повторялось. Беда Ричи была в том, что больше минуты он не мог усидеть смирно, а рта так и вовсе не закрывал. Здесь, на Пустырях, это не обернулось бы для него неприятностями, но Пустыри — не дикие прерии, да и собравшихся ребят никак нельзя было назвать ловцами удачи: их везения хватало от силы часа на два. При мысли, что ловец удачи ходит с аспиратором в кармане, Эдди невольно улыбнулся. Пустыри, воля, — конечно, это прекрасно, но вся беда в том, что рано или поздно придется отсюда уходить. А в большом мире болтливость и придурь Ричи постоянно оборачивались для него неприятностями. Его шпыняли взрослые (весьма прискорбный факт) и гоняла шпана, вроде Генри Бауэрса (а это еще прискорбнее). Появившись на Пустырях, Ричи, как всегда, не обошелся без своих выкрутасов. Едва Бен Хэнском с ним поздоровался, Ричи упал на колени к его ногам, пошлепал руками по грязи, сложив их на восточный манер, начал отвешивать Бену поклоны с возгласами «Салям алейкум». Тут он и продемонстрировал свои способности.
Ричи славился тем, что говорил разными голосами. Он изображал, наверное, дюжину всевозможных голосов. Как-то в дождливый день, когда они сидели в комнате над гаражом Каспбраков и читали комиксы, Ричи признался, что хочет стать всемирно знаменитым чревовещателем, он собирался превзойти даже Эдгарса Бергена. Ричи хвастал, что каждую неделю будет выступать в своей программе «Шоу Ричи Тоузнера».  Эдди восхищался его честолюбивыми планами, но предвидел всевозможные неприятности для Ричи. Во-первых, во всех голосах сразу узнавался сам Ричи Тоузнер. Нет, это не значило, что у Ричи получалось не смешно, наоборот, иногда даже «полный умат». Остроты и громкие непристойные звуки представляли собой один и тот же постоянный набор. Ричи говорил в таких случаях: «выражаясь доходчивым языком», и частенько в компаниях его остроты оборачивались для него печальными последствиями. Во-вторых, когда Ричи демонстрировал чревовещание, губы у него шевелились. Причем не слегка, на коварных звуках «п» и «б», а очень даже заметно, на всех звуках. В-третьих, хотя Ричи утверждал, что намерен обойтись без помощи голоса, у него обычно это не выходило. Большинство его друзей были слишком к нему снисходительны… или оказывались во власти его обаяния и потому не указывали ему на профессиональный брак.
Раскланиваясь, точно турок, перед оторопевшим и смущенным Беном Хэнскомом, Ричи заговорил голосом негра Джима:
— Та-та-та, узнаю миста Хейста. Не падайте на меня, масса. Вы из меня отбивную сделаете. Триста фунтов мяса. Ой-ой-ой, не придавите чернокожего мальчика.
— Не б-боись, — сказал Билл. — Это Р-ричи. Он у нас т-того.
Ричи вскочил на ноги.
— Не лезь, Денбро. Лучше оставь меня в покое, а то я натравлю на тебя Хейстека.
— Все лучшее, что в тебе могло бы быть, скатилось по ноге т-твоего отца, — заметил Билл.
— Верно, — согласился Ричи, — но посмотри, сколько хорошего мне досталось. Как поживаете, Хейстек? Ричи Тоузнер, чревовещатель. — И он протянул Бену руку. Обалдевший Бен потянулся было, чтобы ее пожать, но Ричи отдернул руку. Бен заморгал от недоумения. Ричи смягчился и наконец поздоровался с Хэнскомом.
— Меня зовут Бен Хэнском, если это тебя интересует, — сказал Бен.
— Я тебя в школе видел, — сказал Ричи. Он указал рукой на запруду, где вода буквально поднималась на глазах. — Твоя, должно быть, идея? Эти недотепы не смогли бы даже шутиху зажечь. Им хоть огнемет дай — все без толку.
— Ты бы за себя говорил, — обиделся Эдди.
— А, так это твоя  идея, Эдз? О Боже, прости!
И он упал на колени и принялся отвешивать Эдди поклоны.
— Кончай! Встань, ты на меня грязью брызжешь! — вскричал Эдди.
Ричи вскочил на ноги и снова ущипнул приятеля за щеку.
— Ах ты душкан! Душканчик!  — воскликнул он.
— Перестань! Ненавижу, когда ты дурака валяешь!
— Спокойно, Эдз! Так кто построил плотину?
— Б-бен показал нам, к-как с-строить, — ответил Билл.
— Славно-славно! — С этими словами Ричи повернулся и увидел Стэнли Уриса, который, засунув руки в карманы, стоял позади и наблюдал за его представлением. — А этого человека зовут Стэн Урис, — обратился Ричи к Бену. — Стэн — еврей. Это он распял Христа. Во всяком случае, так мне на днях объяснил Виктор Крис. С тех пор Стэн подвергается гонениям. Раз он такой старый, думаю, ему следует купить нам пива. Правильно я говорю, Стэн?
— Мне кажется: если уж кто распял, так это мой отец, — произнес Стэн низким приятным голосом.
Ребята расхохотались. Бен тоже умирал со смеху. Эдди хохотал так, что под конец расчихался и на глазах у него выступили слезы.
— Браво! — вскричал Ричи, вскинул руки и стал расхаживать, точно футбольный арбитр. — Стэн Урис — полный атас. Ты войдешь в мировую историю! Кто бы мог подумать!
— Привет, — ответил Бен. — Мы учились вместе во втором классе. Ты тот самый парень, который…
— Все время молчал, — досказал за него Стэн и слегка улыбнулся.
— Вот-вот.
— Стэн не будет болтать про всякое дерьмо, когда у него и так дерьмом рот набит, — сказал Ричи. — У него часто полон рот дерьма.
— З-заткнись, Ричи! — прикрикнул на него Билл.
— Хорошо, умолкаю. Но прежде всего, к величайшему сожалению, вынужден вам сообщить: по-моему, вы сейчас прохлопаете свою плотину. Господа, вам грозит наводнение. Давайте сначала выведем в безопасное место женщин и детей.
И, не удосуживаясь закатать брюки, Ричи прямо в кедах прыгнул в воду и принялся укладывать на прежнее место куски земли с дерном, которые подмывало стремительное течение с ближнего бока плотины. Одна дужка очков Ричи была обмотана липким пластырем, конец его отклеился и болтался у щеки Ричи. Билл поймал взгляд Эдди. Улыбнулся и пожал плечами. Ричи есть Ричи. Он может довести тебя до белого каления, но в общем-то хорошо, когда он рядом. С ним не скучно.
Они занялись плотиной и проработали еще около часа. Ричи выполнял команды Бена с живейшей готовностью и почти маниакальной проворностью. Выполнив задание, он спешил доложить Бену и просил дальнейших указаний, по-военному отдавая ему честь и прищелкивая кедами. Время от времени Ричи потешал компанию, демонстрируя свои таланты: то изображал немецкого коменданта, то английского дворецкого Тудлза, то сенатора одного из южных штатов, то ведущего программы кинохроники.
Работа не просто продвигалась, темп был задан воистину спринтерский. Наконец около пяти часов они сели отдохнуть на берегу. Похоже, слова Ричи оказались не пустым трепом: пробоины в плотине действительно удалось заделать. Автомобильная дверца, ржавый стальной лист, старые шины были установлены в один ряд с досками вплотную к берегам, укрепленным камнями и дерном. Бен и Ричи закурили, Стэн лежал на спине. Человек посторонний мог бы подумать, что он просто глядит в небо, но Эдди знал, что это не совсем так. Стэн смотрел на деревья, растущие на противоположном берегу ручья, выглядывая какую-нибудь редкую птицу, которую вечером мог бы описать в своем птичьем дневнике. Сам Эдди сидел на траве, скрестив ноги, и чувствовал приятную усталость. Похоже, он разомлел. В эту минуту ребята казались ему самыми чудесными друзьями, о каких только можно мечтать. Они были одной командой, такой сплоченной, что кажется, уже ничего не прибавишь и не убавишь. Эдди не мог подобрать иного образа. Лучше, пожалуй, не скажешь. А раз не нужно никаких пояснений и добавлений — пусть будет как есть. И так хорошо.
Он посмотрел на Бена. Неуклюже держа сигарету, Бен то и дело сплевывал, как будто ему не очень нравился вкус «Уинстона». Бен затушил бычок и присыпал его землей. Затем поднял глаза, поймал на себе взгляд Эдди, смутился и отвернулся.
Эдди взглянул на Билла; что-то в выражении его лица не понравилось Эдди. Билл смотрел на деревья на другой стороне ручья. Глаза его были тусклы, задумчивы. Он вновь погрузился в размышления. Эдди показалось, что Билла мучают какие-то навязчивые мысли.
Точно догадавшись, Билл обернулся и посмотрел на друга. Эдди улыбнулся, но Билл не ответил на его улыбку. Он потушил сигарету и оглядел друзей. Даже Ричи молчал против обыкновения, думая о чем-то своем, что случалось с ним не чаще, чем бывает затмение луны.
Эдди знал, что обычно что-то важное Билл говорит, когда наступает полная тишина, иначе ему трудно было говорить. Эдди вдруг захотелось, чтобы Билл что-нибудь рассказал им или, на худой конец, Ричи продемонстрировал какой-нибудь из своих коронных номеров. Внезапно Эдди почувствовал, что Билл сейчас заговорит и объявит что-то страшное, после чего все изменится. Эдди машинально потянулся к аспиратору. Взял, даже не сознавая, для чего он это сделал.
— М-можно я кое-что р-расскажу вам, ребята? — произнес Билл.
Все обратили на него взоры. «Где твои шутки, Ричи?  — подумал Эдди. — Отколи что-нибудь смешное. Что ты молчишь? Сделай так, чтобы все поуматывались, или просто ошарашь нас. Чтобы Билл не говорил. Что бы то ни было, я не хочу это слушать. Я не хочу, чтобы все сейчас изменилось. Я не хочу страха!» 
«Шпокну за пару центов»,  — мрачно прохрипел в его сознании чей-то голос.
Эдди вздрогнул. Неужели ему померещилось? И тут он вспомнил: дом на Ниболт-стрит, заросший сорняками двор, огромные подсолнухи в заглохшем саду…
— Давай, Билл, рассказывай. Что такое? — сказал Ричи.
Билл раскрыл рот (Эдди еще больше встревожился), но передумал (к несказанному облегчению Эдди), затем снова приготовился говорить (Эдди вновь почувствовал беспокойство).
— Е-если вы б-будете смеяться, я с вами больше дружить не б-буду, — объявил Билл. — Б-бред какой-то, но к-клянусь в-вам, я ничего не в-выдумал. Это б-было на самом д-деле.
— Мы не будем смеяться, — заверил его Бен и посмотрел на ребят. — Что, будем смеяться?
Стэн замотал головой, Ричи тоже.
Эдди хотел сказать: «Нет, мы будем смеяться, Билл, смеяться до упаду. Скажем, что ты дурак набитый. Так что лучше помалкивай».  Но разумеется, он не мог так сказать. В конце концов, это же Большой Билл. Эдди печально покачал головой. Да, он не будет смеяться. Ему совсем не до смеха. Никогда в жизни он еще не испытывал подобного чувства.
Они сидели на пригорке над плотиной, построенной по плану Бена, и смотрели недоуменно то на Билла, то на запруду, потом опять на Билла, слушали молча его рассказ о том, как он раскрыл альбом младшего брата и Джордж на школьной фотографии вдруг повернул голову, подмигнул, а потом из альбома стала сочиться кровь, и Билл отшвырнул его. Рассказ Билла был долгим, мучительным; когда наконец Билл кончил, лицо его покраснело, покрылось испариной. «Никогда еще он так ужасно не заикался», — отметил про себя Эдди.
Билл умолк и с вызовом, но в то же время испуганно оглядел друзей. Эдди заметил схожее выражение на лицах Бена, Ричи и Стэна — выражение благоговейного ужаса. Никто из них ни на секунду не усомнился в услышанном.
Эдди вдруг захотелось вскочить на ноги и закричать: «Что за бред! Не верьте этим небылицам. Пусть даже вы верите, но не говорите: «Все мы верим». Это неправда! Школьные фотографии не подмигивают! Из книг не сочится кровь! Ты спятил, Большой Билл! Ты выжил из ума!» 
Но он не мог такое сказать: у него у самого на лице было выражение благоговейного ужаса. Он не видел себя, но чувствовал, какое у него лицо.
«Вернись, мальчик!  — прошептал хриплый голос. — Я тебя шпокну бесплатно! Иди сюда!» 
«Нет,  — простонал Эдди. — Уходи, пожалуйста, уходи! Я не хочу об этом думать!» 
«Вернись, мальчик!» 
Эдди заметил еще кое-что, может быть, не на лице Ричи, но, уж во всяком случае, у Стэна и Бена… Он понял, что это за выражение, понял потому, что точно такое же лицо было и у него.
Они, казалось, узнали, вспомнили что-то после рассказа Билла.
«Я тебя шпокну бесплатно». 
Дом № 29 по Ниболт-стрит находился неподалеку от железнодорожных путей. Дом был ветхий, с заколоченными ставнями, с провалившейся верандой и заросшей лужайкой. В густой траве валялся перевернутый трехколесный велосипед, одно его колесо зависло над землей.
Слева от веранды, напротив большой лужайки, виднелись грязные окна полуподвального этажа. Полтора месяца назад в одном из этих окон Эдди Каспбрак увидел лицо прокаженного.

6

По субботам, когда Эдди не с кем было играть, он часто отправлялся на железнодорожную станцию. Без всякой цели. Просто ему нравилось туда ездить.
Он сворачивал с Витчем-стрит и ехал в северо-западном направлении. Церковная школа стояла на углу Ниболт-стрит, протянувшейся на целую милю, и переулка. Это было обветшавшее, обшитое деревом строение, увенчанное большим крестом; над дверями огромными позолоченными буквами, каждая фута два высотой, было написано: «НЕ ПРЕПЯТСТВУЙТЕ ДЕТЯМ ПРИХОДИТЬ КО МНЕ». Иногда по субботам Эдди слышал, как в школе поют под музыку. Сюжеты были евангельские, однако фортепьяно звучало скорее в рок-н-рольном стиле, как у Джерри Ли Льюиса, и меньше всего походило на церковное. Пение тоже было далеко не религиозное, хотя пели в основном про Прекрасный Сион, кровь агнца, великого нашего друга Иисуса. Эдди подумал, что певцы вместо того, чтобы распевать священные песнопения, похоже, просто дурачатся и веселятся. Но ему все равно нравилось, как они поют, точно так же, как нравились хрипы и завывания Джерри Ли Льюиса, исполняющего «Все танцуют шейк». Иногда он останавливался на мгновение у школы, прислонял велосипед к дереву и делал вид, будто читает, хотя на самом деле танцевал на траве под музыку.
Но обычно по субботам церковная школа была закрыта, и Эдди ехал не останавливаясь. В конце Ниболт-стрит начинались запасные железнодорожные пути, поросшие травой. Эдди прислонял велосипед к деревянному забору и смотрел, как мимо проходят поезда; по субботам их было много. Мама рассказывала, что раньше на Ниболт-стрит останавливались пассажирские поезда и можно было ими воспользоваться, но началась корейская война, и пассажирские поезда перестали ходить.
В северном направлении можно было добраться до станции Браунсвиль, а там пересесть на канадский поезд. Если следовать в южном направлении, то попадешь в Портленд, а дальше в Бостон, а оттуда куда угодно. Но пассажирские поезда постигла участь трамваев. Никто, похоже, не хочет терять время, когда на «форде» получается гораздо быстрей. Тебе, возможно, никогда не придется ездить на поезде, сказала мама.
Однако большие товарные составы до сих пор шли через Дерри. На юг — груженные целлюлозой, бумагой, картошкой, на север — промышленными товарами для городов Большого Севера, как окрестили их жители Мейна, то есть для Бангора, Миллинокета, Преск Айла, Хаултона. Эдди особенно нравилось провожать идущие на север платформы, груженные новенькими блестящими «фордами» и «шевроле». «Когда-нибудь и у меня будет такая машина,  — мечтал он. — Такая, а может, даже и лучше. Может, даже «кадиллак». 
Подобно паутинным нитям, на станции сплетались шесть путей: с севера — Бангорская и Большая Северная линии, с запада — Большая Южная и Западная Мейнские линии, с юга — Бостонская и Мейнская, с востока — линия, ведущая к западному побережью.
Два года тому назад Эдди как-то стоял поблизости от последней линии и смотрел на проходящий поезд. Пьяный железнодорожник выбросил из открытого товарного вагона деревянную клетку. Эдди, нагнув голову, отскочил назад, хотя клетка упала от него в десяти футах. В ней шевелились и пощелкивали какие-то живые существа. «Последний рейс, парень! — прокричал пьяный железнодорожник. Он выдернул из кармана кителя плоскую бутылку с бурой этикеткой, открыл пробку, допил остатки спиртного и швырнул бутылку в кучу шлака, где она разлетелась на мелкие осколки. — Отнеси их своей мамаше! Передай ей привет с морской линии. Линии удачи, чтоб ее в дышло!» Тут его тряхануло, поезд толчками набирал скорость, и Эдди с тревогой подумал, что пьяный железнодорожник, не ровен час, свалится.
Когда состав прошел, Эдди приблизился к клетке и осторожно склонился над ней. Он боялся к ней прикасаться. В клетке ползали какие-то скользкие существа. Если бы железнодорожник прокричал, что эта клетка предназначена ему, Эдди, он так бы и оставил ее на куче шлака. Но тот сказал, чтобы он отнес ее маме, а Эдди, как и Бен, при слове «мама» готов был горы свернуть.
Эдди направился к какому-то складу, собранному из гофрированного железа; там никого не было. Он отыскал моток веревки, после чего привязал клетку к багажнику. Мама заглянула в клетку еще осторожней, чем Эдди. Заглянула — и вскрикнула, скорее от восторга, чем от страха. В клетке — четыре больших омара, каждый весом около двух фунтов. Мама сварила их на ужин и очень сердилась на Эдди, когда тот отказался отведать деликатес.
— Что, по-твоему, сейчас едят Рокфеллеры в своей резиденции в Бар Харборе? — возмущенно вопрошала она. — Что, по-твоему, едят толстосумы в ресторане «Сарди» в Нью-Йорке? Ореховое масло и бутерброды с фруктовым желе? Ничего подобного! Они едят омаров! Как и мы. Ну что же ты?! Ты только попробуй!
Но Эдди решительно воспротивился; во всяком случае, так потом уверяла мама. Правда, вернее было сказать, что он просто не мог заставить себя съесть кушанье. Он не мог отделаться от воспоминания, как омары шевелились в клетке, как щелкали их клешни. А мама не переставая расхваливала это блюдо и говорила, что он много теряет, так что под конец Эдди стало не хватать воздуха и пришлось прибегнуть к аспиратору. После этого мама оставила его в покое.
Эдди удалился в свою спальню и стал читать книгу. Мама позвала в гости подругу Элеонор Дантон, и они с мамой смотрели старые номера «Фотоплея»  и «Скрин сикритс»,  звонко хохотали, читая колонку сплетен, и объедались холодным салатом из омаров. Когда утром Эдди встал и начал собираться в школу, мама еще спала. Она храпела и звучно выпускала газы, что походило на долгие пассажи кларнета. Салатница, где лежали омары, была пуста, виднелись только тонкие разводы майонеза.
С той поры Эдди не видел, чтобы поезда шли в сторону моря. Когда впоследствии он посетил мистера Брэдока, начальника деррийской железнодорожной станции, и застенчиво поинтересовался, почему в ту сторону больше не идут поезда, мистер Брэдок объяснил: «Компания разорилась. Вот и не ходят. Ты что, газет не читаешь? В этой чертовой стране сплошные банкротства. Ну а теперь валяй отсюда. Здесь детям не место».
И позже Эдди не раз бродил вдоль четвертого пути, по которому раньше поезда шли в сторону моря. Казалось, будто в его сознании некто напевает мотив быстрого шотландского танца рил, произнося скороговоркой волшебные названия: Кадмен, Рокленд, Бар Харбор, Вискассет, Бат, Портленд, Огунквит, Бервикс. Эдди шел по четвертому пути на восток насколько хватало сил. Он смотрел на траву, пробивающуюся между шпал, и ему становилось грустно. Как-то он посмотрел в небо и увидел чаек, старых разжиревших чаек с городской свалки, которым, вероятно, давно наплевать на океан, но тогда Эдди об этом не думал. Чайки кричали и кружили в небе, Эдди даже всплакнул немного — такую грусть навеяли на него эти птицы.
У депо были ворота, но их снесло бурей, и с тех пор так никто и не удосужился поставить новые. Эдди проходил в депо совершенно свободно, хотя когда он попадался на глаза мистеру Брэдоку, тот его прогонял, как, впрочем, и других ребят. Иногда, бывало, гоняли его и водители грузовиков, им казалось, что Эдди хочет что-то стырить. Малолетки и впрямь промышляли в депо.
Но чаще всего здесь было тихо. У входа располагалась сторожка вахтера, но там никого не было, стеклянные окна были разбиты. Примерно с 1950 года система охраны работала не круглосуточно. Днем ребят гонял мистер Брэдок, а вечером и ночью, раз пять, не более, ночной сторож, разъезжавший на старом «студебекере» с прожектором.
Иногда, впрочем, сюда забредали бродяги и всякие темные личности. Если кого и боялся Эдди, так это их, грязных типов с небритыми физиономиями, потрескавшейся кожей, с волдырями на руках и воспаленными от холода губами. Прокатятся на поезде, выйдут где Бог на душу положит, какое-то время пошатаются по Дерри, затем снова на товарняк и катят дальше. Иногда встречались беспалые. Эти обычно бывали навеселе и стреляли сигареты у каждого встречного-поперечного.
Один из таких типов однажды выполз из-под веранды дома № 29 по Ниболт-стрит и спросил у Эдди, не хочет ли он перепихнуться с ним за четвертак. Эдди попятился, лицо его похолодело, как лед, губы стали сухие, как зернышки льна. Одна ноздря у бродяги была вся изъедена, зияла красная в струпьях дырка.
— У меня нет четвертака, — сказал Эдди, пятясь к велосипеду.
— Давай за два цента, — прохрипел мерзкий тип, приближаясь к Эдди. На бродяге были старые зеленые фланелевые брюки. На коленях желтели засохшие пятна мочи. Тип расстегнул ширинку и сунул туда руку. Он пытался выдавить из себя улыбку. На его красный нос невозможно было смотреть — до того он был страшен.
— Я… я… У меня и двух центов нет, — пролепетал Эдди и вдруг подумал: «О Боже, это прокаженный! Если он до меня дотронется, я заражусь проказой».  И он побежал со всех ног. Эдди слышал, как бродяга припустился за ним, старые, стоптанные ботинки зашаркали по заросшей лужайке.
— Мальчик, вернись! Хочешь, я тебя шпокну бесплатно? Вернись!
Эдди уже вскочил на велосипед, дыхание вырывалось со свистом, он чувствовал, как сдавило ему горло и оно, сузившись, стало размером с булавочную головку. Грудь тоже сдавило. Эдди нажал на педали и стал набирать скорость, но в эту секунду бродяга ударил рукой по багажнику. Велосипед закачался. Эдди обернулся и увидел, что грязный тип бежит в двух шагах и тянется к заднему колесу. Он нагонял Эдди! Губы бродяги раздвинулись, обнажив черные дыры, где когда-то были зубы. На лице у него отразились ярость и отчаяние.
Несмотря на тяжесть в груди (казалось, там лежали камни), Эдди закрутил педали еще быстрее. Он боялся, что грязная, в струпьях рука прокаженного схватит его за локоть, стащит с «рейли» и бросит в канаву, где с ним произойдет невесть что. Эдди стрелой промчался мимо церковной школы и лишь тогда решился посмотреть назад. Бродяги не было. Он, видно, отстал.
Почти неделю Эдди хранил под спудом эту ужасную историю, затем не выдержал и рассказал ее Ричи Тоузнеру и Биллу Денбро, когда они втроем читали комиксы в верхней пристройке гаража.
— Дурак, у него не проказа, — сказал Ричи. — У него дурная болезнь.
Эдди перевел взгляд на Билла: неужели Ричи опять дурачится? Эдди еще ни разу не слышал о какой-то дурной болезни. Может, он заливает?
— А что такое дурная болезнь, Билл? Разве есть такая?
Билл кивнул головой, вид у него был серьезный.
— Есть. Она еще н-называется с-сифилисом.
— А что это за болезнь?
— Если трахаться с кем попало, подцепишь сифилис, — пояснил Ричи. — Ты хоть знаешь, что такое «трахаться», Эдз?
— Конечно, — ответил Эдди.
Неужели он покраснел? Он надеялся, что нет. Эдди знал, что когда становишься старше, из пиписки вытекает какая-то жидкость, а сама она вдруг делается твердой, как палка. Что касается прочих деталей, то однажды по дороге из школы его просветил Винсент Талиендо по прозвищу «Буги». «Трахаться», по словам Буги, — это значит достать пиписку и потереть ее о живот девчонки, пока она не встанет (разумеется, не девчонка). Надо потереть еще немного, пока не появится «чувство». Когда Эдди поинтересовался, что это за «чувство», Буги лишь таинственно покачал головой. «Невозможно его описать, — сказал он, — его надо испытать». Он добавил, что можно потренироваться и вызвать у себя это чувство: надо только лечь в ванну и намылить пиписку пенистым мылом «Айвори». Эдди попробовал, но у него не возникло никакого чувства, кроме одного: захотелось по малой нужде. «Как бы то ни было, — уверял Буги, — после того, как возникнет «чувство», начинает вытекать жидкость».
«Ребята обычно называют ее «молофьей», — пояснил Буги, — но мне старший брат сказал, что по-научному она называется «спермой». А когда ты «доходишь», надо как можно быстрее сунуть «палку» в пупок девчонки. Она проходит в живот, и из спермы появляется ребенок».
«И что, девчонкам это нравится?»  — спросил Эдди. Рассказ Буги привел его в ужас.
«Наверно»,  — ответил Буги. Он и сам был смущен и озадачен.
— Слушай внимательно, — сказал Ричи. — А то потом опять что-то не поймешь. Эта болезнь бывает у некоторых женщин. Бывает и у мужчин, но чаще всего у женщин. А так парень подцепляет ее у девиц или…
— Или у д-другого п-парня, если он г-голубой, — добавил Билл.
— Точно. Но самое главное: когда обычно подцепляют сифилис? Когда трахаются с теми, кто уже заражен сифилисом.
— А что от нее бывает? — поинтересовался Эдди.
— Гниешь на корню, — просто ответил Ричи.
Эдди в ужасе уставился на него.
— Скверная болезнь, насколько я знаю. Я не шучу, — продолжал Ричи. — Сначала гниет нос. У некоторых сифилитиков вообще проваливаются носы, потом начинает гнить член и тоже отпадает.
— Х-хватит, п-пожалуйста, — взмолился Билл. — Я т-только что п-поел.
— Ничего не поделаешь — наука, — возразил Ричи.
— Так в чем же разница между проказой и сифилисом? — спросил Эдди.
— Когда трахаешься, проказой не заразишься, — мгновенно пояснил Ричи. И весело расхохотался, что весьма озадачило Билла и Эдди.

7

Весь следующий день Эдди постоянно думал о доме № 29 по Ниболт-стрит — так поразил он его воображение. Глядя на заросший сорняками двор, провалившееся крыльцо, заколоченные окна, Эдди чувствовал какое-то гипнотическое воздействие. Полтора месяца назад он оставил велосипед у обочины дороги (тротуар обрывался за четыре квартала), пересек лужайку и приблизился к веранде дома.
Сердце бешено колотилось в горле. После рассказа Билла о той ужасной фотографии Эдди понял, что теперь, приближаясь к дому, испытывает те же чувства, что и Билл, когда входил в комнату Джорджа. Самообладание покинуло его. Казалось, какая-то неведомая сила влекла  его к дому.
Казалось, ноги его не движутся, а дом, безмолвный, мрачный, как будто приближается к тому месту, где он стоит.
Эдди услышал со стороны депо отдаленный рев дизельного двигателя, потом что-то лязгнуло — похоже, сцепление вагонов. Как видно, они переводили вагоны на запасные пути и собирали состав.
Рука Эдди судорожно вцепилась в аспиратор, но, странное дело, на сей раз у него не начался астматический приступ, как в тот день, когда он убегал от бродяги с прогнившим носом. Его пугало лишь ощущение, что он стоит неподвижно на месте, а в это время к нему подкрадывается дом.
Эдди заглянул под веранду. Там никого не было. Ничего удивительного. Была весна, бродяги обыкновенно появлялись в городе начиная с сентября. С тех пор, как он повстречал здесь безносого сифилитика, прошло шесть недель, за это время тот вполне мог приискать себе временную работу на какой-нибудь загородной ферме, даже при его отпугивающей внешности. Осенью требовались рабочие на уборке картофеля и яблок, а к декабрю предстояло соорудить снегозащитные заграждения, залатать крыши хлевов и сараев.
Никаких бродяг под верандой не оказалось, зато обнаружились многочисленные следы их пребывания. Пустые банки из-под пива, бутылки из-под виски. У кирпичного фундамента валялось одеяло, покрытое засохшими ошметками грязи; оно походило на дохлую собаку. Кругом были разбросаны скомканные газеты, одиноко маячил старый ботинок и густо пахло помойкой. Палые листья толстым слоем покрывали землю.
Эдди пролез под веранду, пополз на четвереньках; ему совсем не хотелось туда забираться, но он не мог ничего с собою поделать. Он почувствовал, как удары сердца гулко отзываются в голове. Перед глазами поплыли белые круги.
Запах становился все нестерпимее — пахло спиртным, потом и гнилыми листьями. Прелые листья и газеты даже не шуршали, а слабо шелестели, как будто вздыхали.
«Я бродяга,  — ни с того ни с сего промелькнуло в сознании Эдди. — Я бродяга, мотаюсь по белу свету на товарняках. Ни гроша за душой. Домом не обзавелся, зато есть бухнина. Уж доллар как-нибудь наскребу. Где хочу — заночую. Недельку яблоки пособираю, недельку — картошку. А ударят морозы — сяду в товарный вагон, пахнущий сахарной свеклой, примощусь в уголке, обложу бока сеном, если оно там будет. Будет бухнина — тяпну из горла для сугрева, закушу чем Бог пошлет. Рано или поздно доберусь до Бостона, а оттуда, если вокзальная полиция не схомутает, покачу на юг собирать апельсины и лимоны. Или, может, подряжусь на дорожные работы — туристические трассы строить. Мне не впервой. Я одинокий бродяга, безработный, перекати-поле, ни кола ни двора у меня нет — одна дурная болезнь. Гнию на корню. Кожа потрескалась, зубы выпадают. Чувствую, как гнию изнутри, точно яблоко. Чувствую, как болезнь, проклятая, меня разъедает и точит, точит…» 
Эдди взял двумя пальцами грязное одеяло и с брезгливой гримасой отбросил его в сторону. Одеяло прикрывало низкое окно подвала, одно стекло было разбито, другое так загрязнилось, что сквозь него невозможно было ничего рассмотреть. Эдди, словно загипнотизированный, подполз к окну, приник к стеклу, вглядываясь в темноту и вдыхая затхлый запах гнили и плесени.
Он отполз от окна, и тут появилось это лицо… Оно возникло внезапно, но в то же время нельзя сказать, чтобы неожиданно. Эдди едва бы смог закричать, даже если б у него и не разыгралась астма. Глаза его вылезли из орбит, рот раскрылся… И все же это существо не могло быть человеком — до того оно было изъедено. Человек бы не выжил в таком состоянии.
Лоб страшилища был расколот надвое. В отверстие проглядывала, словно стекло прожектора, белая лобная кость, покрытая, точно пленкой, желтоватой слизью. На месте носа виднелся хрящ над двумя красными вспухшими дырками. Один глаз весело поблескивал синим огоньком. Другая глазница была наполнена темно-коричневым гноем. Нижняя губа прокаженного отвисла. Верхней не было вовсе, рот скривился в усмешке, обнажив длинные клыки.
Оно мгновенно просунуло руку в разбитую половину окна, другой рукой ткнуло в замызганное стекло слева и разбило его вдребезги. Цепкие руки были усеяны болячками. В них кишели паразиты.
Согнувшийся в три погибели Эдди захныкал и стал пятиться. Он едва дышал. Сердце стучало точно мотор. На прокаженном, похоже, был какой-то серебристого цвета костюм, вернее, отрепья костюма. В спутанных каштановых волосах ползали мухи.
— Перепихнуться не хочешь, Эдди? — прохрипело страшное существо-привидение, выжав из того, что было когда-то ртом, улыбку. И запело весело: — Моя такса — десять центов. Трахаю в любое время. Внеурочные — пятнадцать. Бобби вас не подведет. — Оно подмигнуло. — Эдди, это я, Боб Грей. Ну вот мы и познакомились, как положено…
Оно протянуло руку и шлепнуло Эдди по правому плечу. Эдди заверещал.
— Ничего-ничего, — пробормотал прокаженный, и Эдди, как во сне, к ужасу своему, увидел, что странное существо выползает из окна. Когтистые руки зарылись в перегнившие листья, пытаясь уцепиться. В створ окна стали протискиваться серебристые плечи. Озорной голубой глаз ни на минуту не спускал взгляда с Эдди.
— А вот и я, Эдди. Ничего. Сейчас, — прохрипело мерзкое существо. — Тебе у нас тут понравится. Тут, внизу, кое-кто из твоих дружков.
Оно снова потянулось к Эдди, и он, охваченный паникой, готовый кричать во весь голос, но знавший, что крикнуть не может, краем затравленного помраченного сознания вдруг уразумел, что если это существо дотронется до его кожи, гниение передастся и ему. Эдди проворно пополз прочь, повернулся и бросился все так же ползком в дальний конец веранды. Пыльные солнечные лучи, проникающие в щели досок, испещряли его лицо полосами. Эдди обрывал головой паутину, и она запуталась у него в волосах. Он бросил взгляд через плечо и увидел, что прокаженный наполовину вылез из окна.
— Зачем ты от меня бежишь, Эдди?! Тебе это ничего не даст, — прокричало существо.
Эдди добрался до конца веранды. Здесь была проволочная решетка. В нее били солнечные лучи, рассыпаясь бриллиантами на щеках и на лбу Эдди. Он нагнул голову и не раздумывая дернул расшатанную решетку, кое-как разодрал проволоку. Под окном росли кусты роз. Эдди кинулся напролом, наконец встал, споткнулся, не чувствуя, как колючки царапают ему руки, щеки и шею.
Он повернулся лицом к проходу и, пятясь на полусогнутых ногах, достал из кармана аспиратор, сунул его в рот и нажал клапан. Что это? Наверно, почудилось. Все это время он не думал о том бродяге, в голове у него крутился  фильм ужасов, вроде тех, что показывают по субботам утром в кинотеатрах «Бижо», «Джем» и «Алладин». Про Франкенштейна и человека-волка. Конечно, привиделось. Сам себя напугал. Осел! Дурак!
Эдди успел даже посмеяться над собой — смех получился нервный, дрожащий. Вот некстати разыгралось воображение! Но в эту минуту из-под веранды показалось гнусное существо и в слепой ярости принялось хватать кусты роз, дергать их, вырывать, забрызгивая ветки бусинками крови.
Эдди заверещал.
Прокаженное существо выползло наружу. На нем был клоунский костюм с большими оранжевыми пуговицами. Оно увидело Эдди и ухмыльнулось. Полураскрытый рот расширился, и из него вывалился язык. Эдди снова пронзительно закричал, но поскольку в депо работал дизель, никто не мог услыхать его крик. Язык прокаженного не просто вываливался, он раскручивался, как шланг, и достигал в длину по меньшей мере три фута; желтоватая густая пена скатывалась с его кончика, и в ней кишели мелкие насекомые.
Когда Эдди продирался сквозь кусты роз, на них виднелись первые весенние листочки; теперь же они скукожились и почернели.
— Шпок-шпок, — прошептал прокаженный и резво вскочил на ноги.
Эдди кинулся к велосипеду. Бегом, сломя голову, как и в прошлый раз, только теперь все происходящее казалось кошмаром, когда, как бы ты ни пытался ускорить бег, ты все равно движешься точно в замедленном кадре и у тебя начинается агония ужаса. В этих кошмарных снах вы ведь всегда слышите и чувствуете позади некое Оно. Вот Оно настигает вас и вы улавливаете гнилостное дыхание, так и Эдди чувствовал его.
На мгновение у него мелькнула надежда: может быть, это и в самом деле кошмарный сон.  Может быть, он проснется в своей постели, весь в поту, дрожащий, быть может, с криком, в слезах… но живой. Целый и невредимый.  Но он отогнал от себя эту мысль, при всей своей утешительности она грозила ему опасными последствиями, при всей своей притягательности она означала смерть.
Эдди даже не попытался сесть в седло, а ухватившись за руль, нагнул голову и кинулся наутек. Он чувствовал, что погружается, только не в воду, а куда-то внутрь себя.
— Шпок-шпок, — снова прошептал прокаженный. — Приходи ко мне в любое время. И дружков своих приводи.
Гниющие его пальцы, казалось, ощупывали затылок Эдди, хотя, наверно, это щекотала паутина, которую Эдди подцепил под верандой. Он вскочил в седло и нажал на педали. Эдди уже не чувствовал, как сдавило горло, он уже плевал на свою астму и мчался, не оборачиваясь. Оглянулся он лишь возле дома — разумеется, позади никого не было, если не считать двух мальчишек, идущих в парк погонять мяч.
Ночью он лежал в постели, вытянувшись как струна, сложив на груди руки и сжимая аспиратор. Эдди смотрел на тени, как вдруг услышал голос прокаженного: «Зачем ты от меня бежишь, Эдди? Ничего тебе это не даст». 

8

— Вот это да! — воскликнул Ричи. Это была первая реплика, прозвучавшая после того, как Билл Денбро рассказал свою историю.
— У т-тебя есть еще сигарета, Ри-ричи?
Ричи протянул ему ополовиненную пачку «Уинстона» — он стащил ее из письменного стола отца. Ричи даже поднес спичку, избавляя Билла от лишних хлопот.
— Может, тебе это приснилось, а, Билл? — неожиданно спросил Стэн.
— Нет, все было на самом деле, — глухим голосом произнес Эдди.
— Что-что? — встрепенулся Билл.
— На самом деле, говорю, — повторил Эдди и бросил на друга неприязненный взгляд. — Это не выдумки. — И, не успев сдержать себя, не успев даже сообразить, что делает, он принялся рассказывать про прокаженного, который выполз тогда из подвала дома № 29 по Ниболт-стрит. Посредине своего рассказа он почувствовал, что ему опять сдавило горло, пришлось прибегнуть к аспиратору. А под конец он пронзительно зарыдал, содрогаясь всем телом.
Ребята смотрели на него молча. Им стало не по себе. Стэн положил руку на плечо Эдди. Билл неловко его обнял, а остальные в смущении отвернулись.
— Ничего, Э-эдди. Все б-будет в п-порядке.
— Я тоже видел его, — неожиданно проговорил Бен Хэнском. Голос его прозвучал резко. Видно было, что Бен напуган.
Эдди вскинул на него заплаканные, покрасневшие, как у кролика, глаза.
— Что? — переспросил он.
— Я видел этого клоуна, — сказал Бен. — Только он не похож на твое описание. Во всяком случае, я его видел другим. Он был не склизкий, а какой-то высохший, как мумия. — Бен замолчал, понурил голову и посмотрел на свои бледные руки, лежащие на толстых бедрах. — Мне кажется, это была мумия.
— Как в кино? — спросил Эдди.
— Как в кино и в то же время не совсем так, — медленно проговорил Бен. — В кино сразу видно, что мумия не настоящая, подделка. В кино страшно, но все равно видно, что это так, понарошку, спектакль вроде. Там она вся обмотанная, повязки чистые, как в больнице. А этот тип… Мне кажется, именно так выглядит настоящая мумия. То есть если бы вы ее обнаружили в лабиринте пирамиды. Только костюм другой.
— К-какой к-костюм?
Бен перевел взгляд на Эдди.
— Серебристый костюм с большими оранжевыми пуговицами-помпонами.
У Эдди отвисла челюсть. Наконец он взял себя в руки и произнес:
— Если ты шутишь, так и скажи. Я до сих пор… мне до сих пор по ночам снится этот тип, что сидел под верандой.
— Я не шучу, — ответил Бен и стал рассказывать, что с ним приключилось. Рассказывал он неторопливо. Начал с того, как вызвался помочь миссис Дуглас сосчитать книги, а кончил пересказом своих кошмарных видений. Он говорил медленно, на слушателей не глядел. Как будто стыдился своих поступков. В продолжение всего рассказа он ни разу не поднял головы.
— Тебе, должно быть, это приснилось, — наконец сказал Ричи. Он заметил, что лицо Бена передернулось, и скороговоркой продолжал: — Так что видишь, не с одним тобой такое случается, Большой Бен.
Ричи встревоженно перевел взгляд с Бена на Билла. Одно дело — обвинять Бена, что ему померещилась всякая чепуха, совсем другое дело — Билла: Билл был в их компании лидером, его уважали. Никто не высказывал этого, да в этом и не было надобности. Билл выдавал идеи, он мог придумать что-нибудь интересное, чтобы было нескучно. Он помнил игры, которые другие ребята уже забыли. Каким-то странным образом все видели в Билле черты взрослого, самостоятельного человека — надежность, серьезность, и это им нравилось. Ребята понимали, что если потребуется, Билл возьмет всю ответственность на себя. По правде сказать, Ричи верил тому, что рассказал Билл, хотя историю его иначе как безумной нельзя было назвать. И может быть, потому он не хотел верить словам Бена и Эдди.
— А с тобой ничего подобного не случалось? — спросил Эдди у Ричи.
Ричи помолчал, затем заговорил было, покачал головой, замолчал и наконец произнес:
— Самое жуткое зрелище, которое я наблюдал в последнее время, это когда Марк Предергаст ссал в Мак-Кэррон-парке. Ни у кого не видел такого безобразного члена.
— А с тобой, Стэн? — спросил Бен.
— Со мной ничего, — поспешно ответил Стэн и отвел взгляд в сторону. Узкое его лицо было бледно, а губы так плотно поджаты, что казались белыми как мел.
— Ч-что-нибудь у т-тебя было т-такое, Стэн? — спросил Билл.
— Нет, я же сказал! — Стэн поднялся и, не вынимая рук из карманов, подошел к ручью и стал смотреть, как вода переливается через плотину и скапливается за вторым затвором шлюза.
— Ну! Отвечай, Стэнли! — визгливым фальцетом проговорил Ричи. Теперь он изображал голос ворчливой бабки. Обычно при этом он, прихрамывая, расхаживал взад-вперед, приложив кулак к пояснице, и зубоскалил для пущего эффекта. И все же, если он и походил на кого в эту минуту, так прежде всего на себя, Ричи Тоузнера.
— Ну, выкладывай, Стэнли. Расскажи бабушке про нехорошего клоуна, и я дам тебе пирожное с шоколадкой. Рассказывай.
— Заткнись! — неожиданно вскричал Стэн и, повернувшись, набросился на Ричи. Тот в удивлении отступил на несколько шагов назад. — Заткнись, кому говорят!
— Слушаюсь, босс, — отозвался Ричи, сел на землю и недоверчиво посмотрел на Стэна Уриса. Щеки Стэна покрылись пунцовыми пятнами, однако по-прежнему казалось, что он скорее напуган, чем взбешен.
— Ладно, будет тебе, — спокойно проговорил Эдди. — Не обижайся, Стэн.
— У меня был не клоун, — произнес Стэн. Взгляд его беспокойно перебегал с одного лица на другое. Будто он борется сам с собой.
— М-можешь н-нам р-рассказать, — произнес Билл, тоже стараясь говорить спокойно.
— У меня был не клоун. Это был…
В эту минуту послышался пропитой голос мистера Нелла, и ребята вскочили как ужаленные.
— Господи Иисусе! Что вы натворили! Вы посмотрите! Что это?! Я вас спрашиваю!

Глава 8 
КОМНАТА ДЖОРДЖА И ДОМ НА НИБОЛТ-СТРИТ

1

Ричи Тоузнер выключает радио, откуда доносились вопли Мадонны, исполнявшей свой хит «Словно девственница», сворачивает на обочину, глушит мотор «мустанга», который он взял напрокат в транспортном агентстве «Бангор Интернейшнл», и выходит из машины. Ричи слышит, как отдается в ушах его тяжелое дыхание. Он увидел дорожный знак, и когда прочел, что на нем написано, у него по спине пробежали мурашки. 
Ричи становится перед «мустангом» и кладет руку на капот. Он слышит урчание остывающего двигателя. Где-то вскрикивает сойка и умолкает. Трещат кузнечики. Такова звуковая дорожка. 
Он увидел этот дорожный знак, проехал и снова оказался в Дерри. Спустя двадцать пять лет Ричи по прозвищу «Сквернослов» вернулся на родину. Он… 
Глаза обожгло нестерпимой болью, точно в них вонзились иголки, и мысли его оборвались. Ричи сдавленно вскрикивает, вскидывает руки и закрывает лицо. Однажды в колледже он испытал нечто похожее: он проспорил, и ему выдирали ресницу. Тогда болел один глаз. Теперь жуткая боль в обоих. 
Но не успевает он прикрыть глаза, боль проходит. 
Ричи медленно, в задумчивости, опускает руки и смотрит на шоссе № 7. Он свернул с магистрали у дороги на Этна-Хейвен. Непонятно почему — Ричи и сам толком не знает — ему не хочется въезжать в Дерри по магистрали. Когда он с родителями переезжал на Средний Запад, решив отряхнуть с ног прах мерзкого городишка, магистраль еще не достроили. Да, по магистрали было бы быстрее, но это было бы ошибкой. 
Он поехал по шоссе № 9 через спящее предместье Дерри — Хейвен Вилидж, затем свернул на шоссе № 7. Уже распогодилось, небо быстро светлело. 
И тут этот указатель. При въезде в каждый из шестисот, а то и более городов Мейна стоит такой указатель, однако именно при виде этого у Ричи сдавило сердце. 

Графство
Пенобскот
Д
Е
Р
Р
И
Мейн

Далее следует три указателя: «Осторожно, лоси», «Клуб деловых людей Ротари», а также рекламный щит, где сообщается, что городские знаменитости выступают за создание объединенного фонда. И снова тянется прямое, как стрела, шоссе № 7, зажатое холмами, поросшими елями и соснами. В неподвижном воздухе деревья кажутся призрачными, точно облака голубоватого сигаретного дыма в непроветриваемом помещении. 
«Подъезжаю, — думает Ричи.  — Вот я почти в Дерри. Да поможет мне Бог. Прочь, призраки. Я им не дамся».
Шоссе № 7. В пяти милях отсюда фермы Рулина, если, конечно, за эти долгие годы время и смерть не разрушили их; мать обычно покупала там яйца и овощи. В двух милях от фермы шоссе № 7 переходило в Витчем-роуд, а в черте города — в Витчем-стрит. И где-то между фермой и центром Дерри появится дом Бауэрсов, а за ним и дом Хэнлонов. А в миле от дома Хэнлона из ядовитой зелени кустов и деревьев сверкает Кендускиг. Изумрудная зелень низины, почему-то названной Пустырями. 
«Право, не знаю, хватит ли у меня сил снова увидеть все это, — думает Ричи.  — Откровенно скажу, не уверен».
Всю предыдущую ночь он провел точно во сне. В продолжение путешествия, когда он вел машину, отмахивая милю за милей, сон продолжался, но теперь оборвался, вернее, дорожный указатель оборвал его, Ричи проснулся, и странно: сон оказался реальностью. Дерри — это реальность. 
Кажется, он не может остановить этот поток воспоминаний; похоже, в конечном счете они сведут его с ума. А сейчас Ричи, закусив губу, складывает руки, прижав ладони друг к другу, словно боится, что он разлетится на части. Да, похоже, он разлетится на части, и довольно скоро. В каком-то уголке своего сознания, подверженном безумию, он с нетерпением ждет: будь что будет, только бы поскорее, но трезвые мысли преобладают, и он с тревогой думает, сможет ли он продержаться те несколько дней, что он проведет в Дерри. Он… 
Но тут его мысли снова прерываются. 
На дорогу выходит олень. Ричи слышит, как легко постукивают его копыта по асфальту. 
Дыхание Ричи обрывается на полувздохе, затем снова медленно восстанавливается. Ричи ошарашенно смотрит на оленя. Никогда еще он не видел ничего подобного на скоростной трассе. Нет, положительно, ему надо было вернуться, чтобы увидеть хотя бы это. 
Это олениха.  «Олениха, олениха», — весело напевает в его сознании какой-то голос. 
Она вышла из леса с правой стороны и остановилась как вкопанная на середине шоссе № 7, передние ноги по одну сторону белой разграничительной полосы, задние — по другую. Темные кроткие глаза оценивающе смотрят на Ричи Тоузнера. В них можно прочесть интерес, но не страх. 
Ричи в удивлении смотрит на олениху. «Что это, дурное предзнаменование? Или все это вздор: олениха вышла из леса, вот и все». И тут совершенно неожиданно в памяти всплывает мистер Нелл. Он появился нежданно-негаданно после того, как Билл, Бен и Эдди рассказали свои страшные истории. Как он их всех тогда напугал! Они вскочили точно ошпаренные. 
Глядя на олениху, Ричи сделал глубокий вздох и неожиданно для себя заговорил одним из своих голосов. Впервые за двадцать пять лет, а то и более он говорит действительно не своим голосом: он изображает, и очень точно, полицейского-ирландца, после того незабываемого дня Ричи включил его голос в свой репертуар. Голос раскатывается в утренней тишине. Ричи не может поверить, что он способен говорить так громко. 
— Господи Иисусе! Что ты, милая, делаешь в этой стороне? Ступай-ка домой, а то я пойду и нажалуюсь твоему папе Сохатому.
Не успело смолкнуть эхо, не успела какая-нибудь сойка подать голос и отчитать его за такое кощунство, как олениха махнула хвостом, словно парламентер белым флагом, и скрылась в окутанных дымкой елях, что росли слева от шоссе. На асфальте остались несколько катышков помета, что свидетельствует о том, что даже в тридцать семь лет Ричи по-прежнему время от времени удается произвести эффект своими голосами. 
Ричи смеется. Поначалу это больше напоминает фырканье, но затем им овладевает веселье. Чудно: утром стоит на шоссе, в трех тысячах четырехстах милях от дома, и кричит на оленя голосом ирландца-полицейского. Поначалу он даже не смеется, а фыркает, хихикает, хихиканье переходит в заливистый хохот, потом в гогот, но все кончается тем, что Ричи, боясь упасть, хватается за машину — по щекам его стекают слезы. «Не хватает только обмочиться от смеха», — думает он. Но только он пытается взять себя в руки, взгляд его падает на кучку помета на асфальте — и его опять разбирает смех. 
Фыркая и давясь от смеха, он наконец садится за руль и заводит «мустанг». Мимо на полной скорости проносится грузовик с химическими удобрениями, поднявшийся вихрь стихает. Ричи выезжает с обочины на шоссе и берет курс на Дерри. Он уже оправился от смеха, взял себя в руки… а может быть, это оттого, что он опять за рулем отмахивает милю за милей… и снова оказывается во власти воспоминаний. 
Мысли его переносятся в прошлое. Итак, мистер Нелл подошел к плотине и спросил, чья это затея. Ричи вспомнил, как они, пятеро школьников, какое-то время тревожно переглядывались, затем Бен, бледный, с потупленным взором, выступил вперед; лицо его передергивалось, как у заики, когда тот пытается остановить поток своего лепета. Бедняга Бен, возможно, вообразил, что его могут посадить в тюрьму Шоушенк на срок от пяти до десяти лет за то, что он затопил канализацию на Витчем-стрит, но тем не менее он сознался. И вынудил таким образом остальных выйти вперед и поддержать его. У них был только один выбор: поддержать его или признать себя негодяями и трусами. И это сплотило их на многие годы — на двадцать семь последующих лет. Иногда события напоминают домино. Первая костяшка сбивает вторую, вторая — третью и так — по цепи. 
«Интересно, когда уже было поздно идти на попятный? — думает Ричи.  — Когда подошел он, а затем и Стэн, и стали помогать строить плотину? Когда Билл рассказывал, что его младший брат на школьной фотографии вдруг повернул голову и подмигнул ему? Может быть».
Но Ричи Тоузнеру кажется, что кости домино упали, когда Бен Хэнском выступил вперед и сказал: «Это я показал им… 

2

…как ее построить. Это моя вина».
Мистер Нелл ничего не ответил на это. Он стоял, поджав губы, засунув пальцы за черный скрипучий ремень. Полицейский перевел взгляд с Бена на водоем у плотины, опять посмотрел на Бена; казалось, он не верил своим глазам. Это был дюжий ирландец с густыми волнистыми, но седыми не по возрасту волосами, аккуратно зачесанными назад и прикрытыми синей фуражкой. Глаза у мистера Нелла были голубые, нос — ярко-красный. На щеках кое-где проступали кровяные сосуды. Он был не выше среднего роста, но ребятам казалось, что его рост по меньшей мере футов восемь.
Мистер Нелл раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут вперед шагнул Билл Денбро и встал рядом с Беном.
— Это я р-решил п-построить п-плотину, — наконец выговорил он. Билл вздохнул, мистер Нелл окинул его безразличным взглядом; на полицейском значке поблескивало вечернее солнце. Чудовищно заикаясь, Билл наконец досказал то, что хотел объяснить: Бен тут ни при чем, Бен появился позднее и показал им, как лучше соорудить плотину, которая у них никак не получалась.
— И я, — резко произнес Эдди и встал по другую руку от Бена.
— Что «и я», ковбой? — переспросил мистер Нелл. — Тебя так зовут или это твой адрес?
Эдди покраснел до корней волос.
— Бен потом появился, а до этого с Биллом был я, — признался он. — Я это  хотел сказать.
Затем к Эдди подошел Ричи. У него мелькнула мысль, что если сейчас продемонстрировать парочку голосов, мистер Нелл засмеется и все будет в порядке. Но тотчас мелькнула и другая мысль: а вдруг эта парочка голосов только все испортит. Судя по виду мистера Нелла, ему было не до смеха. Более того, казалось, что сейчас он меньше всего был расположен шутить. И Ричи сказал глухим голосом:
— Я тоже строил. — После этого замолк.
— И я строил, — заявил Стэн, подходя к Биллу.
Теперь они впятером стояли шеренгой перед мистером Неллом. Ошарашенный Бен недоуменно поглядывал то на одного, то на другого своего защитника. На мгновение Ричи показалось, что сейчас старина Хейстек разрыдается от переполнявшего его чувства благодарности.
— О Господи, — снова произнес мистер Нелл и, хотя в его голосе прозвучало неприкрытое раздражение, на лице появилось странное выражение, как будто он вот-вот рассмеется. — Такой шпаны я еще никогда не видел. Знали бы ваши родители, где вы околачиваетесь, всыпали бы вам по первое число. Впрочем, возможно, сегодня вечером еще всыплют.
Ричи уже не мог совладеть с собой: раскрыл рот и уже не закрывал его, весело налегая на ирландский акцент, пока не выговорился до конца. Впрочем, прорывало его довольно часто.
— Как дела в доброй старой стране остролиста, мистер Нелл? Приятно встретить земляка, вы не поверите, клянусь Богом, такой сюрприз! Как о-отрадно, право слово.
— Я вот сейчас с тебя штаны спущу, покажу тебе остролист, мой юный друг, — сухо заметил мистер Нелл.
— Р-ради Б-бога, Ричи, за-заткнись! — рявкнул Билл.
— Хороший совет, мистер Уильям Денбро, — согласился мистер Нелл. — Поди, Зак не знает, что ты слоняешься здесь на Пустырях и играешь у ручья, где дерьмо плавает? Так ведь?
Билл опустил глаза и кивнул головой. Щеки его заалели. Мистер Нелл перевел взгляд на Бена.
— Что-то не припомню твоего имени, сынок?
— Бен Хэнском, — прошептал тот.
Мистер Нелл кивнул головой и посмотрел на плотину.
— Твоя идея?
— В смысле, «как строить»? Моя, — проговорил Бен едва слышным шепотом.
— Да, инженер из тебя выйдет хоть куда, малый, только ты ни хрена не знаешь про наши Пустыри и систему канализации. Так ведь?
Бен молча кивнул.
— Система эта состоит из двух частей. По одним трубам выводятся твердые человеческие испражнения, короче, дерьмо. Извините, если оскорбляю ваш нежный слух. По другим выводятся сточные воды: из туалетов, кухонных раковин, стиральных машин, ванн. Эта вода очищается в отстойниках и снова попадает в водосбор. Что касается вывода твердых испражнений, то тут, слава Богу, вы ничего не повредили. Их выкачивают насосами в Кендускиг немного ниже по течению. Может, правда, сейчас где-нибудь в полумиле отсюда в русле ручья сохнут сгустки дерьма после того, что вы тут устроили. Но, во всяком случае, к чьему-нибудь потолку это дерьмо не прилипнет. И то хорошо! Зато сточная вода… насосами ее не выкачивают. Она просто стекает под откос, проходя по наклонным желобам. А ты, парень, надо полагать, знаешь, где выброс сточных вод?
— Вон там, вверх по течению, — ответил Бен. Не поднимая головы, он показал рукой на большой участок за плотиной, который они уже наполовину затопили. По щекам Бена струились слезы. Мистер Нелл сделал вид, что не замечает этого.
— Верно, парень. Все сточные воды питают Кендускиг вон там, вверх по течению. Там, в зарослях, полно маленьких ручейков, их сразу и не увидишь. Вода в них серого цвета — от сточных выбросов. Дерьмо сплавляется в одну сторону, моча и прочее — в другую. И неужели вам ни разу не пришло в голову, что вы играете и плещетесь в городской моче и разных нечистотах?
У Эдди сдавило горло, и он схватился за аспиратор.
— А вы что сделали? Не знаете? Вы загнали воду в шесть центральных решеток, куда стекают дождевые воды с Витчем-стрит, Джексон-стрит, Канзас-стрит и еще порядка пяти переулков. — Мистер Нелл смерил Билла строгим взглядом. — В один из таких люков стекает грязная вода из вашего дома, мистер Денбро. И что в результате мы имеем? Раковины, ванны, откуда не вытекает вода! Подвалы, полные воды!
Бен отрывисто всхлипнул. Ребята посмотрели на него и тотчас отвернулись. Мистер Нелл положил руку ему на плечо. Рука его была большая, натруженная, жесткая, но в то же время прикосновение было не грубым.
— Ну-ну, не надо так волноваться. Ты уже большой. Вон какой вымахал. Не надо, брось. Может быть, пока до этого не дошло. Могу я немного сгустить краски, чтобы до вас, дураков, дошло? Меня послали сюда посмотреть, не перегородило ли ручей поваленное дерево. Время от времени такие дела случаются. Вот я и смотрю: перегородило. Но об этом должны знать только я да вы. Нечего об этом трепаться. У нас в городе есть дела поважней, чем какая-то запруда. Я напишу в донесении, что обнаружил в ручье поваленное дерево и что мне на помощь пришли какие-то ребята, так что завал удалось ликвидировать. Нет, фамилий ваших я не укажу. Таскать вас в участок не будут. Построили плотину на Пустырях — что же, теперь судить вас за это?
Он пристально оглядел лица ребят. Бен яростно вытирал платком слезы. Стэн стоял рядом с Ричи и держал его за руку, готовый в любую секунду сжать ее изо всех сил на тот случай, если Ричи вдруг взбредет в голову сказать вместо «Большое спасибо» что-нибудь неподходящее.
— Вам, ребята, тут делать нечего. Грязь кругом, а вы тут играете! — продолжал мистер Нелл. — Здесь бациллы кишат. Болезней всяких, наверное, шестьдесят, а то и больше. С одной стороны — свалка, с другой — ручьи, полные мочи и сточной воды. По берегам дерьмо осело, трясины, в кустах — клопы, клещи разные… Вы бы подальше держались от этого места. В городе четыре парка — играй сколько душе угодно, хоть целый день, а вы здесь ошиваетесь.
— Н-нам з-здесь н-нравится, — внезапно с вызовом произнес Билл. — Мы с-сюда приходим и не надо с-стоять ни в к-какой очереди.
— О чем это он говорит? — спросил мистер Нелл у Эдди.
— Он говорит, что когда мы сюда приходим, не надо стоять ни в какой очереди, — ответил Эдди тонким свистящим фальцетом, но тем не менее в его голосе прозвучала твердость. — И он прав. Скажем, приходим в парк, хотим сыграть в бейсбол. А другие ребята нам говорят: «Ладно. Только после нас и вон тех ребят. Согласны?»
Ричи фыркнул со смеху.
— Вот Эдди дает! Прикол!
Мистер Нелл резко обернулся и устремил взгляд на возмутителя спокойствия. Ричи пожал плечами.
— Простите, но он прав. И Билл тоже прав. Нам здесь нравится.
Ричи подумал, что мистер Нелл сейчас снова рассердится, но седовласый полицейский удивил его, удивил всех: он улыбнулся.
— А-а, когда я был такой мальчишка, как вы, мне тоже нравилось здесь играть. И я вам не запрещаю. Но учтите, намотайте себе на ус. — Он погрозил им пальцем, и их веселость как рукой сняло. — Хотите играть здесь, приходите сюда все вместе. Только все вместе. Понятно?
Ребята закивали головами.
— То есть ни на шаг друг от друга! Никаких пряток, никаких подобных игр, чтобы держаться вместе, понятно? Я не запрещаю вам сюда приходить. Пожалуйста, вы все равно меня не послушаете. Но учтите, для вашего же блага: не разбредайтесь ни здесь у ручья, ни в его окрестностях. — Он посмотрел на Билла. — Что, вы не согласны со мной, мистер Билл Денбро?
— Н-нет, сэр, со-согласен, — ответил Билл. — Мы бу-будем вместе…
— То-то. И на том спасибо, — сказал мистер Нелл. — Вашу руку…
Билл протянул руку, и мистер Нелл пожал ее.
Ричи освободился от опеки Стэна, выступил вперед и заговорил с ирландским акцентом:
— Клянусь Богом, мистер Нелл. Вы просто чудо. Самый чудесный человек на свете! Позвольте пожать вашу руку. — И Ричи протянул руку, завладел огромной ладонью ирландца и принялся ее трясти, улыбаясь во весь рот. Мистеру Неллу было забавно наблюдать за этим мальчишкой. Он казался ему жалкой пародией на Франклина Рузвельта.
— Спасибо, парень, — сказал мистер Нелл, отдергивая руку. — Но тебе надо еще поработать над этим номером. Ты уж больно переусердствовал. У тебя какой-то забулдыга, ворчун выходит.
Ребята рассмеялись. От облегчения. Пока они смеялись, Стэн метнул на Ричи укоризненный взгляд. «Когда ты повзрослеешь, Ричи!» — как бы говорил он.
Мистер Нелл стал прощаться с ребятами и напоследок пожал руку Бену.
— Что ж, парень, тебе нечего стыдиться, разве что своей неверной оценки местности. Ну а насчет плотины… Ты что, где-нибудь в книжке вычитал, как ее строить?
Бен покачал головой.
— Сам додумался?
— Да, сэр.
— Ну ты молодец! Тебя ждут великие дела, парень. Не сомневаюсь в этом. Но наши Пустыри — неподходящее место для великих дел. — Мистер Нелл в задумчивости посмотрел по сторонам. — Здесь никогда ничего хорошего не получится. Скверное место! Ну, ребятки, — вздохнул он. — Теперь ломайте свою плотину. А я посижу-ка, пожалуй, здесь, в тени куста, посмотрю немного, как вы тут будете работать. — Он проникновенно посмотрел на Ричи, точно приглашая его еще раз изобразить ворчливого тупоголового ирландца.
— Ясно, сэр, — покорно отозвался Ричи, не осмелившись противоречить.
Мистер Нелл удовлетворенно кивнул, и ребята приступили к работе. Только прежде они обратились за советом к Бену, на сей раз чтобы он показал им, как быстрее всего разрушить плотину, построенную по его же проекту. Между тем мистер Нелл достал из кармана мундира коричневую бутылочку и сделал большой глоток. Закашлял, тяжело выдохнул, крякнул и ласково посмотрел на ребят слезящимися глазами.
— А что у вас там в бутылке, сэр? — поинтересовался Ричи, стоя у плотины по колено в воде.
— Ричи! Можешь ты когда-нибудь помолчать или нет! — прошипел Эдди.
— В этой? — беззлобно и удивленно произнес мистер Нелл, оглядывая Ричи и снова переводя взгляд на бутылку. Никакой этикетки на ней не было. — Это лекарство от кашля придумали боги, сынок. Болтать языком ты умеешь, ну а теперь посмотрим, умеешь ли ты так же легко гнуть спину.

3

Билл и Ричи возвращались домой на Витчем-стрит. Билл тяжело толкал свой Сильвер. После строительных, а затем разрушительных работ у него не было сил крутить педали. Оба мальчика перемазались с ног до головы и порядком вымотались. Волосы их были взъерошены и торчали во все стороны.
После того как плотину сломали, Стэн спросил, не хотят ли они пойти к нему и поиграть в монополию или еще во что-нибудь, однако никто не изъявил желания. Было уже поздно. Бен усталым печальным голосом объявил, что идет домой: может, кто-нибудь подобрал библиотечные книги и принес их ему на квартиру. Он еще не терял надежды, так как в библиотеке требовали, чтобы читатели указывали на кармашке не только имя и фамилию, но и свой адрес. Эдди сказал, что хочет посмотреть по телевизору «Рок-шоу»,  там будет петь Нил Седако; любопытно поглядеть, негр он или белый. Стэн обозвал Эдди дураком и сказал, что Седако белый — достаточно просто послушать, как он поет, и все станет ясно. Эдди возразил, что на слух вовсе не ясно, кто белый, а кто черный. Скажем, он был убежден, что Чак Бэрри белый, а в прошлом году его показали по телевизору — оказалось, негр.
— Моя мама до сих пор думает, что он белый, — продолжал Эдди. — Если она обнаружит, что Чак Бэрри негр, она, возможно, запретит мне его слушать.
Стэн заключил с Эдди пари на четыре комикса, что Нил Седако белый, и они вдвоем отправились к Эдди проверить, так это или не так.
Таким образом компания раскололась. Ричи остался с Биллом, и они направились в сторону дома Билла. По дороге все больше молчали. Ричи, к своему удивлению, вспомнил рассказ Билла про фотографию его погибшего брата. Несмотря на усталость, Ричи пришла в голову мысль. Она казалась безумной, но в то же время привлекательной.
— Билл, старина, давай передохнем немного, — сказал он. — Я в хлам вымотался. Скорее мертв, чем жив.
— Везет же людям, — мрачно пошутил Билл, но тем не менее остановился, аккуратно положил Сильвер на край зеленого газона перед Теологическим колледжем. Приятели уселись на широких каменных ступенях обветшавшего здания, построенного в викторианском стиле.
— Ну и д-денечек, — мрачно произнес Билл. Под глазами у него появились синяки. Лицо казалось бледным, изможденным. — Ты бы позвонил домой перед тем, как пойдем ко мне. А то у р-родителей инфаркт б-будет.
— Ага. Будь спокоен. Послушай, Билл…
Ричи на мгновение замолчал: он думал о мумии, которую видел Бен, о прокаженном, гнавшемся по пятам за Эдди, и про страшные приключения Стэна, про которые тот уже хотел было рассказать. На мгновение в его голове всплыло какое-то воспоминание. А, статуя Поля Баньяна в центре города. Но это тогда ему только почудилось, померещилось, слава Богу…
Ричи отогнал от себя ненужные мысли и предложил с места в карьер:
— Послушай, давай пойдем к тебе. Ты как на это посмотришь? Взглянем на ту фотографию в комнате Джорджа. Очень хочется ее посмотреть.
Билл в ужасе взглянул на друга. Он попытался что-то сказать, но не смог — до того он был потерян. И, отчаявшись, яростно замотал головой.
— Ты слышал, что рассказал Эдди? — не сдавался Ричи. — А что Бен говорил. Ты веришь всему этому?
— Н-не з-знаю. Н-наверно, они и в с-самом деле что-то такое видели.
— В том-то и дело. Я тоже видел. И тем ребятам, которых убили у нас в городе, тоже нашлось бы что рассказать. Разница между ними, Беном и Эдди в том, что Бену и Эдди удалось убежать.
Билл вскинул брови, но не выказал особенного удивления. Ричи подумал, что Билл и сам сделал бы такой вывод. Говорил он с большим усилием, но ума ему было не занимать.
— Ну что, попробуем копнуть это дело, Большой Билл, — предложил Ричи. — Конечно, этот тип мог нацепить клоунский костюм и в таком виде приняться за свое черное дело. Не знаю, для чего это ему потребовалось, но поди догадайся, что на уме у этой шизы. Что, не так?
— Ри-ри-ри…
— Так. Очень похоже на комиксы про Бэтмена. — Уже от одних своих рассуждений вслух Ричи воодушевлялся и загорался. Мельком подумал, действительно ли он пытается что-то доказать или же просто пускает дымовую завесу из слов для того, чтобы под ее прикрытием проникнуть в комнату Джорджа и взглянуть на фотографию. Но это не так уж и важно.
В конечном счете ему достаточно будет посмотреть в глаза Билла и увидеть, что он тоже загорелся мыслью докопаться до истины.
— Но п-при чем з-здесь ф-фотография?
— А ты сам как думаешь, Билл?
Приглушенным голосом, не глядя на Ричи, Билл заявил, что сомневается, будто фотография имеет какое-то отношение к убийствам.
— Мне к-кажется, это б-был п-призрак Джорджа.
— Призрак на фотографии?
Билл кивнул головой.
Ричи задумался над этим предположением. Мысль о призраках отнюдь не смущала его воображение. Ричи не сомневался, что призраки существуют. Родители его были методисты, и Ричи регулярно бывал в церкви по воскресеньям, в четверг вечером устраивались богослужения для юных методистов. Ричи уже кое-что смыслил в Библии; он знал, что Библия не отрицает сверхъестественного. По Библии, Бог, во всяком случае на одну треть, есть Дух, и это только начало. Можно с уверенностью сказать, что Библия признает и бесов, недаром Иисус изгнал их целое полчище из одного бесноватого. Да еще каких уматных бесов! Когда Иисус спросил у бесноватого, как его зовут, бесы ответили: иди, мол, и поступай в иностранный легион. Что-то вроде этого они Ему посоветовали. И ведьм Библия тоже признает, иначе к чему бы там сказано: «Да не оставляй жить на земле ведьму». Кое-что в Библии похлеще комиксов ужасов. Людей живьем варили в котлах в кипящем масле. Или взять, к примеру, смерть Иуды Искариота: пошел и удавился. Или рассказ про злого царя Ахаза: когда он упал с башни, сбежались собаки и стали лизать его кровь. Или заклание младенцев, уже после рождения Моисея и Христа. А встающие из гробов, взлетающие на небеса. А пророки, предсказывающие будущее и сражающиеся с чудовищами. Все это есть в Библии, и каждое слово в ней сущая правда, как говорит его преподобие Крейг, да и родители тоже так уверяют. Сам Ричи нисколько в этом не сомневался. Он охотно готов был поверить версии Билла. Его беспокоила только нелогичность его объяснения.
— Но ты же сказал, что ужасно перепугался, Билл. Тогда зачем призрак Джорджа хотел тебя испугать?
Билл поднес руку ко рту и вытер губы. Рука у него подрагивала.
— Он, н-наверное, об-обозлился на м-меня. За то, что я п-послал его на смерть. Это я в-виноват. Я послал его на… — Билл не в силах был выговорить слово.
Отчаявшись произнести его, он прибегнул к жесту — качнул рукой. Ричи кивком головы показал, что понял его, но не согласен с ним.
— Я так не думаю, — сказал он. — Я понимаю, если бы ты его зарезал или застрелил — тогда другое дело. Или даже дал бы ему поиграть заряженным ружьем, а он застрелился. Но ты ведь ему не ружье, а кораблик дал. Ты ведь не хотел его смерти. Ты хотел, чтобы он немного развлекся, чтобы ему было весело, интересно. Разве не так?
Билл углубился в воспоминания, отчаянно напрягая память. От слов Ричи впервые за долгие месяцы он уже не с таким тяжелым чувством, как обычно, думал о смерти брата, но что-то в его сознании с тихой настойчивостью и непреклонностью говорило, что он не должен успокаивать себя. «Конечно, это твоя вина, — утверждала эта половина его души. — Конечно, ты виноват, может быть, не полностью, но, во всяком случае, отчасти».
Если он не виноват, то почему тогда он чувствует такой холод, когда сидит между матерью и отцом на кушетке? Если не виноват, отчего за ужином стоит гробовое молчание? Лишь звякают ножи и вилки, и под конец тебе становится невмоготу, ты хочешь уйти, виновато отпрашиваешься.
Такое впечатление, что призрак — он сам. Привидение, которое говорит, ходит, но его не видят и не слышат, привидение, которое все смутно ощущают, но тем не менее не воспринимают как нечто реальное.
Биллу совсем не нравилась мысль, что он виноват в смерти Джорджа, но иначе как объяснить поведение родителей? Единственная альтернатива была намного хуже: получалось, что всю любовь и внимание, которыми когда-то одаривали его родители, он получал благодаря присутствию Джорджа, а после смерти брата для него, Билла, ничего не осталось. И все это случилось так, ни с того ни с сего, непонятно почему. И если приложить ухо к той двери, двери в комнату Джорджа, то можно услышать, как где-то снаружи завывает ветер безумия.
Итак, Билл перебрал в уме все, что он чувствовал, говорил, делал в день смерти Джорджа. Он отчасти надеялся, что слова Ричи верны, и точно так же надеялся, что тот не прав. Одно ясно: старшим братом он был далеко не идеальным, не то слово! Они частенько ссорились, даже дрались. Неужели и в тот день у них была драка?
Нет, никакой драки не было. В тот день Билл чувствовал себя до того кисло, скверно, что у него не хватило бы злости затеять драку с Джорджем. До прихода брата он спал, и ему снилось
(черепаха) 
какое-то забавное существо — какое именно, он уже не помнил. Проснулся он под шелест стихающего дождя. В столовой что-то с досадой бормотал Джордж. Билл окликнул его и спросил, в чем дело. Джордж вошел в спальню и сказал, что пытается свернуть из газеты бумажный кораблик, следуя инструкциям в книге «Смастери сам», но у него ничего не выходит. Билл велел Джорджу принести книгу. Сидя рядом с Ричи на крыльце колледжа, он вспомнил, как зажглись глаза у Джорджа, когда бумажный кораблик был сделан, и сделан отлично, как тепло ему, Биллу, стало на сердце от этого взгляда. Наверно, Джордж подумал, какой чудесный у него старший брат, какой толковый, упрямый, мастер на все руки. Короче говоря, Билл почувствовал себя старшим братом.
Да, из-за этого кораблика Джордж погиб, но Ричи прав: кораблик не заряженное ружье. Билл не мог предполагать, что из этого выйдет. Никто не мог предположить, что случится.
Билл судорожно вздохнул: то, что прежде давило его, камнем спало с груди. И сразу стало легче, свободнее, светлее. Он раскрыл рот, чтобы сказать Ричи об этом, но вместо этого разрыдался. Ричи положил руку ему на плечо, но предварительно бросил беглый взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что никто с подозрительностью не наблюдает за ними, думая, что на крыльце колледжа присели два педераста.
— Все нормально, — сказал он. — С тобой все нормально, Билл. Да брось ты! Заткни фонтан.
— Я н-не хо-хотел, чтобы его убили!  — прорыдал Билл. — Я это не м-мог и п-п-предположить. 
— Старина, Билли, о чем речь! Конечно, не мог! — заверил друга Ричи. — Если бы ты хотел спровадить его на тот свет, ты бы столкнул его с лестницы, что-нибудь в этом роде. — Ричи неуклюже потрепал Билла по плечу, затем стиснул его в дружеском объятии. — Да брось реветь. Прямо как маленький.
Мало-помалу Билл успокоился. Боль не проходила, но стало легче, как будто внутри что-то очистилось. Как будто он вскрыл нарыв и из него вытек гной. Он почувствовал облегчение.
— Я не хо-хотел, чтобы его у-убили, — повторил Билл. — Если ты только за-заикнешься к-кому, что я п-плакал, я тебе нос расквашу.
— Не скажу, не беспокойся, — заверил Ричи. — Он же был твоим младшим братом, ясное дело. Если бы у меня убили брата, я бы, наверно, сошел с ума от горя.
— У т-тебя нет б-брата.
— Нет, но если бы был, я бы точно сошел с ума.
— Ты? С ума?
— Конечно. — Ричи замолчал и осторожно посмотрел на Билла, пытаясь определить, прошла ли у него истерика. Бил утирал красные заплаканные глаза мятым носовым платком, и Ричи решил, что истерика прошла. — Я почему тебя попросил? Я не понимаю, почему вдруг Джорджу вздумалось преследовать тебя. Может, фотография прольет свет на это дело. Может, она как-то связана с тем клоуном.
— М-может, Д-джордж не з-знает. Может, он д-думает…
Ричи понял, что пытается сказать Билл, и решительно отверг его предположение:
— Вот отдашь концы, тогда и узнаешь все, что думали о тебе люди, Большой Билл. — Он говорил снисходительным тоном учителя-мудреца, вправляющего мозги деревенскому простофиле. — Возьми Библию. Там говорится: «Пусть сейчас мы не можем рассмотреть хорошенько отражение в зеркале, после смерти зеркало отверзнется, как окно, и мы увидим все, что в нем есть». Это из Первого Послания Фессалоникийцам или из Второго Послания к Вавилонянам. Я уж не помню, из которого. Это означает…
— Я п-понимаю, что это означает, — ответил Билл.
— Ну и что ты на это скажешь?
— Что?
— Давай поднимемся в его комнату и посмотрим. Может, нападем на след того маньяка-убийцы.
— Я б-боюсь.
— Я тоже боюсь, — признался Ричи. Ему казалось, что он говорит это так, для отвода глаз, просто чтобы растормошить Билла. Но затем в груди у него шевельнулось что-то тяжелое, и Ричи понял, что действительно он не соврал: он боялся, смертельно боялся.

4

Мальчики прошмыгнули в дом Денбро, словно два привидения.
Отец Билла еще не пришел с работы. Шарон Денбро сидела за кухонным столом и читала какую-то брошюру. Пахло жареной треской: готовился ужин. Ричи позвонил домой: пусть мама знает, что он не умер, а зашел к Биллу.
— Кто пришел? — спросила из кухни миссис Денбро, когда Ричи положил трубку.
Они виновато поглядели друг на друга: Ричи у телефона, мать Билла у порога кухни. Затем Билл прокричал:
— Это я, мам. И еще Ри-ри…
— Ричи Тоузнер, мадам, — громко представился Ричи.
— Здравствуй, Ричи, — отозвалась миссис Денбро, голос ее прозвучал точно в разъединяемом телефоне — еле слышно. — Ты не хочешь поужинать с нами?
— Спасибо, мадам, через полчаса за мною заедет мама.
— Передай ей привет от меня. Хорошо?
— Обязательно передам.
— Ну, по-пойдем, — прошептал Билл. — Д-довольно светских бесед.
Они поднялись по лестнице и направились по коридору в комнату Билла. В ней было более или менее прибрано, чисто, как может быть прибрано в комнате у мальчишки, то есть мама при виде такого беспорядка пришла бы если не в ужас, то, во всяком случае, в некоторое уныние и расстройство. Книжные полки были забиты комиксами, вперемежку с разрозненными томами из собраний сочинений. На письменном столе тоже валялись комиксы да еще игрушечные модели автомобилей. Тут же приютилась старая пишущая машинка «Ундервуд», подарок родителей на позапрошлое Рождество. Билл иногда печатал на ней свои рассказы. После смерти Джорджа он все чаще пытался забыться за работой. Ему казалось, что это его успокаивало.
На полу, напротив кровати, стоял патефон; на нем лежала стопка сложенной одежды. Билл убрал одежду в ящик бюро и достал из другого ящика пластинки, поставил одну и включил патефон. «Флитвуды» запели «Приходи потихоньку, крошка».
Ричи прислушался с важным видом.
Билл изобразил на лице улыбку, хотя сердце у него колотилось.
— Им не нравится рок-н-ролл. А эту п-пластинку они п-подарили мне на д-день р-рождения. И в п-придачу Пэт Бун и То-томми Сэндза. К-когда их дома нет, я ставлю Литтл Ри-ричарда и Джея Хокинса. Но если мама услышит, что играет му-музыка, она по-подумает, что мы у м-меня в комнате. Пошли.
Комната Джорджа находилась напротив по коридору. Дверь была закрыта. Ричи посмотрел на нее и облизнул губы.
— Ее не запирают? — прошептал он Биллу. И тут вдруг поймал себя на том, что ему хочется, чтобы дверь была заперта. Ему не верилось, что ему могла прийти на ум такая безумная мысль — осмотреть комнату Джорджа.
Побледневший Билл покачал головой, повернул ручку, шагнул в комнату и обернулся к Ричи. Помедлив секунду, Ричи вошел. Билл закрыл дверь, и «Флитвуды» сразу стихли. Затем вкрадчиво щелкнул выключателем. От этого звука Ричи едва не подпрыгнул.
Он огляделся по сторонам: было страшно и в то же время одолевало любопытство. Первое, что он почувствовал, — воздух в комнате был сухой, затхлый. «Давно уже ее не проветривали»,  — подумал он. Ричи вздрогнул при этой мысли и снова облизнул губы.
Его взгляд упал на кровать Джорджа, и он подумал, что Джордж сейчас покоится на кладбище; Ричи представил, как разлагается его труп. Руки у брата Билла не сложены, ведь сложить можно две руки, а Джорджи похоронили одноруким.
Из горла Ричи вырвался сдавленный звук. Билл обернулся и вопросительно поглядел на друга.
— Ты прав, — хриплым голосом проговорил Ричи. — Действительно, кажется, что тут обитает призрак. Не представляю, как у тебя выдерживают нервы, когда ты заходишь сюда один.
— Он же б-был, как-никак, м-моим б-братом, — просто ответил Билл. — Иногда м-меня сюда т-тянет.
На стене висели детские плакаты. На одном был изображен Том Весельчак из мультфильма про капитана Кенгуру. Том, сделав кульбит через голову, хватался за руки Крэбби Эпплтона. На другом плакате в енотовых шапках шагали в лес племянники Дональда Дака — утята Хьюи, Луи и Дьюи. На третьем — его раскрашивал сам Джордж — был изображен постовой мистер Ду; он останавливал движение и пропускал через переход ребят, спешащих в школу. «Мистер Ду велит водителям дожидаться знака регулировщика», — было написано внизу.
«Парень, видно, не мастер раскрашивать — то и дело заезжает за контуры, — подумал Ричи и вздрогнул. — Теперь уж он никогда не научится». Ричи перевел взгляд на стол у окна. Миссис Денбро разложила на нем все табели успеваемости Джорджа. Они были полураскрыты. Ричи вдруг осознал, что больше никаких табелей не будет: Джордж умер, так и не научившись не заезжать карандашом за контур, его жизнь навсегда оборвалась, он даже не доучился в первом классе. Эта нелепая правда сокрушила Ричи. Казалось, заключенный в его сознании железный сейф оборвался в бездну. «И я бы мог так умереть!  — вскричал в ужасе внутренний голос Ричи. — Любой человек мог бы! Любой!» 
— О-о-о! — проговорил он дрожащим голосом. На большее его не хватило.
— Мда-а, — полушепотом отозвался Билл и сел на кровать Джорджа. — Смотри!
Ричи посмотрел в ту сторону, куда пальцем показывал Билл, и увидел на полу фотоальбом. Он был закрыт. «МОИ ФОТОГРАФИИ, — прочел Ричи. — Джордж Элмер Денбро. Шесть лет».
«Шесть лет!  — предательски завопил внутренний голос. — Он навечно останется шестилетним. И ведь любой мог бы оказаться на его месте!» 
— Он б-был открыт, — сказал Билл. — П-прошлый раз он был открыт.
— Ну а теперь закрылся, — тревожно отозвался Ричи. Он сел на кровать рядом с Биллом и стал смотреть на альбом. — Многие книги закрываются сами собой.
— Страницы,  может быть, но не о-обложка. Она с-сама за-захлопнулась. — Билл устремил на Ричи тревожный, многозначительный взгляд, на фоне бледного, изможденного лица глаза его были очень темны. — Но он, видно, хочет, чтобы т-ты его о-открыл. Мне т-так кажется.
Ричи поднялся и медленно подошел к альбому. Он лежал у окна, занавешенного светлыми шторами. Ричи посмотрел в окно и увидел на дворе яблоню. На толстом черном суку висели качели. Они раскачивались взад-вперед.
Ричи снова посмотрел на альбом.
На обрезе виднелось высохшее пятно темно-бордового цвета. «Наверно, кетчуп, — подумал Ричи. — Конечно, кетчуп». Он легко представил, как Джордж смотрел альбом и одновременно ел сосиску или большой гамбургер, политые кетчупом. Джордж откусывает — и кетчуп проливается на альбом. За детьми нужен глаз да глаз, а то они все перепачкают. Но Ричи знал в душе, что это не кетчуп.
Он осторожно прикоснулся к альбому и отдернул руку. Альбом был холодным, а между тем он лежал на свету, было солнечно, и светлая занавеска не служила преградой для теплых лучей. Он, верно, пролежал на свету весь день, однако же был холодным на ощупь.
«А ну его к черту!  — подумал Ричи. — Не хватает только смотреть этот идиотский старый альбом, разглядывать физиономии незнакомых людей. Надо сказать Биллу, что я передумал. Тогда мы можем вернуться в комнату, полистать комиксы, и вскоре я поеду домой, поужинаю, лягу спать, ведь я ужасно устал. А завтра утром проснусь и уверен: это пятно наверняка окажется кетчупом. Так я и сделаю». 
Однако же он раскрыл альбом — раскрыл двумя руками. Казалось, что руки за тысячи миль от него. Ричи принялся разглядывать лица в альбоме: перед глазами замелькали тетушки, дяди, племянницы, дома, старые «форды» и «студебекеры», телефонные линии, почтовые ящики, заборы, частоколы, ярмарка в Эсти, деррийская водонапорная башня и чугунолитейный завод Китченеров.
Пальцы Ричи листали альбом все быстрее и быстрее и неожиданно открыли пустые страницы. Ричи пролистал альбом назад: альбом раскрылся на фотографии старого Дерри приблизительно 1930 года, где были изображены Мейн-стрит и Канал-стрит. Это была последняя фотография.
— Здесь нет школьной фотографии Джорджа, — обратился он к Биллу и посмотрел на него с облегчением и вместе с тем с раздражением. — Ты что мне болтал? Ее здесь нет!
— Ч-что?
— Последняя здесь фотография старого Дерри. — Ричи смотрел на Дерри тридцатилетней давности: старомодные автомобили и грузовики, старомодные светофоры с большими стеклянными шарами, как крупные виноградины, пешеходы на набережной Канала, заснятые в движении. Билл перевернул страницу — больше фотографий не было, дальше шли пустые страницы. Ричи был прав.
«Нет, подожди, не совсем  пустые», — отметил он про себя. В одном углу виднелся кармашек, куда вставляют фотографии.
— Она б-была  здесь, — сказал Билл и постучал пальцем по кармашку. — В-вот в-видишь.
— Ни фига себе! Куда же она делась!
— Н-не з-знаю.
Билл уже взял у Ричи альбом, сейчас он лежал у него на коленях. Он принялся пролистывать его назад, ища фотографию Джорджа. Через минуту он бросил эту затею, однако ж страницы продолжали переворачиваться. Они открывались и закрывались сами по себе, медленно, но неуклонно; слышался отчетливый шорох, точно тасовали колоду. Билл и Ричи выпучили глаза и снова уставились в альбом.
Альбом опять раскрылся на последней фотографии, больше страницы не переворачивались. Это была фотография в коричневом тоне. На ней был изображен центр Дерри, запечатленный задолго до того, как Ричи и Билл появились на свет.
— Вот тебе на! — внезапно воскликнул Ричи и взял у Билла альбом. В голосе его уже не звучал страх, а лицо выражало крайнее изумление. — Ни фига себе!
— Что? Что т-такое?
— Да это ж мы! Ни фига себе! Е-мое! Смотри!
Билл взял альбом с другого края. Они склонились над ним, как мальчики-хористы над нотами. Билл сделал резкий вдох, дыхание его замерло, и Ричи понял, что Билл тоже заметил.
По Мейн-стрит к переулку шагали два мальчика. В том месте, куда они направлялись, Мейн-стрит пересекала Сентер-стрит, а Канал уходил в трубу, она тянулась под землей на полмили. Два мальчика отчетливо были видны на фоне бетонного парапета у края Канала. Один был в бриджах, другой, похоже, в матросском костюме. На голове у него была твидовая кепка. Они повернулись в три четверти к камере, как будто глядели на что-то в дальнем конце улицы. Мальчик в бриджах, вне всякого сомнения, был Ричи Тоузнер, а мальчик в матросском костюме был Билл Заика.
Ребята, точно загипнотизированные, уставились на свое изображение. Эта фотография была почти в три раза их старше. Ричи почувствовал, что у него пересох рот, будто его забили пылью. В нескольких шагах впереди мальчиков шагал какой-то мужчина, придерживая поля своей мягкой шляпы. Полы его пальто, раздувшиеся от порыва ветра, казалось, застыли. На улице виднелись машины с открытым верхом, «шевроле» с подножками.
— Я не в-верю… — заговорил было Билл, и в тот же момент изображение на фотографии пришло в движение.
Автомобилю с открытым верхом полагалось бы навечно застыть посреди перекрестка (во всяком случае, пока старая фотография не обесцветится), однако он вдруг взял с места и пересек перекресток, выпустив из выхлопной трубы облако дыма. Миновав перекресток, он поехал в гору. Из бокового окна высунулась белая рука водителя и подала сигнал: левый поворот. Машина свернула на Корт-стрит, зашла за белый край фотографии и скрылась из виду.
«Шевроле» и «паккарды» сразу пришли в движение и принялись лавировать на перекрестке. Спустя двадцать восемь лет отогнутый ветром край пальто у мужчины выпрямился. Мужчина поправил на голове шляпу и зашагал на глазах у изумленных Билла и Ричи.
Мальчики на фотографии повернулись анфас, и через секунду Ричи догадался, что они смотрят на грязную шелудивую дворнягу, пересекающую Сентер-стрит. Мальчик в матросском костюме — Билл — засунул два пальца в рот и свистнул. Не в силах пошевельнуться или даже подумать о чем-то, оторопев от изумления и страха, Ричи вдруг осознал, что слышит этот свист, слышит, как урчат двигатели машин. Звуки эти были едва уловимые, как будто они донеслись сквозь толстое стекло, но их было слышно — явственно слышно.
Собака посмотрела в сторону мальчиков и заспешила по своим делам. Мальчики переглянулись и расхохотались, как в мультфильме какие-нибудь бурундуки. Затем они двинулись дальше; вдруг Ричи, одетый в бриджи, схватил Билла за руку и показал на Канал. Они повернулись в ту сторону.
«Нет-нет,  — промелькнуло в голове у Ричи. — Не надо, не надо». 
Они подошли к низкому бетонному парапету, и вдруг через него перемахнул клоун, точно игрушка, выскакивающая из ящика. Лицо его было точь-в-точь как у Джорджа Денбро, смоченные водой волосы зачесаны назад, только рот, перепачканный гримом, кривился в зловещей ухмылке, а вместо глаз были черные дыры. В одной руке клоун сжимал связку из трех воздушных шаров. Другой рукой потянулся к мальчику в матросском костюме и схватил его за шею.
— Нет! Нет!  — вскричал Билл и протянул руку к фотографии.
Рука погрузилась в фото!
— Перестань,  Билл! — крикнул Ричи и схватил Билла.
Но было уже поздно. Ричи заметил, как кончики пальцев прошли сквозь матовую поверхность фотографии и погрузились в какой-то другой, потусторонний мир. Он увидел, как они изменили цвет: из полнокровных, розовых они превратились в какие-то кремовые, как у мумии; такой цвет иногда называют белым, хотя на старых фотографиях он вовсе не белый. В то же время они уменьшились, истончились и словно отсоединились от руки. Это было похоже на странный оптический обман, когда опускаешь руку в стеклянный сосуд — и часть руки под водой, кажется, плавает отсеченная, а другая часть находится от нее в нескольких дюймах.
В том же месте, где пальцы Билла перестали быть пальцами и стали фотографическим изображением, на них появились диагональные порезы. Казалось, он засунул руку не в фотографию, а между лопастями включенного вентилятора.
Ричи схватил его за локоть и дернул руку изо всех сил. Мальчики упали на бок. Альбом Джорджа свалился на пол, раздался сухой хлопок — и он сам собою закрылся. Билл сунул пальцы в рот. На глазах у него выступили от боли слезы. Ричи заметил, что у Билла тонкими струйками по ладони к запястью течет кровь.
— Дай посмотреть, — попросил он.
— Б-б-больно, — еле выговорил Билл и протянул руку ладонью вниз.
На указательном, среднем и безымянном пальцах виднелись лесенки поперечных порезов. Мизинец едва коснулся поверхности фотографии (если у нее была поверхность) и, хотя порезов на нем не было, как впоследствии рассказал Билл Ричи, ноготь оказался обрезанным, причем до того аккуратно, как будто работали маникюрными ножницами.
— Ух ты, Билл! — вырвалось у Ричи. «Срочно забинтовать — единственное, о чем он мог подумать в эту секунду. — Слава Богу, хорошо отделались. Если бы он не отдернул Билла, пальцы, возможно, пришлось бы ампутировать». — Надо бы йодом и забинтовать. Твоя мама может…
— Не надо м-м-маму, — ответил Билл. Он снова схватил альбом. С руки на пол закапала кровь.
— Не открывай его больше! — вскричал Ричи и бешено схватил Билла за плечо. — Боже мой, Билли, ты едва не лишился пальцев! 
Билл дернулся и стряхнул его руку. Он принялся листать страницы, лицо его горело зловещей решимостью, которая больше всего испугала Ричи. Взгляд у Билла был безумный, почти как у сумасшедшего. Порезанные пальцы оставляли на альбоме свежие следы крови. Кровавые пятна еще не походили на кетчуп. Но скоро они высохнут и будут похожи на пятна соуса. Ричи не сомневался в этом.
И снова открылась фотография. Центр Дерри.
Посреди перекрестка — машина с открытым верхом. Другие застыли на прежних местах. Мужчина, направлявшийся к перекрестку, придерживал края своей мягкой шляпы, пока его пальто отдувалось ветром.
Но мальчики пропали.
На фотографии вообще не было мальчиков. Однако…
— Смотри! — прошептал Ричи и показал пальцем. Он старался держать его как можно дальше от фотографии. Над низким бетонным парапетом у края Канала показалась какая-то дуга, верхушка чего-то круглого.
Нечто похожее на воздушный шар.

5

Мальчики вышли из комнаты Джорджа как раз вовремя. У подножия лестницы прозвучал голос, на стене мелькнула тень матери Билла.
— Вы что там, боролись? — сердито спросила она. — Я слышала какой-то глухой стук.
— Т-так, не-не-немного, мам. — И Билл устремил взгляд на Ричи. «Молчи!»  — приказывал этот взгляд.
— Немедленно прекратите. Я уж подумала, сейчас на меня обрушится потолок.
— М-мы б-больше не б-будем.
Они слышали, как миссис Денбро пошла обратно в переднюю часть дома. Порезанная рука Билла была обмотана носовым платком. Он весь пропитался алой кровью, еще немного — и с него начнет капать. Мальчики спустились по лестнице и прошли в ванную. Билл открыл кран и подержал руку под водой, пока кровотечение не прекратилось. Промытые порезы казались тонкими, но невероятно глубокими. При виде белых краев и красного мяса Ричи сделалось нехорошо, тошно. Как можно быстрее он принялся забинтовывать руку Биллу.
— Б-болит адски, — промычал Билл.
— А ты пойди и снова сунь туда руку, дурень, — сердито сказал Ричи.
Билл многозначительно посмотрел на кольца бинта у себя на пальцах, затем на Ричи.
— Э-это т-тот к-клоун, — проговорил он. — К-клоун с лицом Д-джорджа.
— Он самый, — согласился Ричи. — Как тот, похожий на мумию клоун, которого увидел Бен. Или тот, что прикинулся бродягой и напал на Эдди.
— П-прокаженный?
— Ага.
— Но это правда клоун?
— Это монстр, — не раздумывая, заявил Ричи. — Какое-то чудовище. И живет оно у нас в Дерри. Охотится на детей и убивает их.

6

В субботу, вскоре после того происшествия у ручья, появления мистера Нелла у плотины и случая с ожившей фотографией Ричи, Бен и Беверли Марш воочию увидели не одно чудовище, а целых два, причем за плату. Ричи, во всяком случае, раскошелился. Эти чудовища были страшные, но не опасные; они преследовали свои жертвы на экране кинотеатра «Алладин», а Ричи, Бен и Бев наблюдали за ними с балкона.
Один из монстров был человековолк. Его играл Майк Лэндон, играл здорово: даже у оборотня-волка он сохранил модную прическу. Другой — разбивший вдребезги свою машину гонщик-лихач, его играл Гарри Конвей. Гонщик разбивается насмерть, и его возвращает к жизни некий потомок Виктора Франкенштейна, правда, некоторые части тела ему для этого не потребовались, и он скармливает их аллигаторам, которых держит у себя в подвале. Кроме этого фильма, были киножурнал с показом последних парижских мод и недавнего взрыва ракеты «Авангард» на мысе Канаверал, два мультфильма братьев Уорнеров, два мультфильма ужасов, в том числе про Чилли-Уилли (шляпа Уилли всегда вызывала у Ричи беспричинный хохот), а также анонс предстоящих фильмов. Ричи не преминул включить две картины в список для обязательного просмотра: «Я вышла замуж за монстра-инопланетянина»  и «Клякса». 
Бен сидел очень тихо. На днях старина Хейстек чуть не попался на глаза Генри, Белчу и Виктору, и Ричи решил, что именно это сейчас беспокоит Бена. Бен, однако, не думал о своих страхах; его враги сидели у самого экрана и перебрасывались пакетиками с хрустящей кукурузой и время от времени комментировали происходящее на экране. Но Бен не кричал, причиной тому была Беверли. Ее близость так вскружила ему голову, что он испытывал почти недомогание: на теле у него выступили мурашки, и стоило Беверли только пошевелиться, как Бена бросало в жар, точно от тропической лихорадки. Когда Бев тянулась за хрустящей кукурузой, Бен дрожал от волнения. Впоследствии он думал, что это время, проведенное в темном зале рядом с Беверли, оказалось самым долгим и вместе с тем самым быстротечным в его жизни.
Ричи, не подозревавший, что Бен испытывает муки телячьей любви, напротив, чувствовал себя прекрасно. По его шкале ценностей единственное, что может быть лучше мультфильмов про Фрэнсиса — говорящего мула, так это фильмы ужасов, когда их показывают в переполненном зале, и кровавые сцены сопровождаются ором и визгом ребят. Он, разумеется, не связывал происходящее на экране захудалого кинотеатра с садистскими убийствами, о которых говорил весь город… Ему это и в голову не приходило.
В пятницу утром в программе новостей Ричи увидел рекламу сегодняшней кинопрограммы и почти сразу забыл, как плохо спал накануне, как не выдержал, встал, зажег в чулане свет, поступок, конечно, детский, но он не мог заснуть в темноте — терзали страхи. И наконец заснул. Однако наутро все снова вошло в привычное русло. От страхов почти не осталось следа. Ричи уже начал подумывать, что ожившая фотография не что иное, как галлюцинация, возникшая у него и у Билла одновременно. Правда, порезы на пальцах Билла галлюцинацией никак не назовешь, но, может, Билл поранился о край альбома. Ведь можно порезать палец о толстый лист твердого картона. Вполне возможно. Но где записано, что он, Ричи, должен последующие десять лет непрестанно думать об этом? Разве есть такой закон? Нет такого закона!
А потому после страшного происшествия, испытав которое человек взрослый, вероятно, побежал бы к психиатру, Ричи Тоузнер, встав поутру, съел гигантское количество блинов, прочитал анонсы двух фильмов ужасов, проверил свои финансы и нашел, что они поют романсы, вернее, уже спели, после чего стал приставать к отцу, спрашивая, чем помочь по хозяйству.
Отец Ричи, спустившийся к завтраку в белоснежном халате зубного врача, отложил газету и налил себе еще одну чашку кофе. Это был мужчина приятной наружности, но лицо его было чересчур вытянутое, худое. Кроме того, у мистера Тоузнера были очки в стальной оправе и небольшая плешь на темени. В 1973 году он умрет от рака гортани.
— Фильмы ужасов? — догадался Вентворт Тоузнер.
— Ага, — улыбаясь, ответил Ричи.
— Никак ты без них не можешь.
— Ага.
— Если тебе не удастся посмотреть эти два ерундовых фильма, ты, наверное, умрешь в конвульсиях от огорчения.
— Да, я умру. Я знаю, что умру. А-а-а… грр-хррр… — И Ричи упал со стула на пол, схватился за горло и высунул язык. Таким несколько необычным образом Ричи включил механизм своего обаяния.
— О Боже, Ричи! Перестань, пожалуйста! — попросила мама, стоявшая у плиты, где она жарила яичницу из двух яиц в придачу к блинам.
— Фу ты, черт! Ричи! Я, видно, мало дал тебе денег в понедельник. Иначе с чего бы ты стал просить у меня отчислений в пятницу.
— Да есть такое дело.
— Что, истратил?
— Как тебе сказать…
— Между прочим, для такого легкомысленного мальчишки, как ты, тема эта неисчерпаема по глубине, — заметил Вентворт Тоузнер. Он поставил локоть на стол, подпер подбородок ладонью и устремил на своего единственного сына дипломатичный взгляд, во всяком случае, так казалось ему самому.
Ричи тотчас перешел на голос Тудлза, дворецкого-англичанина.
— Пришлось понести расходы, господин губернатор. Мой вклад в оборону страны. Должны же мы дать отпор зарвавшимся палачам-фрицам. Немного затруднительное положение. Что-что изволите сказать? Мда, состояние финансов плачевнейшее. Что-что изволите?
— Ты мне мозги всяким дерьмом не забивай, — беззлобно сказал Вентворт и потянулся к клубничному компоту.
— Пожалуйста, если можно, избавь меня от вульгарностей во время еды! — сказала мужу Мэгги Тоузнер, подавая Ричи яичницу. И сделала замечание сыну: — Не знаю, что за охота тебе забивать голову такой ерундой.
— Ах, мама, — сокрушенно отозвался Ричи, хотя в душе торжествовал. Он читал мысли родителей, словно книги, потрепанные, любимые книги. Ричи уже не сомневался, что добьется желаемого: ему дадут поручение по хозяйству, зато в субботу он пойдет в кино.
Вентворт наклонился к Ричи и широко улыбнулся, правда, с некоторым беспокойством.
— Ты знаешь наш газон, Ричи? Знаком тебе наш газон?
— Так точно, господин губернатор, — ответил Ричи вновь голосом дворецкого Тудлза. — Немного подзарос. Чего изволите?
— А вот чего изволю. Ты, Ричи, должен привести его в надлежащий вид.
— Я?!
— Да, ты. Надо скосить траву, Ричи.
— Будет сделано, папа, — сказал Ричи, но тут у него мелькнуло страшное подозрение. Может, папа имел в виду не только газон перед домом.
Лицо Вентворта расплылось в ироничной улыбке.
— Всю траву, безмозглый мой отпрыск! Перед домом, за домом, с торцов дома. А когда скосишь, я позолочу тебе ручку двумя зелененькими бумажками с изображением Джорджа Вашингтона с одной стороны и пирамидой, увенчанной недремлющим оком, — с другой.
— Я что-то не понимаю, папа, — сказал Ричи, хотя, к сожалению, понимал, о чем идет речь.
— Два доллара.
— Два доллара за столько газонов?! — воскликнул Ричи. Он был искренне уязвлен. — У нас же самые большие газоны!
Вентворт вздохнул и снова уткнулся в газету. Ричи успел прочитать заголовок на первой странице: «Пропавший мальчик всколыхнул новую волну слухов». Он мельком вспомнил странный альбом Джорджа Денбро… Но это, несомненно, им тогда померещилось… какая-нибудь галлюцинация. Даже если не галлюцинация, то вчера — это вчера, сегодня — это сегодня.
— Ты как будто не очень жаждешь посмотреть эти фильмы, — произнес Вентворт из-за газеты. Через несколько секунд над газетным разворотом показались глаза; они внимательно изучали Ричи. Внимательно и в то же время немного самодовольно. Так смотрит счастливый обладатель четырех козырей.
— Когда близнецы Кларки скосили тебе траву, ты заплатил им по два доллара каждому.
— Верно, — признал Вентворт. — Но, насколько я знаю, они не собираются завтра в кино. А если они хотят в кино, у них непременно должны быть финансы для такого предприятия. Они ведь не появлялись у нас в последние дни, чтобы поинтересоваться состоянием травяного покрова на наших газонах. Ты же, напротив, очень хочешь потратить то, чего у тебя еще нет. Эта притупленность чувств, которую я в тебе наблюдаю, возможно, вызвана яичницей и блинами, которые ты поглотил в таком количестве. А может, так на тебя подействовало мое поручение. Как видно, оно застигло тебя врасплох. Чего изволите? — Глаза Вентворта снова вынырнули из-за газеты.
— Он меня шантажирует, — обратился Ричи к матери, которая ела сухой гренок. Миссис Тоузнер снова пыталась похудеть. — Это шантаж. Надеюсь, ты это понимаешь?
— Да, дорогой, я знаю, — ответила мать. — У тебя на подбородке крошки яйца.
Ричи утер подбородок и предложил:
— Три доллара, если я управлюсь сегодня до твоего прихода. Ну как, пойдет? — спросил он у газеты.
Отец снова выглянул на мгновение.
— Два пятьдесят.
— Послушай. Не воображай, пожалуйста, что ты Джон Бенни.
— Мой кумир, — заметил Вентворт из-за газеты. — Решайся, Ричи. Я хочу еще посмотреть результаты боксерских поединков. Ты мне мешаешь.
— Согласен, — вздохнул Ричи. Когда родители припирают тебя к стене, они отлично знают, как это делать. Однако все получилось довольно забавно. Прикол, одним словом.
Ричи косил траву и говорил разными голосами — репетировал.

7

В тот же день в пятницу, в три часа пополудни, вся трава на газонах была скошена, а в субботу утром Ричи проснулся, имея в наличии два доллара пятьдесят центов. Почти состояние. Он позвонил Биллу, чтобы пригласить его в кино, но Билл мрачно ответил, что поедет в Бангор, где должен пройти какой-то логопедический тест.
Ричи изъявил сочувствие и добавил хорошо поставленным голосом Билла Заики:
— Зад-зад-задай им там жа-жару, старина.
— Смотри, тебе самому за-зададут, То-тоузнер, — сказал Билл и положил трубку.
Ричи тотчас позвонил Эдди Каспбраку, но тот пребывал в еще большем унынии, чем Билл. Его матушка купила кучу проездных билетов на автобус. Они собирались нанести визиты тетушкам Эдди, проживавшим в Хейвене, Бангоре и Хэмпдине. Все три тетушки были такой же комплекции, как и миссис Каспбрак, и все три были не замужем.
— Каждая будет щипать меня за щеку и говорить, как я вырос, — признался Эдди.
— Это оттого, что они знают, какой ты очаровашка, душканчик, Эдз. Прямо как я. Я с первого взгляда, как тебя увидел, сразу понял, какой ты душканчик.
— Иногда мне кажется, что ты говнюк, Ричи.
— Говнюк говнюка видит издалека, — парировал Ричи. — Ты на следующей неделе будешь на Пустырях?
— Наверное, если ребята пойдут. Хочешь в войну поиграть?
— Было б здорово. Но знаешь что… мы с Биллом хотим кое-что тебе рассказать.
— Что?!
— Пусть Билл рассказывает. Это его касается. Ну ку-ку. Хорошо тебе провести время у тетушек.
— Издеваешься? Не остроумно.
Затем Ричи позвонил Стэну, но Стэн проштрафился, разбил окно в большой комнате. Играл в летающую тарелку блюдом для пирога и не справился с виражом. Бац! И придется в субботу и воскресенье отбывать дома трудовую повинность, а возможно, и в следующую субботу и воскресенье. Ричи посочувствовал другу, затем спросил, придет ли Стэн на следующей неделе на Пустыри.
— Наверно, — предположил Стэн, — если отец не засадит под замок.
— Ни фига себе, Стэн. Подумаешь, стекло какое-то, — удивился Ричи.
— Стекло-то стекло, но очень большое — вздохнул Стэн и положил трубку.
Ричи уже хотел выйти из гостиной, но тут вспомнил про Бена Хэнскома. Он взял большую городскую телефонную книгу и обнаружил в ней телефон некой Арлин Хэнском. Поскольку это была единственная женщина в списке, Ричи сообразил, что это, должно быть, матушка Бена, и набрал номер.
— Я бы с удовольствием, но я уже потратил все свои деньги, — стыдливо и удрученно признался Бен. По сути дела, он истратил все деньги на конфеты, минералку и ломтики жареного мяса.
— У меня полно денег, — заверил его богатенький Ричи (ему не хотелось идти в кино в одиночестве). — Могу ссудить.
— Да? Вот здорово. Ты это правда?
— Ну так, — озадаченно подтвердил Ричи. — Почему бы и нет?
— Идет, — радостно отозвался Бен. — Два фильма ужасов. Ништяк. Так ты говоришь, один про человека-волка?
— Ну.
— Слушай, старина, я обожаю фильмы про оборотней.
— Ну ты даешь, Хейстек. Смотри не наложи в штаны.
Бен рассмеялся.
— Итак, у «Алладина» на входе. Хорошо?
— Заметано.
Ричи положил трубку и задумчиво посмотрел на телефон. Ему внезапно пришло в голову, что Бену Хэнскому, должно быть, одиноко. При этой мысли Ричи почувствовал себя почти героем. Насвистывая, он взбежал по лестнице на второй этаж, чтобы до кино почитать комиксы.

8

На улице было солнечно, ветрено и прохладно. Пританцовывая, Ричи шел по Сентер-стрит, щелкал пальцами и напевал под сурдинку «Рокин Робин». Настроение было отличное. Поход в кино всегда поднимал ему настроение. Он любил этот волшебный мир, эти волшебные грезы. Ему было искренне жаль всякого, кому приходится в такой день заниматься скучными делами: Билла с его логопедическим тестом, Эдди с тетушками, беднягу Стэна, который весь день будет драить тряпкой крыльцо веранды и подметать гараж в наказание за то, что блюдо для пирога полетело не влево, как было задумано, а вправо, прямо в оконное стекло.
В заднем кармане у Ричи лежал попрыгун «йо-йо» на шнурке. Ричи достал его и попытался в который раз «уложить спать». Это было вожделенной мечтой Ричи, но пока у него не получалось. Поганец деревянный Дункан никак не хотел «укладываться»: либо падал вниз и тотчас подскакивал, либо повисал на шнурке без признаков жизни.
Пройдя половину пути по Сентер-стрит, Ричи увидел девчонку в бежевой юбке плиссе и белой блузке без рукавов. Она сидела на скамейке у входа в аптеку и ела мороженое в стаканчике, похоже, фисташковое. Яркие золотисто-каштановые, ниспадающие локонами до лопаток волосы на солнце отсвечивали медью. Ричи знал лишь одну девчонку с такими необыкновенными волосами. Это была Беверли Марш.
Бев очень нравилась Ричи. Да, она ему нравилась, но не в том смысле, как нравилась она Бену. Ему нравилась ее внешность (и он знал, что не только ему одному). Сэлли Мюллер, Грета Боуи и другие им подобные ненавидели Беверли лютой ненавистью, но были еще слишком малы, чтобы понять простую истину: они могли бы легко купить себе все что угодно, и все же, что касается красоты, им никогда не сравниться с девчонкой из бедных кварталов Лоуэр-Мейн-стрит. Но Ричи нравилась Бев главным образом потому, что она была крутая девчонка и обладала отличным чувством юмора. А кроме того, у нее обычно водились сигареты. Короче, она нравилась ему потому, что была, что называется, «свой, компанейский парень». И все же раз или два он поймал себя на странном любопытстве: ему захотелось узнать, какого цвета трусы у нее под выцветшей юбкой; ведь почему-то не тянет любопытствовать, какого цвета трусы у ребят.
И Ричи вынужден был признать, что она очень симпатичная. Приближаясь к скамейке, на которой Бев ела мороженое, Ричи поправил пояс своего воображаемого пальто, надвинул на глаза воображаемую фетровую шляпу с широкими мягкими опущенными полями и представил себя Хамфри Богартом. Он мысленно подобрал нужный голос и действительно стал Хамфри Богартом, во всяком случае, так ему показалось. Другим же он показался бы Ричи Тоузнером, схватившим где-то легкий насморк.
— Здравствуй, милая, — сказал он, легкой поступью приближаясь к скамейке. Бев смотрела на поток машин. — Без толку ждать автобуса. Фашисты перерезали дорогу. Последний самолет вылетает в полночь. Садись в него. Он будет тебя ждать. Я тоже жду тебя… Но мне придется потерпеть.
— Привет, Ричи! — сказала Бев. Когда она повернулась к нему, он заметил у нее на правой щеке темно-лиловый синяк, как тень от вороньего крыла. Он вновь поразился, до чего же она мила… может быть, она даже настоящая красавица. Ричи никогда прежде не задавался мыслью, что красивые девушки бывают не только в фильмах, но и в реальной жизни и, быть может, есть даже среди его знакомых. Возможно, именно этот синяк позволил ему разглядеть красоту Бев — контраст, без которого нельзя обойтись, уродливое пятно, сначала привлекающее к себе внимание, а затем каким-то образом оттеняющее все остальное: большие серо-голубые глаза, алые от природы губы, гладкую, чистую, как у ребенка, кожу кремового оттенка. На носу еле заметные веснушки.
— Что уставился? — вскинув голову, дерзко спросила Бев.
— Любуюсь вами, — отвечал Ричи. — Вы позеленели, как лимбургский сыр. Но когда мы вывезем вас из Касабланки, мы поместим вас в самую лучшую клинику. И к вам снова вернется естественный цвет лица. Даю вам слово.
— Ты осел, Ричи. И совсем не похоже на Хамфри Богарта. — Беверли слегка улыбнулась.
Ричи сел рядом с ней.
— Ты в кино идешь?
— Денег нет, — сказала она. — Можно посмотреть твой «йо-йо»?
Ричи передал ей Дункана на веревочке.
— Я с ним замучился, — сказал он. — Хочу «уложить спать» — и ни фига не получается.
Бев просунула палец в петлю, а Ричи поправил очки на переносице, чтобы видеть, как Бев справляется с игрушкой. Она повернула руку ладонью кверху — и «йо-йо» оказался в ложбине между согнутыми пальцами. Бев отмотала шнурок с указательного пальца. Игрушка съехала до конца шнурка и замерла, заснула. Бев дернула пальцами — и Дункан проснулся, вскарабкался по шнурку и снова оказался у Бев на ладони.
— Здорово! — восхищенно воскликнул Ричи.
— Детская забава, — заметила Бев. — А вот смотри. — Она вновь спустила «йо-йо» на конец шнурка, «уложила Дункана спать», а затем подергивающими движениями пальцев пустила его, как собачку на поводке, и снова вздернула на ладонь.
— Хорош, хватит. Терпеть не могу воображал.
— А вот так можешь? — с милой улыбкой спросила Бев, пустив красного деревянного Дункана взад-вперед, а затем дважды по кругу; при этом чуть не задела старушку, которая брела мимо. Та устремила на подростков злобный, негодующий взгляд.
Игрушка снова оказалась на ладони у Бев, а шнурок аккуратно намотался на шпульку. Бев протянула «йо-йо» Ричи и села на скамейку. Ричи уселся рядом, у него даже челюсть отвисла от искреннего восхищения. Бев посмотрела на него и хихикнула.
— Закрой рот — мухи залетят, — предупредила она. Ричи даже щелкнул зубами. — Между прочим, у меня чистое везение. Мне еще никогда не удавались два «кругосветных путешествия» кряду.
Мимо, направляясь в кино, проходили школьники. Питер Гордон шел рядом с Марсией Фадден. Поговаривали, что у них роман, но Ричи считал, что они ходят парой, потому что соседи. И к тому же идиоты. На лице у Питера Гордона уже красовалась целая россыпь прыщей, хотя ему было всего двенадцать лет. Иногда он водил компанию с Бауэрсом, Крисом и Хаггинсом, но он был трусоват и один не отваживался на «подвиги».
Питер посмотрел на Ричи и Бев, сидевших на скамейке, и стал скандировать:
— Тили-тили тесто, жених и невеста! Поцелуи, шепот, ласки…
— Катит Ричи детскую коляску, — подхватила Марсия и закатилась смехом, точно закаркала.
— Тебе, милая, пока вот на чем надо сидеть, — посоветовала Бев и показала палец.
Марсия с отвращением отвернулась, как будто даже не могла представить себе, что бывают такие хамки. Гордон обнял ее за плечи и через плечо прокричал Ричи:
— Может, еще встретимся, поговорим сегодня, очкарик!
— Если мама сегодня тебя по попе поясом не отстегает, — сострил Ричи, брякнув первое, что пришло в голову.
Беверли покатилась со смеху. На мгновение она прислонилась к плечу Ричи, и он успел почувствовать, сколь приятно прикосновение ее легкого тела. Но Бев уже отстранилась и снова выпрямилась.
— Хороша парочка! Лопухи! — сказала Бев.
— Обормоты. Марсия Фадден, по-моему, сейчас от ужаса обос…ся, — предположил Ричи, и Беверли снова прыснула со смеху.
— Включит пятый канал, — сдавленным голосом еле выговорила она, потому что прикрывала рот ладонями.
— Ага, точно, — подхватил Ричи, хотя понятия не имел, что еще за пятый канал. — Слушай, Бев…
— Что такое?
— Ты можешь показать мне, как ты это делаешь? Я имею в виду «йо-йо».
— Попробую. Я еще никогда никого не учила.
— А как ты научилась? Кто тебе показал?
Бев поморщилась.
— Да никто, сама сообразила. Похоже, как крутишь жезл… У меня здорово получается.
— А ты не выдумываешь? — выпучив глаза, спросил Ричи.
— Нет, правда, здорово, но я ни на какие занятия не ходила.
— Ты правда умеешь вертеть его?
— Конечно.
— Может, будешь возглавлять праздничное шествие нашей школы?
Бев улыбнулась. Подобной улыбки Ричи никогда прежде не видел. Она была умудренной, циничной и в то же время грустной. Он слегка вздрогнул от ее неведомой силы, точно так же как в прошлый раз, когда фотография в альбоме Джорджа вдруг пришла в движение.
— Это не для меня, а для таких, как Марсия Фадден, — сказала Бев. — Или Сэлли Мюллер и Грета Боуи. Девчонок, которые со страха мочатся. У них папашки помогают закупать спортивный инвентарь и форму, так что это место они себе забили. Я никогда не буду во главе шествия.
— Брось, Бев, прибедняться…
— Я не прибедняюсь. Это правда. — Она пожала плечами. — Да мне наплевать. Кому охота делать сальто и показывать, что у тебя под юбкой, когда на тебя глазеют тысячи зрителей. Ну что, Ричи? Смотри, как надо!
Минут десять она показывала и объясняла Ричи, как «уложить «йо-йо» спать». Под конец Ричи вроде бы стал соображать, хотя у него не получалось одним движением вздернуть «йо-йо» на ладонь, после того как игрушка просыпалась.
— Ты просто не сильно дергаешь пальцами, — заметила Бев.
Ричи посмотрел на часы на фасаде противоположного дома, вскочил, засунул «йо-йо» в задний карман брюк.
— Ой, надо бежать, Бев. Я ведь должен встретиться со стариканом Хейстеком. Знаешь, есть такой борец Хейстек? А то еще подумает, что я его кинул.
— Кто такой Хейстек?
— А-а. Бен Хэнском. Впрочем, я зову его Хейстеком. Знаешь, есть такой борец Хейстек Калхаун — туша такая?
Бев нахмурилась.
— Не остри. Мне нравится Бен.
— Только не бейте меня, масса, — захрипел Ричи голосом Пикамина, выпучив глаза и похлопывая по бокам руками. — Я буду хорошей птичкой. Я…
— Э-эх, Ричи-Ричи, — укоризненно тихо проговорила Бев.
Ричи перестал дурачиться.
— Да мне тоже он нравится. Два дня назад мы вместе построили плотину на Пустырях и…
— Вы туда ходите? Вы с Беном там играете?
— Конечно. Мы туда всей компанией ходим. Там клево. — Ричи снова посмотрел на часы. — Должен бежать. А то Бен там заждался.
— Ну ладно.
Он остановился, подумал и произнес:
— Если у тебя нет никаких дел, пойдем со мной.
— Я же сказала. У меня нет денег.
— Плачу я. У меня пара долларов.
Беверли бросила остаток мороженого в урну. Ясные серо-голубые глаза посмотрели на Ричи. Взгляд у нее был довольный и невозмутимый. Бев сделала вид, что поправляет прическу, и спросила:
— О Боже! Как прикажете понимать? Меня приглашает в кино кавалер?
На мгновение Ричи охватило волнение, что было совсем ему несвойственно. Он даже почувствовал, что краснеет. Он сделал предложение Бев совершенно естественно, точно так же, как Бену… Только Бену он сказал, что готов ссудить ему деньги, а Бев почему-то об этом даже не заикнулся.
Ричи вдруг стало не по себе. Он опустил глаза, избегая насмешливо-довольного взгляда, и заметил, что когда Бев поправляла прическу, у нее задралась юбка и обнажились колени. Перевел взгляд выше, но и тут не было спасения, теперь он уставился на грудь, выступающую под блузкой.
Как обычно в минуты смущения, Ричи нашел спасение в балагурстве.
— Да! Я приглашаю вас! — вскричал он, плюхнулся перед Бев на колени, воздев руки точно в молитве. — Прошу вас. Если вы мне откажете, я наложу на себя руки. Что вы сказали?
— Ох, Ричи, какой же ты олух, — хихикая, проговорила Бев, но щеки у нее слегка покраснели или это только показалось? От этого румянца она стала еще милее. Никогда Ричи не видел ее такой красивой. — Вставай, а то тебя заберут в участок, — сказала Бев.
Ричи поднялся и снова плюхнулся рядом с ней на скамейку. Он почувствовал, что спокойствие духа к нему вернулось. Когда у тебя кружится голова и ты волнуешься, немного глупости не только не повредит, а, наоборот, поможет, рассудил он.
— Хочешь в кино?
— Конечно. Большое спасибо. Надо же! Первый раз иду в кино с кавалером! Сегодня вечером напишу об этом в своем дневнике. — И она сложила на груди руки, быстро заморгала ресницами и рассмеялась.
— Брось этот тон! — сказал Ричи.
— Нет у тебя в душе романтики, — вздохнула она.
— Это точно.
Но ему почему-то было приятно — он остался очень доволен собой. У него вдруг стало светло на душе. Мир обрел ясные очертания и казался таким дружелюбным. Ричи поймал себя на том, что невольно искоса поглядывает на Бев. Она смотрела на витрины магазинов — на вечерние платья и ночные сорочки в Корнелл-Хопли, на полотенца и горшки в Дискаунт-Барне, а он украдкой разглядывал ее волосы и линию подбородка. Он заметил у нее на плече под блузкой бретельку лифчика. Все эти детали ему очень понравились. Он не мог бы объяснить, почему недавнее происшествие в комнате Джорджа кажется ему как никогда на редкость далеким. Пора было идти, у кинотеатра ждал Бен, но Ричи захотелось немного помедлить. Пока Бев смотрит на витрины, так хорошо разглядывать ее, так хорошо быть с ней рядом.

9

У окошка кассы толпились ребята и, заплатив каждый по четвертаку, проходили в вестибюль. Сквозь двойные стеклянные двери Ричи заметил у буфета толпу. Крутилась машина с воздушной кукурузой, разбрасывая по стеклянному колпаку хлопья, замасленная крышка дрожала от напряжения. Бена нигде не было. Ричи спросил у Бев, не заметила ли она Хэнскома. Она покачала головой.
— Может, он уже вошел.
— Он сказал, что у него нет денег. А дочь Франкенштейна ни за что не пропустит его без билета.
И Ричи показал большим пальцем на миссис Коул: она работала билетершей в «Алладине» еще со времен немого кино. Ее крашеные огненно-рыжие волосы были до того редки, что просвечивал голый череп. Губы у миссис Коул были огромные, отвислые, накрашенные помадой сливового цвета, щеки с яркими пятнами румянца, а брови подведены черным карандашом. Миссис Коул была заядлой демократкой. Она терпеть не могла детей.
— Ух, сейчас сеанс начнется, а его все нет. Я не хочу входить без него. Где он, черт бы его побрал! — нервничал Ричи.
— Можешь купить ему билет и оставить в кассе, — рассудительно предложила Бев. — А когда он придет…
В это мгновение из-за угла Маклин-стрит показался Бен. Он тяжело отдувался, живот трясся, ходил ходуном, выпирая из-под спортивного свитера. Бен издали заметил Ричи и хотел было махнуть рукой, но тут увидел Бев, и рука его замерла, глаза невольно расширились. Он все же помахал, а затем медленно подошел к тому месту, где стояли Ричи и Бев.
— Привет, Ричи, — сказал он и мельком взглянул на Бев. Казалось, Бен боялся, что стоит задержать взгляд на ней, как он покраснеет. — Привет, Бев.
— Здравствуй, Бен, — проговорила она, и между ними воцарилось странное молчание — его нельзя было назвать неловким. Ричи показалось оно весьма значительным. Он почувствовал нечто смутно похожее на муки ревности: между Беном и Бев была какая-то связь, которую Ричи не мог уяснить себе толком.
— Здорово, Хейстек! — сказал он. — Я думал, ты сдрейфил. Эти фильмы такой страх на тебя нагонят, что сразу похудеешь этак фунтов на десять. Я тебе говорю! Возьмешь вот и похудеешь. А выйдешь из кинотеатра, такая дрожь тебя проймет, что придется тебя поддерживать, чтобы не упал.
Ричи двинулся к кассе и по пути коснулся руки Бена. Бен хотел было что-то сказать, но посмотрел на Бев, которая улыбнулась ему, помедлил и наконец произнес:
— А я был здесь, но потом прошел по улице, когда появились эти типы.
— Какие типы? — спросил Ричи, хотя уже догадался.
— Генри Бауэрс, Виктор Крис, Белч Хаггинс и с ними еще несколько человек.
Ричи присвистнул.
— Они, должно быть, уже вошли в зал. Я не вижу их у буфета.
— Да, наверно.
— На их месте я бы не стал тратить время и деньги на два фильма ужасов, — сказал Ричи. — Я бы лучше остался дома и посмотрел на себя в зеркало. Минута смеха заменяет килограмм мяса.
Бев весело рассмеялась, а Бен слабо улыбнулся. Ровно неделю назад Генри Бауэрс грозился его поколотить, а дело кончилось тем, что теперь он хочет его убить. Бен в этом нисколько не сомневался.
— Знаешь что, — сказал Ричи. — Поднимайся на балкон. Они наверняка сидят сейчас во втором ряду, задрав ноги.
— Ты уверен? — спросил Бен. Вряд ли Ричи представляет, на что способны эти типы, особенно Генри Бауэрс.
Ричи, которого три месяца назад едва не избил Генри со своими чокнутыми дружками (ему удалось скрыться в отделе игрушек магазина Фриза), знал Генри и его компанию лучше, чем предполагал Бен.
— Если бы я не был уверен, я бы не пошел в кино, — сказал он. — Я хочу посмотреть эти фильмы, Хейстек, по не ценою своей жизни.
— А потом, если они будут к нам приставать, мы просто скажем Фокси — и он выставит их из зала, — сказала Бев.
Фокси, то есть мистер Фоксворт, худощавый, мрачного вида мужчина с болезненно-желтым лицом, был директор «Алладина». В эту минуту он продавал конфеты и воздушную кукурузу, то и дело приговаривая, точно священник на службе: «Подождите, по очереди. Не спешите, по очереди». В потертом смокинге и желтоватой крахмальной рубашке он походил на владельца похоронного бюро, в момент, когда тому сыплются заказы.
Бен в сомнении перевел взгляд с Бев на мистера Фоксворта, затем на Ричи.
— Зачем ты им позволяешь травить себя? — спокойно проговорил Ричи. — Им только волю дай. Неужели ты не понимаешь?
— Да я понимаю, — вздохнул Бен. На самом деле он не представлял себе, как он мог бы воспрепятствовать Генри, но присутствие Беверли придало ему отваги. Если бы она не пришла, он бы попытался убедить Ричи перенести поход в кино на другой день. А если бы Ричи упорствовал, он бы попросту распрощался с ним. Но рядом была Бев. Он не хотел выглядеть перед ней трусом. Мысль, что он будет сидеть в темноте на балконе рядом с Бев (даже если между ними усядется Ричи), была необычайно притягательной.
— Подождем начала сеанса, а потом войдем, — предложил Ричи. Он улыбнулся и подтолкнул локтем Бена. — Тебе что, Хейстек, жизнь не дорога?
Бен сдвинул брови, а затем фыркнул от смеха. Засмеялся и Ричи. Глядя на них, Беверли тоже засмеялась.
Ричи снова подошел к билетной кассе. В окошке губошлепая миссис Коул взглянула на него с кислой гримасой.
— Добрый день, мадам, — произнес Ричи голосом барона Батхоула. — Мне срочно нужны три билета в ваш очаровательный кинематограф.
— Перестань дурачиться, мальчик, и повтори, что тебе нужно, — пролаяла из круглого окошечка миссис Коул, крашеные ее брови задвигались так угрожающе, что Ричи не выдержал и просто просунул в отверстие под щитком мятый доллар, пробормотав: — Три, пожалуйста.
Из окошечка выскочили три билета. Ричи взял их. Губошлепая миссис Коул швырнула ему четвертак сдачи.
— И чтобы не дурить у меня! Коробочки из-под кукурузы не разбрасывайте. Не кричите, по вестибюлю не бегайте, в проходе не толпитесь! — давала она наставления.
Ребята постояли у входа еще какое-то время, ожидая начала сеанса. Миссис Коул наблюдала за ними из своей стеклянной клетки злобно и с подозрительностью. Ричи развлекал Бев рассказом о том, как они строили плотину на Пустырях, и изображал мистера Нелла с его ирландским акцентом. Беверли крепилась недолго, засмеялась, а потом захохотала. Даже на лице Бена то и дело появлялось некоторое подобие улыбки, хотя его глаза косились на стеклянную дверь кинотеатра, лишь изредка останавливаясь на лице Беверли.

10

На балконе все было спокойно. Во время показа первого фильма Ричи заметил внизу Генри Бауэрса и его «шоблу». Они сидели во втором ряду, в точности, как предполагал Ричи. Всего человек пять-шесть из пятого, шестого и седьмого классов, и все как один в мотоциклетных ботинках, которые они, вытянув ноги, положили на сиденья первого ряда. Фокси то и дело подходил и приказывал им убрать ноги с сидений. И они подчинялись. А когда директор повертывался спиной, они вновь как ни в чем не бывало задирали ноги. Через пять — десять минут Фокси возвращался, и опять повторялась та же история. У Фокси, видимо, не хватало духу удалить их из зала, и они это знали.
Фильмы были и впрямь потрясающие. «Подросток Франкенштейн» оказался, как полагается, очень крутым. «Подросток-оборотень» еще круче, возможно, потому, что не такой уж веселый. Но в случившемся оборотень был не виноват. Его «заколебал» один гипнотизер, и он превратился в человека-волка, злого и мстительного. Ричи неожиданно для себя задался вопросом: интересно, много ли на свете людей, которые так коварно скрывают свои злые помыслы. Генри Бауэрса, например, буквально распирает от злобы, но он не думает ее как-то скрывать.
Беверли сидела между мальчиками, ела воздушную кукурузу из коробочки, визжала, закрывала глаза рукой, иногда хохотала. Когда человек-волк подкрадывался к девочке, занимающейся в школьном гимнастическом зале, Беверли прижалась лицом к руке Бена, и Ричи, даже несмотря на крики двухсот ребят, сидевших внизу, услышал вздох Бена.
Под конец оборотня убили. В заключительной сцене один полицейский сказал другому, что происшедшее должно послужить людям уроком, чтобы впредь они не играли тем, чем вправе распоряжаться только Господь Бог. Опустился занавес, зажегся свет. Ричи чувствовал глубокое удовлетворение, правда, немного болела голова. Вероятно, на днях надо сходить к окулисту и снова поменять очки. «Представляю, какие линзы я буду носить в старших классах», — мрачно думал он.
Бен дернул его за рукав.
— Они заметили нас, Ричи, — сказал он сухим встревоженным голосом.
— Кто?
— Бауэрс и Крис. Когда они выходили из зала, они посмотрели на балкон. Они заметили нас.
— Ничего, ничего. Успокойся,  Хейстек, — сказал Ричи. — Ничего страшного. Мы выйдем через черный ход. Незачем волноваться.
Ребята спустились по лестнице: Ричи впереди, за ним Беверли. Замыкавший шествие Бен через каждые два-три шага оглядывался назад.
— А эти ребята действительно на тебя точат зуб? — спросила Беверли.
— Да, похоже, — ответил Бен. — В последний день занятий Генри Бауэрс напал на меня, и мы подрались.
— Он избил тебя?
— Не так, как ему бы хотелось, — ответил Бен. — Вот почему он разъярился.
— Нашему старине тоже досталось, — заметил Ричи. — Думаю, ему не очень-то приятно после такой потасовки. — Он толкнул входную дверь, и они втроем вышли в проулок между кинотеатром и закусочной. Из мусорного бака с шипением выскочила кошка, рывшаяся в отбросах, и пробежала мимо них в дальний конец проулка, перегороженный дощатым забором. Кошка влезла на него и спрыгнула на другую сторону. Звякнула крышка бака. Бев вздрогнула, схватила за руку Ричи и нервно засмеялась.
— Никак в себя не могу прийти после этих фильмов, — сказала она.
— Сейчас успокоишься… — начал Ричи.
— А, падло, привет, — раздался голос Генри.
Они вздрогнули и обернулись. В начале проулка стояли Генри Бауэрс, Виктор Крис, Белч и еще двое парней позади.
— У, черт, я так и знал, — простонал Бен.
Ричи быстро повернулся к кинотеатру, но входная дверь уже была закрыта, и войти не было никакой возможности.
— А где твое «до свидания», падло? — проревел Генри и устремился к Бену.
Последующие события показались Ричи тогда и впоследствии какими-то киношными, которых никогда не бывает в реальной жизни. Обычно младших школьников избивают, и они уходят домой безропотно.
На сей раз этого не случилось.
Беверли шагнула вперед навстречу Генри, точно намереваясь пожать ему руку. Ричи слышал, как цокали подковы его ботинок. Виктор и Белч шли следом, а двое их приятелей остались на стреме в начале проулка.
— Оставь его в покое! — закричала Беверли. — Сам, ишь, как вымахал, а пристаешь к младшим. Найди себе ровню и дерись на здоровье.
— Ах ты сука! Да ты глянь на него: он как грузовик. А ну прочь с дороги! — грубо рявкнул Генри.
И в этот момент Ричи выбросил вперед ногу. Вышло это совершенно нечаянно, точно так же, как у него иногда срывались остроты, чреватые для него неприятными последствиями. Генри с разгону споткнулся о его ногу и упал ничком. Асфальт был скользкий, из переполненных баков со стороны закусочной на него пролились помои.
Генри уже вставал на ноги. Рубашка его была перепачкана кофейной жижей и грязью, к которой пристали листки салата.
— Ну все, всех урою!  — закричал он.
До этого момента Бен был охвачен ужасом. Но тут его словно прорвало. Он заревел, схватил один из мусорных баков и поднял его. Помои хлынули из всех щелей, и в эту минуту Бен действительно походил на Хейстека Калхауна. Лицо его побледнело и исказилось яростью. Он бросил мусорный бак в своего противника. Он угодил Генри в поясницу, и тот опять повалился на землю.
— Бежим отсюда! — крикнул Ричи.
Они побежали. Виктор Крис прыгнул ему навстречу. Бен проревел, нагнулся и ударил его головой в живот.
— У-уф! — прохрипел Виктор и осел на землю.
Белч схватил Беверли за ее «конский хвост» и с силой толкнул к кирпичной стене «Алладина». Беверли отскочила от стены и, потирая руку, побежала по проулку. Ричи побежал за ней, прихватив по пути крышку бака. Белч с размаху обрушил на него свой здоровенный кулак. Но Ричи успел закрыться крышкой из оцинкованного железа, и удар Белча пришелся на нее. Раздался гулкий звон. Ричи почувствовал боль, она отдалась в плечо. Белч завопил и запрыгал на месте, потирая ушибленную руку.
— Мне туда, счастливо оставаться, — подражая Тони Куртису, негромко сказал Ричи своему противнику и побежал следом за Беном и Беверли.
Один из стоявших впереди ребят поймал Беверли. Бен вступил с ним в драку. Другой сзади съездил его по пояснице. Ричи ударил нападавшего ногой. Удар пришелся ниже мягкого места — парень взвыл от боли. Ричи схватил за руку Бена, другой рукой потянул Беверли.
— Бежим! — закричал он.
Парень, с которым дрался Бен, отпустил Беверли и с размаху ударил Ричи. Его ухо буквально взорвалось от острой боли, затем онемело и запылало. В голове загудело. Похожий звук он слышал в наушниках, когда школьная медсестра проверяла ему слух.
Они побежали к Сентер-стрит. На них оглядывались прохожие. Огромный живот Бена ходил ходуном. Бен почувствовал, как его задели волосы Беверли. Ричи отпустил руку Бена и большим пальцем левой руки поправил очки на переносице, грозившие упасть на асфальт. В голове у него звенело, ухо, похоже, разбухло, но чувствовал он себя прекрасно. Ричи рассмеялся. Беверли подхватила его смех. Вскоре к ним присоединился и Бен.
Они перебежали на другую сторону Корт-стрит и плюхнулись на скамейку перед полицейским участком. В тот момент это было, пожалуй, единственное место в Дерри, где они могли быть в безопасности. Беверли крепко обняла Бена и Ричи за шею.
— Вот это да! Здорово! — Глаза ее сверкали. — Видели,  как эти типы… Видели?.. 
— Еще как, — вздохнул Бен. — Хотел бы я их больше не видеть.
И они снова разразились истерическим смехом. Ричи все думал, что Генри и его дружки выйдут из-за угла Корт-стрит и устремятся за ними в погоню, не обращая внимания на близость полицейского участка. И тем не менее он не мог остановиться и хохотал как помешанный. Беверли права — здорово получилось!
— Клуб неудачников ведет в счете! — восторженно вскричал он. — Ай да мы! Клево, ничего не скажешь! — Он сложил руки рупором и протрубил голосом Бена Берни: — Молодцы, детки!
Из открытого окна на втором этаже высунулась голова полицейского.
— Проваливайте, ребята. А ну марш отсюда! — прокричал он.
Ричи уже раскрыл рот, чтобы сказать что-нибудь выдающееся — вполне возможно, с недавно освоенным ирландским акцентом, что-нибудь из полицейской тематики, но Бен лягнул его в ногу.
— Заткнись, Ричи! — сказал он и вскоре пожалел, что произнес это.
— Правда, Ричи, не надо, — попросила Бев, нежно глядя на Ричи. — В облом.
— Ну ладно, — вздохнул Ричи. — Что будем делать, ребята? Может, вы хотите найти Генри Бауэрса и предложить ему сыграть в монополию.
— Прикуси язык, — приказала Бев.
— Не понял. Что это значит?
— Ничего. Туго доходит до некоторых, вот что, — пояснила она.
Зардевшись от смущения, Бен нерешительно спросил:
— Не больно тебе, Беверли? Тот тип схватил тебя за волосы…
Она ласково ему улыбнулась. В этот момент она уже не сомневалась в том, о чем раньше только догадывалась: ту открытку с прекрасным «хайку» написал ей Бен.
— Не очень, — ответила она.
— Пойдем на Пустыри, — предложил Ричи.
И они отправились в сторону Пустырей. Ричи вспомнил, что именно с того дня до конца лета Пустыри стали для них убежищем. Они стали потайным местом. Беверли, как и Бен до знакомства с Биллом и Эдди, никогда прежде здесь не бывала. По тропе они спустились гуськом: Беверли между мальчиками. Юбка ее очаровательно колыхалась, и Бен не сводил глаз с Беверли: он чувствовал, как волнами к нему подступает ощущение, острое и неодолимое, как колики в животе. На руке у Беверли был браслет, сверкающий в лучах полуденного солнца.
Ребята спустились к рукаву Кендускига, который Билл и его друзья недавно пытались перекрыть. Ручей распадался на два рукава в семидесяти ярдах вверх по течению и сливался в один поток ближе к жилым домам, в двухстах ярдах. Ребята перешли по камням на другой берег и по тропе вышли к восточному рукаву, который был гораздо шире первого. Он весь искрился под солнцем. Слева Бен увидел два бетонных цилиндра. Под ними над ручьем нависали две большие бетонные сточные трубы; из их отверстий в Кендускиг стекали потоки грязной воды. «Кто-нибудь в центре нагадит, а сюда выльется»,  — подумал Бен, вспомнив, как мистер Нелл разъяснял им устройство городской канализационной системы. Его охватила злоба, тупая, бессильная. Когда-то здесь, наверное, водилась рыба. Сейчас о том, чтобы поймать в этом ручье форель, не приходится и мечтать, зато клочков туалетной бумаги в нем пруд пруди.
— Здесь так красиво, — вздохнула Бев.
— Да, неплохо, — согласился Ричи. — Мухи не летают и ветерок свежий, да и комаров не так много. — Он посмотрел на нее с надеждой. — Сигареты есть?
— Нет, — ответила Бев. — Была пара штук, да я их еще вчера выкурила.
— Жалко, — вздохнул Ричи.
Послышался гудок, вдоль насыпи на противоположной стороне Пустырей в сторону депо шел длинный товарный состав. «Да, ехали бы на пассажирском, вот бы полюбовались, — подумал Ричи. — Сначала бедные кварталы, затем поросшие камышом болота, а на другом берегу Кендускига, на окраине Пустырей, курящаяся городская свалка».
На мгновение мысли его перенеслись к рассказу Эдди о прокаженном, притаившемся под верандой заброшенного дома на Ниболт-стрит. Он отогнал это воспоминание и повернулся к Бену.
— Тебе какое место больше всего понравилось, Хейстек?
— Что-что? — переспросил Бен, повернувшись к нему с виноватым видом. Бев в задумчивости смотрела на Кендускиг, а он разглядывал ее профиль и… синяк на скуле.
— В кино что понравилось, дурень? Какое место?
— Когда доктор Франкенштейн стал бросать тела крокодилам, которые жили у него в подвале, — ответил Бен. — Мне это больше всего понравилось.
— Нет, это совсем уж круто, — заметила Беверли и поежилась. — Терпеть не могу эти гадости. Крокодилы, акулы, пирании…
— А что такое пирании? — тотчас заинтересовавшись, спросил Ричи.
— Маленькие рыбки такие, — пояснила Беверли, — с крошечными зубами, но они очень острые. Злые, хищные рыбки. Если войдешь в реку, где водятся пирании, они всего тебя обглодают — одни кости останутся.
— У, мрак.
— Я фильм смотрела. Там туземцы хотели перейти на другой берег речки по мостику, а он провалился. Тогда они завели в воду корову на привязи, чтобы пройти по ее спине. И пока они перебирались, от нее остался один скелет. Мне потом целую неделю снились кошмары.
— Да, старина, жаль, что у нас нет таких рыбок, — как ни в чем не бывало обратился Ричи к Бену. — Я бы запустил их в ванну Генри Бауэрса.
Бен фыркнул со смеху.
— Вряд ли он моется в ванне.
— Насчет этого я не знаю, но я знаю, что нам надо держаться подальше от этих типов, — сказала Беверли. Она потрогала синяк на щеке. — Позавчера отец кулаком ударил меня за то, что я уронила поднос и разбила тарелки. С меня довольно этой недели.
Наступило молчание. Оно могло быть неловким, но на самом деле таковым не было. Вскоре Ричи его нарушил, заявив, что больше всего в фильме ему понравилась сцена, где человек-волк расправляется со злодеем-гипнотизером. Наверное, час с лишним они обсуждали фильмы ужасов, а также телепрограмму «Альфред Хичкок представляет».  Бев заметила на берегу ромашки и сорвала одну. Она поднесла ее сначала к подбородку Ричи, затем Бена, как она потом объяснила, для того, чтобы узнать, любят ли мальчики цветы. Оказалось, они оба любят. Когда Бев держала цветок, мальчики ощущали ее легкое прикосновение к плечу и вдыхали чистый запах ее волос. Всего лишь несколько мгновений лицо Бев было близко, но Бену этого оказалось достаточно, чтобы ночью ему снились ее глаза, их выражение, запечатленное за тот короткий, но в то же время бесконечный промежуток времени.
Разговор понемногу смолкал, когда вдруг послышался треск. По тропе к ручью шли какие-то люди. Трое ребят тотчас повернулись в ту сторону, и Ричи вдруг осознал, что за спиной у них грязный поток, бежать некуда.
Голоса приближались. Ребята вскочили. Ричи и Бен совершенно неосознанно встали впереди Беверли.
Густые заросли в конце тропинки закачались — и неожиданно появился Билл Денбро. Его спутника Ричи немного знал. Этого парня звали, кажется, Брэдли, он чудовищно шепелявил. «Возможно, он вместе с Биллом ездил в Бангор на логопедический сеанс», — подумал Ричи.
— Какие люди! Большой Билл! — произнес он голосом дворецкого Тудлза. — Несказанно рад вас видеть, сударь.
Билл посмотрел на них и улыбнулся. Когда Билл переводил взгляд с Бена на Беверли, а затем на Брэдли (если это был Брэдли), в голову Ричи закралась странная мысль, даже не подозрение, а уверенность: Беверли принадлежит к их компании. Взгляд Билла как бы подтверждал это. Брэдли явно в нее не вписывался. Побудет какое-то время с ними, возможно даже, что он еще раз придет на Пустыри, никто не скажет ему: «Нет, извини, «Клуб неудачников» уже полон. Ты шепелявишь, но с нас довольно Билла Заики…» Никто не даст ему от ворот поворот. Но видно, что он чужак,  посторонний.
При этой мысли Ричи овладел неизъяснимый страх. На мгновение он почувствовал себя пловцом, который вдруг понимает, что заплыл слишком далеко и его уже захлестывают волны. Ричи словно озарило. «Нас затягивает куда-то,  — интуитивно подумал он. — Нас словно кто-то сортирует и отбирает. Все это совсем не случайно. Где мы? Здесь или уже нет?» 
Затем интуитивная догадка сменилась сумбуром мыслей — точно вдребезги разбившееся о каменный пол оконное стекло. Какая разница, где они! Главное, что рядом Билл: Билл обо всем позаботится, Билл найдет выход из любого положения. Он самый высокий среди них и, уж конечно, самый видный, красивый. Чтобы понять это, Ричи достаточно искоса посмотреть на Бев — она не сводила глаз с Билла, достаточно было посмотреть на Бена, который с грустным пониманием изучал лицо Бев. Билл также самый сильный среди них — и не только физически. Тут было нечто гораздо большее, но поскольку Ричи не знал слова «харизма» или переносного значения слова «магнетизм», он лишь чувствовал, что сила Билла таится где-то внутри и может проявляться по-разному, порой самым неожиданным образом. И Ричи подумал, что если Беверли влюбится в Билла, Бен не будет ее ревновать, как ревновал бы, подумал Ричи, влюбись она в меня. Бен воспримет это как нечто вполне естественное. И еще: Билл добрый, хороший. Глупо, конечно, задаваться такими мыслями, и Ричи, собственно, не столько задавался, сколько чувствовал это. Казалось, Билл излучает силу, доброту, благородство. Он походил на рыцаря в старом фильме — банальном и сентиментальном фильме, но в то же время смотришь его и плачешь, болея за героев, а под конец даже аплодируешь. Сильный, благородный рыцарь. Спустя пять лет, когда воспоминания о том, что случилось в Дерри этим летом и что было до того, мало-помалу начали стираться в памяти Ричи-подростка, ему пришло в голову, что Джон Кеннеди чем-то напоминает Билла Заику.
«Кого-кого?»  — переспросил он себя.
Он поднимает глаза, слегка озадаченный, и покачивает головой. «Какого-то моего прежнего знакомого,  — подумает он, водрузит очки на нос и уткнется в домашнее задание, отгоняя от себя смутную тревогу. — Какого-то парня, которого я знал давным-давно». 
Билл Денбро подбоченился, улыбнулся светлой улыбкой и произнес:
— Т-так-так. В-вот вы г-где… Что по-поделываете?
— Сигареты есть? — с надеждой спросил Ричи.

11

Спустя пять дней (июнь был уже на исходе) Билл сказал Ричи, что хочет отправиться на Ниболт-стрит посмотреть под верандой, нет ли там прокаженного.
Они только что вернулись к дому Ричи, Билл вел свой Сильвер. Большую часть пути он вез Ричи на багажнике — они промчались весело, с ветерком по центру, но, не доезжая до дома Ричи, Билл из предосторожности ссадил друга по его просьбе: ведь если бы миссис Тоузнер увидела своего сына на багажнике велосипеда, с ней, вероятно, случился бы нервный приступ.
В проволочной корзине лежали игрушечные пистолеты, два принадлежали Биллу и три — Ричи. Почти весь день после полудня они играли на Пустырях в войну. Беверли Марш появилась около трех часов. На ней были выцветшие джинсы. Прибыла она тоже с оружием — то было старое духовое ружье «Дейзи», которое уже почти не хлопало, а только шипело. Бев отвели роль японского снайпера. Она ловко лазала по деревьям и убивала наповал застигнутых врасплох бойцов. Синяк у нее на щеке почти исчез — осталось только желтоватое пятнышко.
— Что ты сказал? — переспросил Ричи. Он был ошарашен, но в то же время заинтригован.
— Я х-хочу по-посмотреть под верандой, — объявил Билл. В его голосе слышалась решительность, но он избегал взгляда Ричи. На щеках у него появились пятна румянца. Они подошли к крыльцу дома. Мэгги Тоузнер сидела на веранде и читала книгу. Она заметила их, помахала рукой и прокричала:
— Привет, мальчики! Хотите чаю со льдом?
— Сейчас, сейчас, мама, — сказал Ричи и обратился к Биллу: — Там мы ничего не найдем. Эдди, вероятно, увидел какого-то бродягу и со страху чуть не наложил в штаны. Ты же знаешь Эдди.
— Д-да, я з-знаю Эдди. Но п-помнишь фотографию в альбоме?
Ричи тревожно замялся. Билл поднял правую руку. Бинтов уже не было, но Ричи заметил кольца заживающих ран на трех пальцах. Они были в струпьях.
— Помню, но…
— По-послушай меня, — продолжал Билл. Он говорил очень медленно, напряженно глядя в глаза Ричи. Билл снова обратил внимание Ричи на сходство в рассказах Бена и Эдди и увязал это с тем, что они увидели на ожившей фотографии. Он снова предположил, что дети, убитые в Дерри начиная с прошлого декабря, стали жертвой клоуна-оборотня. — А м-может, и не только они, — заключил Билл. — А что если и те, что п-пропали б-без вести? Что если и Эдди Ка-ка-коркоран?
— Ни фига подобного. Он в бега подался, потому что отчим его застращал.
— М-может, и так, а м-может, и не т-так, — возразил Билл. — Я т-тоже его немного знаю. Что отчим его б-бил, это мне известно. Я знаю т-также, что он, спасаясь от отчима, иногда н-ночевал на улице.
— Так ты думаешь, что клоун его убил, когда он слонял-ся по городу? — задумчиво произнес Ричи. — Так, по-твоему?
Билл кивнул головой.
— Что ты тогда хочешь? Его автограф?
— Если к-клоун убил этих ребят, несомненно, и г-гибель Джорджа — дело его рук, — сказал Билл. Он не сводил глаз с Ричи. В его синевато-серых глазах читались твердость, бескомпромиссность и беспощадность. — Я х-хочу убить его!
— Боже мой! — в испуге воскликнул Ричи. — Каким образом?
— У моего отца есть пи-пистолет, — пояснил Билл. Изо рта у него брызнула струйка слюны, но Ричи не заметил. — Он не з-знает, что я з-знаю, где лежит пи-пистолет. На верхней полке в чулане.
— Все это здорово, если клоун человек, — возразил Ричи. — А вдруг мы увидим, что он сидит на груде костей этих ребят и что это…
— Чай готов, мальчики! — весело сообщила мать Ричи. — Идите скорее.
— Сейчас, мам, — отозвался Ричи, послав ей широкую фальшивую улыбку. Как только он повернулся к Биллу, улыбка тотчас слетела. — Я бы не стал убивать какого-то парня только за то, что на нем клоунский костюм. Ты самый мой лучший друг, Билл, но я ни за что не стал бы стрелять в него, да и тебе не позволил бы, если б мог остановить тебя.
— А что если и п-правда, там г-груда костей?
Ричи облизнул губы и помолчал секунду. Затем спросил:
— А что ты будешь делать, если это не человек, Билли? Вдруг это какой-то монстр? Что если монстры и впрямь существуют? Бен Хэнском утверждает, что это мумия и что шары летели против ветра и не отбрасывали тени. А эта фотография в альбоме Джорджа… Либо нам померещилось, либо это колдовство. А должен сказать тебе, старина: не думаю, что нам тогда померещилось — посмотри на свои пальцы. Скажешь, почудилось?
Билл покачал головой.
— Так что мы будем делать, если это не человек, Билли?
— Т-тогда нам надо п-придумать что-нибудь еще…
— Ну да. Могу себе представить. Ты пускаешь в него четыре-пять пуль, а он прет на тебя, как подросток-оборотень из фильма, который я смотрел вместе с Беном и Бев. Ты стреляешь в него в упор, а ему хоть бы что. Я бросаю ему в глаза чихательный порошок — никакого эффекта. Что ты тогда скажешь? Подождите, постойте, мистер монстр, у нас что-то не получается. Подождите, я сбегаю в библиотеку. Вот прочту, как с вами разделаться, и сейчас же вернусь. Ты это  ему тогда скажешь, Большой Билл?
Ричи посмотрел на своего друга, в голове у него гудело. Он отчасти хотел, чтобы Билл проявил упорство и отстоял необходимость расследования, но другая половина его души желала отчаянно, чтобы Билл отказался от рискованного предприятия. В некотором смысле эта затея напоминала просмотр фильмов ужасов в «Алладине», но в остальном ситуация существенным образом отличалась от киношной. В кино тебе ничто не угрожает, ты знаешь, что все закончится благополучно, а если даже и будет страшный финал, никто не станет сдирать с тебя кожу. Фотография в альбоме Джорджа совсем не походила на киношные страсти. Ричи уж было решил, что понемногу забывает о ней, но, как видно, он себя обманывал: достаточно было снова взглянуть на эти страшные порезы на пальцах Билла. Если бы он тогда не отдернул руку Билла…
Между тем Билл, как это ни странно, улыбался. Трудно было в это поверить, но он действительно улыбался.
— Тогда ты хотел по-пойти и по-посмотреть эту фотографию, — сказал он, — теперь я хочу, чтобы ты п-поехал со мной и п-посмотрел на тот дом. Так что услуга з-за услугу.
— Ничего себе услуга. Вот удружил, спасибо, — сказал Ричи, и они оба рассмеялись.
— З-завтра утром, — похоже, решившись, объявил Билл.
— А что если это монстр? — спросил Ричи, глядя Биллу прямо в глаза. — Что если пистолет твоего папы не остановит его, а, Билл? Если он попрет на тебя как танк?
— Что-нибудь п-придумаем, — повторил Билл. — Волей-неволей п-придется. — Он откинул голову и захохотал как помешанный. Через какое-то время к нему присоединился Ричи. Невозможно было удержаться от смеха.
Они поднялись на веранду. Миссис Тоузнер поставила перед ними огромные стаканы чая со льдом и мятой, а также пачку ванильных вафель.
— Х-хочешь п-поехать со мной?
— Не очень, — отозвался Ричи. — Но я поеду.
Билл крепко похлопал его по спине — и страх как будто улегся, хотя Ричи вдруг понял (и тут он не ошибался), что в эту ночь ему не скоро удастся заснуть.
— У вас такой вид, точно вы обсуждали какую-то серьезную проблему, — сказала миссис Тоузнер, садясь за стол. В одной руке она держала книгу, в другой — стакан чая со льдом. Она выжидающе посмотрела на мальчиков.
— А, Денбро пришла в голову бредовая мысль, что «Красные гольфы» выйдут в призеры, — не задумываясь, пояснил Ричи.
— Мы с п-папой думаем, что они выйдут, — подхватил Билл и отхлебнул чай из стакана. — О-очень в-вкусный чай, миссис Тоузнер.
— Спасибо, Билл.
— «Красные гольфы» выйдут в призеры в том году, когда ты перестанешь заикаться, лопух! — объявил Ричи.
— Ричи! — в ужасе воскликнула миссис Тоузнер. Она чуть не уронила стакан с чаем. Но Ричи и Билла прорвало — они закатились истерическим смехом. Она посмотрела на сына, охваченная недоумением, к которому примешивалось острое чувство страха.
«Не понимаю ни того, ни другого,  — подумала она. — Где они бывают? Что делают? Чего хотят? Кем они вырастут? Порой глаза их делаются дикими. Порой я боюсь за них. А иногда я их даже боюсь». 
Мэгги поймала себя — уж не в первый раз — на мысли: как было бы хорошо, если бы у нее вместо мальчика родилась девочка с белокурыми волосами! Заплетала бы ей косы, надевала по воскресеньям модные туфельки, повязывала бы бантики. После школы она бы просила маму испечь пирожное, а вместо книжек про чревовещателей и игрушечных гоночных машин просила бы купить ей куклы.
Такую бы девочку Мэгги поняла.

12

— Ну что, взял? — с тревогой спросил Ричи.
На другой день в десять часов утра они вели свои велосипеды по Канзас-стрит неподалеку от Пустырей. Небо было унылое, серое. После полудня обещали дождь. Накануне Ричи уснул только за полночь, и теперь, глядя на Денбро, он думал, что тот, видно, тоже провел бессонную ночь: у него были большие тени под глазами.
— В-взял, — отвечал Билл и похлопал себя по зеленой спортивной куртке.
— Дай посмотреть, — с восхищением произнес Ричи.
— Не сейчас, — сказал Билл и улыбнулся. — А вдруг кто увидит. С-смотри, что я еще п-прихватил. — Он сунул руку под куртку и извлек из кармана рогатку.
— Ну все, теперь мы влипнем, — засмеялся Ричи.
Билл притворился обиженным.
— Т-ты же сам п-предложил, Т-тоузнер.
Эту алюминиевую рогатку Биллу подарили на день рождения в прошлом году. Отец считал, что мальчику необходимо для самообороны иметь при себе пистолет, мать решительно возражала, и они заключили компромисс — купили ему рогатку. В инструкции говорилось, что рогатка может служить отличным охотничьим оружием, если научиться ею правильно пользоваться. «В умелых руках рогатка «Яблочко» не уступит по эффективности хорошему луку или огнестрельному оружию», — утверждалось в инструкции. Расхвалив достоинства рогатки, составитель буклета предупреждал, что она представляет большую опасность: выстрелить из нее в человека (стреляла она стальными шариками, всего их прилагалось двадцать штук) то же самое, что выстрелить из пистолета.
Билл еще не освоил рогатку (в глубине души он считал, что хорошего стрелка из него не получится), но он доверял указаниям, изложенным в инструкции. Толстая эластичная резина оттягивалась туго, консервную банку стальной шарик пробивал насквозь.
— Ну как ты с ней себя чувствуешь, Билл? Уверенней, лучше? — спросил Ричи.
— Да вроде, — ответил Билл. Но тут он слукавил. Тщательно изучив рисунки в буклете и вволю настрадавшись в Дерри-парке, в результате чего он едва не покалечил себе руку, Билл научился поражать бумажную цель (она прилагалась к инструкции) от силы трижды из десяти попыток. И лишь один раз он чуть не угодил в яблочко. Чуть-чуть.
Ричи пощупал резину, посмотрел, как она оттягивается, затем молча вернул рогатку другу. В глубине души он сильно сомневался, что она не уступает по эффективности пистолету, особенно когда идешь охотиться на монстра.
— Говоришь, уверенней? Ну ладно, прихватил — и то хорошо. Хотя, по правде сказать, вряд ли она поможет. Смотри, Денбро, а что я прихватил. — И Ричи достал из нагрудного кармана куртки пакет, на котором был изображен карикатурный лысый толстяк, раздувший щеки и восклицающий «Апчхи!». «Чихательный порошок доктора Уэкки»,  — было написано на пакете. «Чихайте всласть»,  — виднелась надпись внизу.
Ребята переглянулись, помолчали секунду-другую и дружно расхохотались, да так, что пришлось даже постучать друг друга по спине.
— Т-теперь нам сам ч-черт не с-страшен, — еще не оправившись от смеха, сказал Билл, вытирая глаза рукавом куртки.
— Вот зафигачат тебе по морде, а мне поджопник дадут, тогда будем знать, — мрачно заметил Ричи.
— Ну это мы еще п-посмотрим, — возразил Билл. — Послушай, твой велик мы спрячем на П-пустырях. У меня есть т-тут п-потайное место. Если п-придется драпать, п-поедешь на б-багажнике.
Ричи кивнул головой, ему не хотелось спорить. Его двадцатидвухдюймовый «рейли» казался пигмеем по сравнению с Сильвером. Когда Ричи садился на свой велосипед, то при быстрой езде колени у него стукались о руль. Ричи знал, что Билл сильнее, а его Сильвер гораздо быстрее, чем «рейли».
Они подошли к мосту, спустились с насыпи, и Билл помог Ричи подвесить велосипед к балке. Затем они сели передохнуть — время от времени по мосту с грохотом проносились машины, прямо у них над головами. Билл расстегнул «молнию» на спортивной куртке и достал отцовский пистолет.
— О-осторожно, он б-без п-предохранителя, — сказал Билл, передавая пистолет.
— Заряжен? — с трепетом в голосе спросил Ричи. «Вальтер», который Зак Денбро привез с войны из Германии, казался невероятно тяжелым.
— Нет еще. — Билл похлопал по карману джинсов. — Они у меня т-тут, п-пули. Но папа г-говорит: б-бывает, если кто з-зазевается, п-пистолет посмотрит, увидит, что этот ч-человек неосторожен, и сам з-заряжается. Так что он м-может т-тебя ухлопать. — На лице у Билла появилась странная улыбка. «Никогда не думал, что бывают такие глупости, — как бы говорила его улыбка. — Но как бы глупо это ни казалось, не сомневаюсь, что это действительно так».
Ричи понял. В этом «вальтере» и впрямь таилось что-то смертельное, неотвратимое, чего он никогда не замечал в отцовских ружьях и пистолетах, даже в обрезе, который стоял в углу гаражной пристройки (хотя неподвижный маслянистый от смазки обрез выглядел весьма угрожающе). Этот же «вальтер», казалось, специально был предназначен, чтобы убивать людей. Ричи почувствовал в сердце холодок. «Впрочем, для чего еще может быть пистолет! Не прикуривать же от него, как от зажигалки!»
Ричи повернул его дулом к себе, стараясь держать пальцы подальше от спускового крючка. При одном только взгляде на черный глаз «вальтера» Ричи понял странную улыбку друга. Он вспомнил слова своего отца: «Любое ружье, даже незаряженное, хоть раз да выстрелит. Заруби это себе на носу. И тогда ты поймешь, как надо обращаться с огнестрельным оружием». Он передал пистолет Биллу и сразу почувствовал облегчение.
Билл спрятал его в карман спортивной куртки. Внезапно заброшенный дом на Ниболт-стрит показался Ричи уже не таким страшным, но вероятность, что в том месте, куда они едут, прольется кровь, представлялась ему почти реальной.
Он посмотрел на Билла, словно пытаясь разубедить его этим опасением, но увидел непреклонное лицо. В этот момент Билл спросил:
— Ну, готов?

13

Как всегда, стоило только Биллу оторвать от земли вторую ногу, Ричи почувствовал, что сейчас не миновать беды: они либо во что-нибудь врежутся, либо упадут и разобьются. Огромный велосипед качался как пьяный из стороны в сторону. Ричи закрыл глаза, смирившись с неизбежным.
— Гони, Сильвер!  — закричал Билл.
Велосипед постепенно набирал скорость, и вскоре бортовая качка прекратилась. Ричи, мертвой хваткой вцепившийся в бока Билла, опустил руки и стал держаться за края багажника. Билл пересек Канзас-стрит и, набирая скорость, поехал по пешеходным дорожкам в сторону Витчем-стрит. Они пулей пронеслись по Стрэфем-стрит и свернули на Витчем-стрит. Велосипед снова угрожающе накренился.
— Гони, Сильвер, гони!  — закричал Билл.
— Рули, Билл! — заорал Ричи. Он чуть не наложил в штаны от страха, но тем не менее хохотал как помешанный. — Привстань,  жми на педали!
Билл так и сделал — привстал в седле и, перегнувшись через руль, принялся бешено крутить педали. Глядя на его спину, удивительно широкую для двенадцатилетнего мальчика, наблюдая, как он перекладывает свой вес с педали на педаль, как размеренно движутся под спортивной курткой его плечи, Ричи уверился в том, что они неуязвимы… они будут жить вечно. Быть может, не оба, а только Билл. Он, Билл, даже не представляет себе, какой он сильный, какой надежный, верный и удивительный человек.
Между тем дома постепенно редели, интервалы между переулками становились больше.
— Гони, Сильвер!  — кричал Билл, и Ричи вторил ему голосом негра Джима:
— Гони, масса Сильвер!
Теперь они проезжали мимо зеленых полей, казавшихся плоскими и бескрайними под низким серым небом. Впереди вдалеке вырисовывалась старая кирпичная станция. Справа от нее тянулся ряд складских построек из гофрированного железа. Сильвер перескочил сначала через одно железнодорожное полотно, затем через другое.
Вправо уходила Ниболт-стрит. Под дорожным указателем с названием улицы была прибита табличка с надписью «Депо».
Табличка покосилась и сильно заржавела. Чуть ниже на желтом щите черными буквами было написано «Тупик» — своего рода комментарий к слову «Депо».
Билл свернул на Ниболт-стрит, въехал на тротуар и нажал на тормоз.
— Отсюда п-пройдем п-пешком.
Ричи соскочил с багажника, испытывая смешанное чувство радости и сожаления.
— Ладно, пошли.
Они двинулись по тротуару, асфальт потрескался и местами порос травой. Дизель, работавший в депо, на какое-то время стих, затем снова затарахтел. Несколько раз звучала металлическая музыка сцеплений.
— Боишься? — спросил Ричи.
Билл, толкавший рукой Сильвера, на мгновение обернулся и кивнул в ответ:
— Боюсь. А ты?
— Не то слово, — отозвался Ричи.
Билл рассказал Ричи, что накануне расспрашивал отца про Ниболт-стрит. Как выяснилось, на этой улице до 45-го года проживали машинисты, инженеры, кондукторы, стрелочники и носильщики. Когда построили депо, улица пришла в упадок. Действительно, по мере приближения к нему дома попадались все реже, обшарпанные, грязные, убогие. Последние три-четыре здания по обе стороны пустовали, окна были заколочены, дворы поросли травой. На веранде одного из них висела на веревке табличка «Продается». Ричи показалось, что ей, должно быть, тысяча лет. Тротуар оборвался, теперь они шагали по тропе, местами поросшей сорняками.
Билл остановился, показал на дом и еле слышно проговорил:
— Вот он.
Строение № 29 когда-то было опрятным кирпичным домиком под черепичной крышей. «Быть может, — подумал Ричи, — здесь жил инженер, холостяк, не признававший обычных брюк; он, вероятно, ходил на работу в джинсах, держал в гардеробе кучу перчаток и штук пять кепок, дома бывал лишь изредка. Дважды в месяц отдыхал по три-четыре дня и под звуки радио копался в своем огороде. Ел в основном жареную пищу — никаких овощей, а теми, что выращивал, угощал друзей. А по вечерам, когда за окном гулял ветер, думал о своей любовнице».
Теперь же красная краска поблекла и местами облупилась, обнажив на дереве уродливые пятна, похожие на болячки. Окна смотрели пустыми слепыми глазницами. По бокам дома разрослись сорняки. Слева, в буйных зарослях кустов, покосился, словно пьяный, высокий дощатый забор, некогда поражавший своей чистотой и опрятностью, а теперь посеревший и почти слившийся по цвету с низкими небесами. На полпути к этому забору виднелись заросли огромных подсолнухов — самый большой достигал в высоту пяти футов. «Вид у них какой-то надменный, надутый, омерзительный», — подумал Ричи. Ветер зашевелил их головы, и они, кивая, казалось, говорили: «А, мальчики пришли. Хорошо. Еще мальчики. Наши мальчики».  Ричи нервно поежился.
Пока Билл аккуратно приставлял велосипед к вязу, Ричи оглядел дом. Он заметил, что из густой травы у веранды торчит какое-то колесо, и указал на него Биллу. Билл кивнул. Это был опрокинутый трехколесный велосипед, про который рассказывал Эдди.
Они посмотрели в обе стороны Ниболт-стрит. Тарахтевший дизель замолк, затем снова подал голос. Звук, казалось, повис в облаках. Улица была совершенно пустынна. Лишь время от времени с шоссе доносилось гудение машин, но Ричи их не видел.
Тарахтенье дизеля то отдалялось, то нарастало. Огромные подсолнухи умудренно кивали: «А, мальчики. Свеженькие, хорошие мальчики. Наши мальчики». 
— Т-ты готов? — спросил Билл, и Ричи чуть не подпрыгнул от неожиданности.
— Знаешь, я тут подумал: может быть, мне придется сегодня сдавать библиотечные книги, — проговорил Ричи. — Может быть, надо будет поехать.
— Б-брось за-заливать, Ричи. Ты г-готов или нет?
— Да я-то готов, — ответил Ричи, зная, что он совсем не готов и не ручается за себя, если что случится.
Они пересекли заросший газон и подошли к веранде.
— Глянь-ка ту-туда, — сказал Билл.
С левой стороны отвалившаяся решетка подвального окна лежала в кустах. Мальчики заметили выдернутые ржавые гвозди. Здесь росли старые кусты роз, и если розы справа и слева от решетки цвели как ни в чем не бывало, то розы перед решеткой увяли и походили на скелеты.
Билл и Ричи переглянулись. Все, что рассказывал Эдди, похоже, было правдой. Даже спустя семь недель сохранились тому свидетельства.
— Ты ведь не хочешь лезть туда, под веранду? — спросил Ричи. Голос его звучал умоляюще.
— Нет, но я все р-равно п-полезу.
Сердце у Ричи упало: он убедился, что Билл всерьез намерен осуществить свою затею. Сияющие глаза Билла вновь потемнели. Черты лица выражали несгибаемую решимость, отчего он казался старше своих лет. «Кажется, он и впрямь хочет убить это чудовище, если оно до сих пор здесь. Убить и, возможно, отрезать ему голову. Он отнесет голову отцу и скажет: «Смотри, это он убил Джорджа. Теперь ты будешь говорить со мной по вечерам? Или просто расскажешь, как прошел у тебя день». 
— Билл, — произнес Ричи, но Билла уже не было рядом. Он решил обойти веранду справа, чтобы посмотреть лаз, через который Эдди проник в подвал. Ричи пришлось побежать за ним вдогонку, и он чуть не споткнулся о ржавый велосипед, валявшийся в густой траве.
Когда он подбежал, Билл уже сидел на корточках и заглядывал под веранду. С этой стороны доски были отбиты. Должно быть, постарался какой-нибудь бродяга, решивший устроиться здесь на ночлег, укрываясь от январского снегопада, холодных ноябрьских дождей или летних ливней.
Ричи присел на корточки рядом с другом, сердце его стучало, как барабан. Под верандой никого не было, виднелись только прелые листья, пожелтевшие газеты и тени. Теней было очень много.
— Билл, — окликнул друга Ричи.
— Что т-такое? — досадливо отозвался Билл и снова достал отцовский «вальтер». Он аккуратно вынул обойму, извлек из кармана брюк четыре патрона и тщательно вставил их один за другим.
Ричи как завороженный наблюдал за его действиями, а затем снова заглянул под крыльцо. На сей раз он заметил осколки стекла. Они тускло отсвечивали в полумраке. У Ричи закололо в животе. Он был не дурак и быстро сообразил, что эти осколки — наглядное подтверждение рассказа Эдди. Это означало, что окно подвала было разбито изнутри, когда кто-то вылезал из подвала.
— Что т-такое? — спросил Билл, посмотрев на Ричи. Лицо Билла было бледным и мрачным. Глядя на его застывшее выражение, Ричи мысленно капитулировал.
— Ничего, — ответил он.
— Т-ты и-идешь со мной?
— Пошли.
И они полезли под веранду.
Ричи обычно нравился запах прелых листьев, но здесь под верандой пахло очень неприятно. Плотный слой слежавшихся листьев продавливался, и казалось, что он достигает толщины трех футов. «А что делать, — мелькнуло в голове у Ричи, — если из этих листьев появится рука или клешня и схватит его».
Между тем Билл осматривал разбитое окно. Кругом валялись осколки. Деревянная рейка, расколотая надвое, лежала под крыльцом веранды. Вверху окна торчал, словно кость, остроконечный осколок.
— Что-то, по-видимому, сильно ударило эту тварь, — проговорил Ричи.
Билл, пытавшийся заглянуть в подвал, обернулся и кивнул ему в ответ.
Ричи потеснил его локтем и тоже заглянул в окно. В полумраке подвала вырисовывались какие-то коробки и деревянные ящики. Пол был земляной, и от него, как и от листьев, исходил влажный прелый запах. Слева виднелась печь, трубы вели в дом. За печью, в конце подвала, Ричи заметил нечто похожее на большое стойло с деревянными торцами. «Неужели лошадь? — мелькнуло у него в голове. — Хотя кому взбредет на ум держать в этом промозглом подвале лошадь?» Потом до него дошло, что в этом старом доме печь, вероятно, топилась углем. Никто не удосужился ее переделать. Ведь желающих въехать в старый дом не было. То, что Ричи принял было за стойло, оказалось ларем, где хранился уголь. В глубине справа Ричи рассмотрел лестницу, ведущую в дом.
Билл присел и на четвереньках полез в окно. Не успел Ричи сообразить, что он затеял, как ноги Билла исчезли в окне.
— Билл! Господи! — прошептал Ричи. — Что ты там делаешь? Вылезай!
Билл не ответил. Пролезая в окно, он распорол куртку сзади и едва не порезался об осколок стекла. Через секунду Ричи услыхал звуки, похожие на удары теннисного мяча. Это звучали шаги Билла.
— Плюнь ты на это дело, — неистово пробормотал Ричи, глядя на темный квадрат, в котором растворился его друг. — Билл! — крикнул он. — Ты что, рехнулся?!
— О-оставайся там, если хочешь, Ри-ричи! Стой на стреме, — послышался голос Билла.
Но вместо того, чтобы остаться на месте, панически боявшийся Ричи вдруг перевернулся на живот и просунул ноги в окно. Он надеялся, что ему удастся не порезаться об осколок.
Что-то ухватило его за ноги. Ричи вскрикнул.
— Это я, — прошептал Билл. В следующее мгновение Ричи уже стоял рядом с другом в подвале и оправлял рубашку и куртку.
— А ты что по-подумал?
— Так, подумал, какой-то дядя цапнул, — ответил Ричи и нервно засмеялся.
— Т-ты иди по-посмотри там, а я п-пойду…
— Пошел ты! — Говоря эти слова, Ричи почувствовал, как дрогнуло у него сердце, подскочив к горлу. — Я от тебя ни на шаг.
Сначала они приблизились к ларю. Билл шел впереди с пистолетом, за ним по пятам Ричи, испуганно озираясь по сторонам. Билл постоял у торца ларя, затем выскочил из-за угла, держа пистолет обеими руками. Ричи зажмурил глаза и попытался собраться с духом: казалось, сейчас прогремит выстрел. Но выстрела не последовало. Ричи осторожно открыл глаза.
— Ни-ничего нет, один т-только уголь, — сказал Билл и нервно засмеялся.
Ричи подошел к Биллу и посмотрел в ларь. У задней стенки высилась гора угля, наваленная почти до потолка; с нее ссыпались куски антрацита; уголь был черный, точно вороново крыло.
— Слушай, давай… — проговорил было Ричи, но в это мгновение дверь на лестнице затрещала и распахнулась, хлопнув о стену, и в проем проглянула полоса дневного света.
Мальчики завизжали.
Ричи услыхал отрывистое рычание. Оно было очень громким — такие звуки мог исторгнуть только дикий зверь, запертый в клетке. Ричи увидел, как по ступеням спускаются мягкие кожаные башмаки типа мокасин. Над ними виднелись потертые джинсы… а дальше размашисто двигались руки.
Но это были не руки, а… лапы! Огромные, бесформенные лапы.
— Лезь на кучу угля!  — кричал Билл, но Ричи застыл на месте. Билл догадался, кто надвигается на них, кто сейчас растерзает их в этом промозглом подвале, пахнувшем сырой землей и дешевым вином, которое было разлито на полу по углам. Он догадался, но хотел убедиться воочию. — Лезь на кучу. Т-там у з-задней с-стенки окно!  — призывал Билл.
Лапы были покрыты густой бурой шерстью, свернувшейся колечками, точно проволока, когти обломаны. Показалась куртка, черная, с оранжевым кантом — то были цвета деррийской средней школы.
— Лезь!  — закричал Билл, и Ричи прыгнул на кучу угля, упал и растянулся на ней. Острые зазубрины антрацита впились ему в ладони, и он тотчас вышел из оцепенения. Сверху осыпался уголь и завалил ему руки. Жуткое рычание не смолкало.
В голове у Ричи помутилось, его охватила паника.
Едва сознавая, что он делает, он полез на верх кучи, то обретая точку опоры, то соскальзывая и снова с визгом бросаясь на кучу угля. Окно наверху покрылось угольной пылью и почти не пропускало света. Оно было заперто на задвижку. Ричи схватил задвижку, ручка ее была повернута в его сторону. Он надавил на нее всем своим весом. Шпингалет даже не шевельнулся. Рычание приближалось.
Внизу грянул оглушительный выстрел. Ноздри обжег острый едкий запах порохового дыма. Шок прошел, Ричи пришел в чувство и сообразил, что все это время пытался повернуть шпингалет не в ту сторону. Он дернул его изо всей силы — и ржавая задвижка скрипнула.
На руки, точно перец, посыпалась угольная пыль.
Вновь оглушающе прогремел выстрел.
— ТЫ УБИЛ МОЕГО БРАТА, ПАДЛО! — вскричал Билл Денбро.
Несколько мгновений существо, спускавшееся по ступеням лестницы, казалось, хохотало или что-то говорило; будто отрывисто лаяла злая собака. И Ричи послышалось, что чудовище в куртке с цветами деррийской средней школы прорычало Биллу: «Я и тебя убью». 
— Ричи!  — закричал Билл, и Ричи услыхал, как захрустел и посыпался уголь: Билл карабкался наверх. Рычание и рев не смолкали. Треснуло дерево. Лай перешел в вой и снова в захлебывающийся лай. Все это походило на какой-то кошмар.
Ричи толкнул раму что было сил. Он не обращал внимания, что стекло может разбиться и порезать ему руки. Ему было уже все нипочем. По счастью, стекло не разбилось. Окно распахнулось наружу, держась на одной заржавленной петле. Снова посыпалась угольная пыль, на сей раз прямо в лицо Ричи. Он, точно угорь, проскользнул в окно и вылез во двор. Сладко пахнуло свежим воздухом, длинные стебли травы стегнули по лицу. Ричи смутно сообразил, что идет дождь. Поодаль виднелись толстые гигантские подсолнухи, зеленые, волосатые.
В третий раз выстрелил «вальтер», чудовище закричало — то был примитивный крик ярости, не более.
— Он схватил меня, Ричи! Он схватил…  — послышался голос Билла.
Ричи повернулся на четвереньках лицом к дому и увидел в проеме окна, куда каждый год в октябре лопатами закидывали уголь на зиму, запрокинутое, перекошенное от ужаса лицо друга.
Билл лежал, распластавшись на куче угля. Вот он замахал руками и попытался ухватиться за оконную раму, но безуспешно, рубашка и куртка у него были разодраны. Билл соскальзывал вниз, вернее, его тянуло вниз  нечто, чего Ричи не мог разглядеть толком. Он увидел позади Билла лишь движущуюся неуклюжую тень какого-то существа. Оно рычало и что-то невнятно выговаривало, почти как человек.
Ричи не было надобности рассматривать, что это за существо. В прошлую субботу он видел его на экране кинотеатра «Алладин». Только на сей раз это был не актер Майкл Лэндон, сильно загримированный и обряженный в искусственный мех. Это существо было реально.
И словно в подтверждение этого, Билл снова пронзительно закричал. Ричи потянулся к окну и ухватил Билла за руки. В одной руке Билл держал «вальтер», и вот уже во второй раз за этот день Ричи заглянул в черный глаз его дула, только теперь пистолет был заряжен.
Они тянули Билла в разные стороны. Ричи — за руки, а человековолк — за лодыжки.
— Беги! Беги, Ричи!  — завопил Билл. — Б-беги! 
Из темноты выплыло лицо оборотня. Низкий выпуклый лоб, покрытый редкими волосами. Щеки впалые, заросшие шерстью, глаза темно-карие, взгляд цепкий, страшный, всепроникающий. Пасть оборотня раскрылась, и он зарычал. По уголкам толстой нижней губы хлынула белая пенистая слюна и потекла по подбородку, волосы на голове встали дыбом. Чудовище запрокинуло голову и глухо зарычало, ни на секунду не спуская глаз с Ричи.
Билл вскарабкался на кучу угля. Ричи схватил его под мышки и потянул на себя. На мгновение ему показалось, что его попытка увенчалась успехом. Но оборотень снова вцепился в ноги Билла и снова рывком потянул его в темноту. Он, несомненно, был сильнее Ричи. Оборотень ухватил Билла с явным намерением его прикончить.
Тут, не сознавая, что он делает, Ричи неожиданно для себя заговорил голосом ирландца-полицейского мистера Нелла. Вышло довольно натурально, правда, получился не совсем мистер Нелл, а скорее усталый инспектор-ирландец, всю свою жизнь проведший на своем участке, вооруженный дубинкой и проверяющий, хорошо ли заперты двери магазинов после полуночи.
— Отпусти его, парень, а не то я раскрою тебе башку. Кому говорят. Отпусти, а то накостыляю! 
Обитатель подвала издал оглушительный, яростный рык. Но Ричи показалось, будто в его рычании прозвучали и другие нотки. Быть может, страха или боли.
Ричи дернул изо всех сил Билла за руки, и тот вылетел из окна, упал на траву и уставился на Ричи потемневшими от ужаса глазами. Спереди его куртка была черным-черна от угольной пыли.
— Б-быстрей, — отдуваясь, проговорил Билл, вернее сказать, простонал. И схватил Ричи за ворот рубашки. — М-мы д-должны…
Из подвала послышался грохот осыпающегося угля. В следующее мгновение в проеме окна показалась морда человековолка. Он рычал, лапы его цеплялись за пучки травы.
Билл по-прежнему держал «вальтер» — все это время он не расставался с ним ни на секунду. Он взял его обеими руками, навел на окно и, прищурив глаз, спустил курок. Оглушительно хлопнул выстрел и раскроил массивный череп оборотня. Ричи увидел, как лицо его залило кровью; шерсть тотчас слиплась, а ворот блузы пропитался насквозь кровью.
Чудовище заревело и начало вылезать из окна.
Мгновенно попятившись, Ричи точно во сне сунул руку под куртку и достал из заднего кармана джинсов пакет с чихательным порошком. Пока он вскрывал пакет, истекающий кровью оборотень с ревом силился пролезть в окно, оставляя на земле глубокие борозды от своих когтей. Разорвав наконец жесткую бумагу, Ричи сдавил пакет с боков и наставил его на оборотня.
— Убирайся, откуда пришел, парень!  — приказал он голосом ирландца-полицейского. В лицо человековолку полетело белое облако. Рычание смолкло. Оборотень уставился на Ричи с выражением почти комического удивления и издал сдавленный звук, готовясь чихнуть. Красные слезящиеся глаза выкатились из орбит и точно пометили взглядом Ричи.
Затем оборотень чихнул.
Чихал он безостановочно. Из пасти струями потекла клейкая слюна. Из ноздрей вылетали темно-зеленые сгустки соплей. Один попал Ричи на кожу и обжег ее, точно кислота. С криком боли и отвращения он смахнул с себя мерзкие сопли.
Лицо оборотня по-прежнему выражало ярость, но было видно, что ему больно, несомненно, он испытывал боль. Вероятно, Билл ранил его из отцовского пистолета, а Ричи добавил… сначала напугав его голосом полицейского, а затем ошарашив чихательным порошком.
«Эх, был бы у меня порошок, вызывающий зуд во всем теле, или сирена. Может, удалось бы его убить»,  — подумал Ричи. Но в эту секунду Билл схватил его за воротник куртки и оттащил в сторону.
И, надо сказать, вовремя. Чихание оборотня оборвалось столь же внезапно, как и началось, и он бросился на Ричи. Он оказался очень проворным.
Ричи, вероятно, так бы и сидел на земле, держа пустой пакет от чихательного порошка, точно в наркотическом опьянении, удивленно тараща глаза на оборотня. Он удивлялся бы, какая у чудовища бурая шерсть, какая красная кровь. Он просидел бы так, наверное, до тех пор, пока лапы монстра не сомкнулись бы у него на шее и длинные когти не распороли бы ему горло. Но Билл снова схватил его за куртку и вынудил встать.
Прихрамывая, Ричи пустился наутек вслед за Биллом. Они обогнули дом и поравнялись с крыльцом. «Теперь он не посмеет преследовать нас,  — подумал Ричи. — Мы уже почти на улице. Теперь он не посмеет… не посмеет». 
Но чудовище бежало следом. Ричи слышал, как оно рычит, что-то бормочет и шмыгает сопливым носом.
Наконец они подбежали к дереву, где стоял Сильвер. Билл вскочил в седло, бросил «вальтер» в сумку, куда прежде они клали игрушечные пистолеты. Ричи кинул взгляд через плечо и тотчас прыгнул на багажник: человековолк пересекал газон. Их разделяло расстояние меньше двадцати футов. Школьная форма оборотня была вся в соплях. Из раны на правом виске торчала белая кость. У ноздрей размазался чихательный порошок. В довершение, к великому ужасу, Ричи заметил, что на куртке оборотня вместо «молнии» болтались большие оранжевые пуговицы-помпоны. В следующее мгновение от страха он чуть не упал в обморок: на куртке с левой стороны золотыми нитками было вышито его имя. Куртка в этом месте вся пропиталась кровью, но буквы виднелись отчетливо. «Ричи Тоузнер», — прочел Ричи.
— Гони, Билл!  — завизжал Ричи.
Сильвер пришел в движение, но набирал скорость очень медленно.
Когда они выехали на середину проезжей части, оборотень уже пересек придорожную канаву. Выцветшие его джинсы были забрызганы кровью. Глядя на него через плечо, Ричи застыл как завороженный, точно под влиянием гипноза. Он заметил, что джинсы человековолка местами треснули по швам и из дыр торчит бурая шерсть.
Сильвер неистово раскачивался из стороны в сторону. Вцепившись в руль, Билл привстал и откинул голову назад, глядя куда-то в серое небо. На шее у него вздулись жилы. Он жал на педали изо всех сил, но Сильвер еще не разогнался.
Ричи увидел, как к нему потянулась лапа оборотня. Он жалобно завизжал и увернулся от удара. Человековолк зарычал и осклабился: он был уже совсем близко, Ричи видел желтые уголки глаз и чувствовал изо рта оборотня сладковатый запах гнилого мяса. Он заметил, что вместо обычных зубов у чудовища были кривые клыки.
Оно вновь занесло лапу, и Ричи опять завизжал. Он был уверен, что этот удар снесет ему голову, но лапа прошла в каком-то дюйме от него. Сила удара была такова, что потные слипшиеся волосы Ричи сдуло ветром со лба, и они встали дыбом.
— Г-гони, Сильвер!  — не своим голосом закричал Билл.
Он достиг вершины небольшого пологого спуска. Может, хватит, чтобы разогнать Сильвера. Наконец велосипед начал набирать скорость, застрекотали спицы. Билл очертя голову жал на педали. Сильвер перестал раскачиваться и стрелой понесся по Ниболт-стрит в сторону шоссе.
«Слава Богу, слава Богу…  — пронеслось в голове у Ричи. — Слава…» 
Человековолк опять зарычал. «Боже мой, ревет так, словно он совсем рядом».  У Ричи сперло дыхание. Он сдавленно застонал и схватился за Билла — еще немного, и оборотень стянул бы его с велосипеда. Билл откинулся назад, но не выпустил руля. На мгновение Ричи показалось, что огромный Сильвер сейчас потеряет управление и они грохнутся наземь. В ту же секунду куртка Ричи, которая и так уже годилась разве что на тряпки, разорвалась по швам на спине, затрещала, точно выходящие из кишечника газы. Дыхание отпустило.
Ричи обернулся и уставился в карие с грязной поволокой глаза оборотня-убийцы.
— Билл!  — попытался он выкрикнуть, но слово застряло у него в горле.
Однако Билл, похоже, услышал. Он еще сильней нажал на педали — никогда он не гнал с такой скоростью. Все силы, дремавшие в нем, сдерживаемые страхом, казалось, обрели свободу. Он чувствовал в горле привкус крови. Глаза выкатились из орбит. Раскрытый рот жадно ловил воздух.
Его охватила неизъяснимая, воистину сумасшедшая веселость, как будто он вырвался на свободу из заточения. Он точно обрел себя. Обрел желание победить. Привстав в седле, Билл с силой и уговорами разгонял велосипед. Сильвер продолжал набирать скорость. Он вошел в ритм, почувствовал дорогу и уже не шел, а летел. И Билл ощущал его полет.
— Г-гони, Сильвер!  — снова закричал он. — Г-гони, Сильвер! 
Ричи услышал, как часто застучали по щебеночной дороге кожаные ботинки оборотня. Он обернулся. Человековолк со страшной силой ударил его лапой по голове. На мгновение Ричи подумал, что ему снесло полчерепа. Мир обесцветился. Все померкло. Звуки угасли. Ричи повернулся лицом к Биллу и отчаянно прижался к его спине. Правый глаз заливала горячая кровь.
Оборотень снова замахнулся и обрушил лапу, на сей раз на край багажника. Ричи почувствовал, что велосипед пьяно зашатался, казалось, он вот-вот опрокинется, но, слава Богу, Сильвер устоял. Билл снова крикнул: «Г-гони, Сильвер!»,  но этот крик прозвучал издалека, точно отголосок эха.
Ричи закрыл глаза, судорожно вцепившись в Билла, и ждал неотвратимого конца.

14

Билл тоже слышал, что оборотень, несмотря ни на что, пустился за ними вдогонку, но не отваживался обернуться и посмотреть. Когда он настигнет их и опрокинет наземь, тогда все и выяснится. Биллу было не до любопытства. С него довольно одной этой мысли.
«Гони, Сильвер!  — мысленно повторял он про себя. — Покажи все, на что ты способен. Покажи, Сильвер!» 
И снова Билл Денбро неожиданно превзошел себя и вышел победителем в схватке с дьяволом, только теперь это был мерзкий клоун с потным маслянистым лицом, криво оскаленной пастью, с ухмылкой вампира и с глазами, точно яркие серебряные монеты. Клоун, с каким-то дьявольским умыслом напяливший на себя поверх серебристого костюма с оранжевыми пуговицами-помпонами куртку с цветами деррийской средней школы.
«Гони, Сильвер, гони! Ну что же ты, Сильвер?» 
Мимо сплошной массой проносились дома Ниболт-стрит. Разогнавшийся Сильвер уже не скрипел. Топот ног преследователя как будто немного стих. Билл не решался оглянуться. Ричи вцепился в него мертвой хваткой. У Билла даже сдавило дыхание, он хотел попросить Ричи, чтобы он не сжимал ему так сильно бока, но решил поберечь дыхание.
Впереди, словно в чудесном сне, у пересечения Ниболт-стрит с шоссе, включавшим в себя Витчем-стрит, показался знак «Стоп». Витчем-стрит была оживленной: в обе стороны то и дело проносились машины. Это показалось Биллу воистину чудом, может, оттого, что безумный ужас сменился состоянием нервного истощения.
«Сейчас придется затормозить или придумать что-нибудь невероятное, чтобы спастись от преследователя», — подумал он и рискнул оглянуться.
И, глянув, тотчас затормозил, впечатав заднюю шину в асфальт. Ричи больно ударился головой о правое плечо Билла.
Ниболт-стрит была совершенно безлюдна. Чудовище исчезло.
Но в двадцати пяти ярдах, у первого заброшенного дома — а эти дома образовывали как бы похоронный кортеж на пути к депо — мелькнуло что-то оранжевое. Клоун лежал около водосточной трубы у обочины.
— О-о-х!
Билл не сразу заметил, что Ричи соскальзывает с багажника. Глаза его закатились, и Биллу были видны только края радужной оболочки под верхними веками. Залепленная пластырем дужка очков свисала сбоку. Со лба медленно стекала кровь.
Билл схватил друга за руку, и они оба слетели с велосипеда. Потеряв равновесие, Сильвер опрокинулся. Ребята упали на асфальт, сцепившись руками и ногами. Билл сильно ушибся и закрякал от боли. Веки у Ричи задрожали — он приоткрыл глаза.
— Я покажу вам, сеньор, где находится ваше сокровище, но этот Доббс очень опасен, — с хрипом втянув в себя воздух, проговорил Ричи голосом Панчо Ваниллы. Несуразность фразы и слабый, точно потусторонний голос друга сильно напугали Билла. На лбу у Ричи виднелась неглубокая рана, а к ней прилипло несколько бурых шерстинок. Они были курчавыми; подобные волоски Билл видел на лобке у отца. При виде этих шерстинок он почувствовал еще больший страх. Он шлепнул Ричи ладонью по голове.
— У, больно!  — вскричал Ричи и широко раскрыл глаза. — Зачем ты меня бьешь, Билл? Ты мне очки разобьешь. Они и так уже сломаны. Ты что, не видишь?
— Мне п-показалось, т-ты при с-смерти, — ответил Билл.
Ричи медленно привстал, потрогал рукою лоб и застонал.
— Что случилось?
И тут он вспомнил. Зрачки у Ричи в ужасе расширились. И он, хрипло дыша, поспешно встал на четвереньки.
— Не н-надо, — успокоил его Билл. — Он с-скрылся.
Ричи увидел пустынную и словно застывшую улицу и, уже не владея собой, заплакал. Билл смотрел на него секунду-другую, затем обнял Ричи за плечи. Ричи прижался к его шее и тоже стиснул его в объятиях. Он хотел сказать что-нибудь умное, например, про то, что Биллу надо было бы еще раз попытаться выстрелить в человековолка в упор, но он не смог ничего выговорить. Из груди у него вырывались только рыдания.
— Не надо, Ри-ричи, н-н-не надо, — произнес Билл и тоже разрыдался. Они стояли в обнимку на четвереньках возле перевернутого велосипеда и по их чумазым от угольной пыли лицам стекали чистыми струями слезы.

Глава 9 
ЧИСТКА

1

Двадцать девятого мая 1985 года, пролетая над штатом Нью-Йорк, Беверли Роуган вдруг снова закатывается смехом. Она прикрывает рот обеими ладонями — она боится, что ее примут за ненормальную, но ее разбирает смех, и Беверли не может остановиться. 
«Когда-то давно мы много смеялись, — думает она. — Мы все время жили в страхе, но все равно часто смеялись. Бывало, найдет веселье и не можем остановиться. Вот и теперь нашло». 
Сосед рядом, молодой человек с длинными волосами, довольно симпатичен. В половине третьего (почти два с половиной часа назад) в Милвоки, а затем в Кливленде и Филли он бросал на нее восхищенные взгляды, но с пониманием и уважением отнесся к ее нежеланию поддерживать разговор. После нескольких вступительных фраз, на которые она отвечала с сухой вежливостью, не более того, сосед открыл дорожную сумку, достал из нее роман Роберта Ладлума и углубился в чтение. 
Теперь же, слыша ее смех, он захлопывает роман, заложив страницу пальцем, и участливо спрашивает: 
— У вас все в порядке? 
Беверли кивает головой, пытаясь придать лицу серьезное выражение, а затем снова фыркает от смеха. Молодой человек слегка улыбается, вопросительно и озадаченно. 
— Так, пустяки, — говорит Беверли, снова пытаясь изобразить на лице серьезность, но у нее ничего не выходит. Чем больше она старается, тем сильнее ее разбирает смех. Как когда-то в детстве. 
— Я вдруг подумала: я ведь даже не знаю, что это за авиалиния. Видела только: на фюзеляже нарисована большая утка… 
Но ее опять разбирает смех, и она закатывается хохотом. Пассажиры оглядываются, иные смотрят нахмурясь. 
— «Рипаблик», — отвечает сосед. 
— Простите, что вы сказали? 
— Мы летим на самолете «Рипаблик Аэрлайнз» со скоростью четыреста семьдесят миль в час. Вон там у вас на спинке сиденья кармашек, а в нем инструкция ОЗОС. Там сказано… 
— ОЗОС? 
Он достает из кармана своего сиденья инструкцию безопасности. На первой странице действительно изображена эмблема «Рипаблик Аэрлайнз». В инструкции указаны аварийные выходы из салона, где можно найти плавучие средства на случай непредвиденной посадки на море, подробно объяснено, что надлежит делать при аварии. 
— Инструкция ОЗОС — «оторви зад от сиденья», — поясняет молодой человек, и они оба хохочут. 
«А он ничего, симпатичный», — неожиданно думает Беверли. Свежая мысль, первая мысль после пробуждения, когда голова еще не забита всякой ерундой. На молодом человеке пуловер и джинсы-варенки; темно-русые волосы скреплены на затылке сыромятным ремешком. Беверли вспоминает «конский хвост», который она носила в детстве. 
«У него, наверное, очень приятный член, вкрадчивый, деликатный. Достаточно длинный для танца бедер, но не толстый. Быть может, оттого в этом парне нет никакой высокомерности». 
Она смеется до слез, не в силах ничего с собою поделать. А ведь у нее нет даже носового платка, чтобы вытереть слезы, думает она и хохочет еще звонче. 
— Вы бы как-нибудь посерьезней, а то стюардесса выбросит вас за борт, — наигранно важным тоном делает он замечание, а Беверли лишь кивает головой и смеется не переставая. У нее начинает колоть в боках и животе. 
Он подает ей белоснежный носовой платок, и она утирает слезы. Каким-то странным образом это помогает ей взять себя в руки. Впрочем, смех прекращается не сразу. Он переходит в сдавленные фыркающие звуки. Время от времени Беверли вспоминает утку, изображенную на фюзеляже самолета, и вновь начинает хихикать. 
Затем возвращает соседу платок: 
— Спасибо. 
— О Боже! Мадам, что у вас с рукой? — участливо спрашивает сосед и на мгновение задерживает ее руку. 
Беверли смотрит и видит, что у нее обломаны кончики ногтей: один ноготь она сломала совсем, когда опрокидывала на Тома туалетный столик. И ей становится больно. Не так болит сам ноготь, как больно вспоминать случившееся. И ей уже не до смеха. Она тихо высвобождает руку. 
— Прищемила автомобильной дверцей в аэропорту, — отвечает она, вспоминая, как всякий раз ей приходилось лгать после побоев, объясняя, откуда у нее синяки: вначале ее бил отец, затем Том. 
Интересно, это последняя ее ложь? Как было бы хорошо больше не врать. Хотелось бы в это верить. Беверли представляет себе такую картину. В палату к неизлечимому раковому больному входит врач и говорит: «Рентген показал, что опухоль уменьшается. Необъяснимо, но факт. Мы просто теряемся в догадках. Она действительно уменьшается». 
— Наверно, ужасно болит? — спрашивает пассажир. 
— Я приняла аспирин. — Беверли снова раскрывает журнал, купленный в салоне, хотя знает, что уже дважды прочла его от корки до корки. 
— А вы куда путь держите? 
Беверли закрывает журнал, смотрит на соседа и, улыбаясь, отвечает: 
— Вы очень любезны, но я не хочу говорить. Хорошо? 
— Хорошо, — говорит он ей с улыбкой. — Но если вы вдруг захотите выпить за здоровье той утки, которую увидели на фюзеляже, так я угощаю, как только прилетим в Бостон. 
— Спасибо, но у меня пересадка на другой самолет. 
— Досадно. Вероятно, у меня сегодня несчастливый день по гороскопу, — говорит молодой человек и вновь раскрывает книгу. — Но вы так замечательно смеетесь. В вас можно просто влюбиться. 
Беверли тоже раскрывает свой журнал, но вместо того, чтобы углубиться в чтение статьи о прелестях Нового Орлеана, почему-то начинает разглядывать свои пальцы. Под двумя ногтями лиловые кровоподтеки. Она мысленно слышит, как Том кричит ей с лестницы: «Убью, сука! Падло!» Беверли ежится от холода. Сука для Тома, сука для белошвеек, которые запарывают работу накануне важных показов, после чего некой, уже отошедшей в прошлое Беверли Роуган приходилось пропесочивать и подгонять своих работниц; сука для отца, еще задолго до того, как Том и эти злосчастные белошвейки стали частью ее жизни. 
«Сука!» 
«Убью!» 
«Падло!» 
Беверли тотчас закрывает глаза. 
Нога, которую она порезала об осколки флаконов, когда выбегала из спальни, болит еще сильнее, чем пальцы. Кэй дала ей бинты, туфли, чек на тысячу долларов, который Беверли незамедлительно, ровно в девять утра, превратила в наличные в Первом Чикагском банке на Уотер-сквер. 
Несмотря на протесты Кэй, Беверли написала ей в ответ на любезность расписку на тысячу долларов, причем на первом попавшемся под руку чистом клочке бумаги. «Я где-то читала, что не так уж важно, на чем написано. Она все равно считается документом», — сказала она Кэй. При этом она слышала свой голос как бы со стороны, как слышат звуки радио из соседней комнаты. «Один человек написал расписку на артиллерийском снаряде. Я прочла об этом в книге курьезов». Беверли замолчала и нервно засмеялась. Кэй посмотрела на нее серьезным взглядом, важным и многозначительным. «Я постараюсь получить деньги как можно скорее, прежде чем Том додумается заморозить счета». 
Хотя Беверли не чувствует усталости (впрочем, сознает, что перенервничала, хотя крепкий черный кофе, который заварила Кэй, держит ее на взводе), минувшая ночь кажется ей какой-то страшной нелепой фантасмагорией. 
Беверли вспоминает, как за ней увязались трое подростков. Они обзывали ее, свистели, но не отваживались подойти близко. Она облегченно вздохнула, когда увидела белые неоновые огни какого-то магазина. Беверли не колеблясь вошла в магазин, и продавец, весь в прыщах, впился взглядом в ее старую блузку, а она упросила его ссудить ей сорок центов на телефонный разговор. Долго упрашивать продавца не пришлось, ее вид был красноречивее слов. 
Беверли набрала по памяти номер подруги Кэй Маккол. Прослушала, наверное, дюжину долгих гудков, встревоженно думая: «Неужели Кэй упорхнула в Нью-Йорк?» Она уже хотела повесить трубку, как вдруг заспанный голос Кэй пробормотал: 
— Может, это и к лучшему… Кто это? 
— Это я, Кэй. Я, Бев, — сказала она, смущенно умолкла, но тотчас решительно выпалила: — Мне нужна твоя помощь. 
Наступило молчание, затем через несколько секунд послышался голос Кэй, сонливость ее как рукою сняло. 
— Где ты? Что случилось? 
— Я у магазина «Семь-одиннадцать». Угол Стрейленд-авеню и какой-то улицы, не знаю, какой. Кэй, я ушла от Тома. 
Кэй отозвалась быстро. Голос ее прозвучал взволнованно и патетически. 
— Молодчина! Наконец-то! Ура! Сейчас приеду, заберу тебя. Сукин сын! Вот говно! Сейчас приеду за тобой на этом чертовом «мерседесе». Умница! По такому случаю закажу оркестр в составе сорока музыкантов. Сейчас, подожди. 
— Я возьму такси, — сказала Бев, держа наготове на потной ладони два десятицентовика. В круглом зеркале у дальней стены она увидела, как прыщавый продавец в глубокой мечтательной задумчивости созерцает ее зад. — Но тебе придется расплатиться с таксистом. У меня нет ни цента. 
— Я приплачу ему пять долларов чаевых! — вскричала Кэй. — Это самая отрадная новость после отставки Никсона! Давай приезжай ко мне, дорогая. И тогда… — Кэй замолчала, а когда заговорила снова, в голосе ее уже не было шутливости, зато было столько доброты и любви, что Беверли чуть не разрыдалась. — Слава Богу! Наконец-то ты порвала с ним, Бев! Я не шучу. Слава Богу! 
Кэй Маккол, в прошлом дизайнер, вышла замуж за состоятельного человека и, приумножив свои доходы, вскоре развелась. В 1972 году она открыла для себя движение феминисток и с головой окунулась в него. Бев познакомилась с ней тремя годами позже. Кэй приобрела известность после громкого бракоразводного процесса, когда ее обвиняли в том, что она, почитая себя рьяной феминисткой, воспользовалась допотопными законами и вытянула из своего мужа-предпринимателя все до последнего цента из того, что ей причиталось как жене. 
— Какая чушь! — в сердцах сказала она как-то Беверли. — Тем, кто такое болтает, просто не приходилось спать с Сэмом Чаковичем. Ты знаешь, какой девиз у старого Сэма? Сексуальное удовлетворение — дело рук самой женщины. Лишь однажды он продержался дольше семидесяти секунд. В ванне. Я его не обманывала, не обирала. Я лишь получила задним числом кровную надбавку за то, что находилась в районе боевых действий. 
Кэй написала три книги: о феминизме и работающих женщинах, о феминизме и семье, а также о феминизме и духовности. Первые две были довольно популярны. Через три года после написания последней книги она вышла из моды; Беверли показалось, что Кэй отнеслась к этому даже с облегчением. Она приумножила и разумно разместила свои капиталы. «Слава Богу, — откровенничала она как-то с Бев, — феминизм и капитализм вовсе не исключают друг друга». Теперь она стала богатой дамой. У нее были городской особняк, вилла за городом и три любовника, достаточно выносливых и умелых, чтобы довести ее до нужной кондиции в постели, но не настолько проворных, чтобы обыгрывать ее в теннис. «Когда они, насобачившись, начинают у меня выигрывать, я их сразу бросаю», — заявила Кэй. И хотя самой ей это казалось шуткой, Беверли подозревала, что Кэй не шутит. 
Беверли вызвала такси и, когда оно появилось, быстро затолкнула чемодан на заднее сиденье, села рядом со своими пожитками, довольная, что скрылась с глаз продавца. Она назвала адрес Кэй. 
Подруга ждала ее в конце подъездной аллеи. На Кэй было норковое пальто, накинутое поверх фланелевой ночной рубашки. На ногах — розовые меховые туфли с большими помпонами. Слава Богу, не оранжевые, а то Беверли завопила бы от страха. Поездка была поистине фантастической: картины прошлого мелькали как в калейдоскопе, они вырисовывались так отчетливо, что это даже пугало Бев. Как будто в голове работал бульдозер, раскапывая кладбище воспоминаний, о существовании которого она даже не подозревала. Только вместо вырытых трупов возникали имена, пребывавшие в забвении уже многие годы: Бен Хэнском, Ричи Тоузнер, Грета Боуи, Генри Бауэрс, Эдди Каспбрак… Билл Денбро. Особенно Билл — Билл Заика, как они тогда его называли с детской непосредственностью, которую иногда считают прямотой, а иногда жестокостью. Билл казался ей таким высоким и совершенным (пока не раскрывал рот и не начинал заикаться). 
Имена… названия улиц. 
Бев бросало то в жар, то в холод, когда она вспомнила голоса в канализационной трубе… и кровь. Она тогда закричала, и отец дал ей затрещину. Отец… Том… 
Бев уже готова была заплакать, но тут появилась Кэй, расплатилась с таксистом, дав ему такие щедрые чаевые, что он даже удивился: «Спасибо, мадам. Вот это я понимаю!» 
Кэй повела ее в дом, показала, где ванная, а когда Беверли приняла душ, дала ей махровый халат, заварила кофе, осмотрела ее раны и синяки, продезинфицировала порез на ноге, наложила бинт. Она налила Бев в чашку изрядную порцию бренди и строго приказала подруге выпить все до последней капли. Затем на двоих поджарила два огромных бифштекса и полила их грибным соусом. 
— Ну вот, теперь рассказывай, — наконец сказала она. — Что случилось? Что будем делать: вызовем полицию или просто отправим тебя в Рено на временную квартиру? 
— Многое я тебе не могу рассказать, — ответила Беверли. — Это покажется каким-то безумием. Но в основном все по моей вине… 
Кэй стукнула кулаком по столу. Удар о полированное черное дерево прогремел, как выстрел из малокалиберного пистолета. Беверли даже подпрыгнула от неожиданности. 
— Ты это брось! — заявила Кэй. Щеки у нее пылали румянцем, карие глаза сверкали. — Сколько лет мы уже дружим? Девять? Десять? Если я еще раз услышу, что это твоя вина, меня стошнит. Понимаешь? Какая еще вина! Твоей вины тут вообще нет. Ни сейчас, ни прошлый раз, ни позапрошлый! Пойми: почти все твои друзья всегда были уверены, что рано или поздно он сделает тебя калекой, а может, даже убьет. — Беверли смотрела на подругу широко раскрытыми глазами. — Твоя ошибка в том, что ты оставалась с ним и позволяла измываться над собой. Но теперь, слава Богу, ты от него ушла. Посмотри на свои ногти, на что они стали похожи, посмотри на свою ногу. Он разукрасил тебе плечи ремнем, а ты еще смеешь уверять, что виновата ты! 
— Ремнем он меня не бил, — автоматически солгала Бев и от стыда покраснела. 
— Раз уж ты порвала с Томом, тебе следует также покончить с ложью, — тотчас возразила Кэй и посмотрела на Бев так пристально, что ей пришлось потупить глаза. Она почувствовала в горле соленый привкус слез. — Кого ты вздумала водить за нос, — тихо продолжала Кэй. Она потянулась через весь стол и взяла Бев за руки. — Темные очки, блузки с высокими воротниками, с длинными рукавами… Твои объяснения — сказочка для простаков, Бев. Друзей ты не проведешь. Во всяком случае, тех, кто тебя любит. Они не поверят ни единому твоему слову. 
И Беверли разрыдалась. Она плакала долго, и Кэй обнимала ее и успокаивала. А перед сном Бев рассказывала подруге обо всем, что у нее наболело. Как позвонил один старый знакомый из Мейна, где она провела детство. Позвонил и напомнил об обещании, которое она дала много лет тому назад. «Настала пора сдержать свое слово», — объявил он и попросил приехать. Она сказала, что приедет. Затем последовала ссора с Томом. 
— Что это за обещание? — поинтересовалась Кэй. 
Беверли медленно покачала головой. 
— Хорошо. Пусть так. Слово есть слово. Что ты собираешься делать с Томом, когда вернешься из Мейна? 
И Бев, почти уверенная в том, что она уже никогда не вернется из Дерри, сказала только: 
— Вот приеду — тогда и решим. Договорились? 
— Ну хорошо, — согласилась Кэй. — А мне ты дашь обещание? 
— Конечно. Как только вернусь — мы обязательно все обсудим, — спокойно ответила Бев и крепко обняла подругу. 
Получив деньги по чеку, Беверли, в туфлях Кэй, отправилась на автобусе в аэропорт Милвоки. Она боялась, что Том, возможно, будет искать ее в аэропорту О’Хара. Кэй, провожавшая ее до банка, а затем до автобусной станции, всячески отговаривала ее от поездки в Милвоки. 
— В О’Хара на каждом шагу сотрудники ФБР, дорогая, — урезонивала она Бев. — Тебе незачем волноваться, если он только посмеет к тебе приблизиться, тебе достаточно только закричать. 
Беверли покачала головой. 
— Я не хочу попадаться ему на глаза. Потому и еду в Милвоки. 
Кэй устремила на нее вопросительный взгляд. 
— Боишься, что он может тебя отговорить, да? 
Беверли вспомнила, как они всемером стояли в ручье, вспомнила Стэнли, осколок бутылки из-под пепси-колы, поблескивающий на солнце. Вспомнила острую боль после того, как Стэн провел осколком по ее ладони, оставив на ней косую линию. Вспомнила, как они, дети, стали в круг, взялись за руки и поклялись, что если все повторится, они приедут в Дерри и убьют это чудовище. 
— Нет, он вряд ли сможет меня отговорить. Но ему плевать на ФБР, он все равно может меня избить. Видела бы ты его сегодня ночью. 
— Да, я уж имела счастье несколько раз его видеть, — нахмурившись, сказала Кэй. — Прет как танк. 
— Он из ума выжил. Никакое ФБР его не остановит. Я поеду. Так будет лучше, Кэй. Поверь мне. 
— Ну хорошо, — неохотно согласилась Кэй, и Бев с улыбкой подумала: Кэй несколько разочарована, что никакой конфронтации с Томом не будет, не будет никакого возмездия. 
— Получи поскорее деньги по чеку, — снова сказала ей Беверли. — Пока он не одумался и не заморозил мои счета. Он может, с него станется. 
— Разумеется, — ответила Кэй. — Если он это сделает, я приду и огрею его кнутом, да так, что он навек запомнит. Я за тебя отомщу. 
— Держись от него подальше, — резко сказала Беверли. — Он опасный человек, Кэй. Последний раз он был точно… — «Как когда-то мой отец», — хотела сказать Беверли, но вместо этого произнесла: — Он был точно сумасшедший. 
— Ладно, успокойся. Ни о чем не тревожься. Отправляйся выполнять свое обещание. Но я бы тебе посоветовала подумать о своем будущем. 
— Хорошо, подумаю, — сказала Бев, сказала опять неправду. Ей предстояло обдумать совсем другое. К примеру, она должна вспомнить, что произошло в то далекое лето, когда ей было одиннадцать лет. Вспомнить, как она обучала Ричи крутить «йо-йо». Вспомнить голоса, раздававшиеся в канализационной трубе. И что-то ужасное, что она тогда видела… настолько ужасное, что даже спустя много лет, обнимая Кэй у дверей серебристого автобуса, Беверли чувствовала: ее сознание упрямо противится тому, чтобы она вспомнила это. 
Теперь же, когда самолет начинает постепенно снижаться над пригородами Бостона, Беверли снова обращается в мыслях к далекому прошлому… к Стэнли Урису… к неподписанному стихотворению на открытке… к голосам в канализационной трубе и к тем считанным секундам, когда она столкнулась лицом к лицу с чем-то, возможно, запредельным, бесконечным. 
Она поворачивается к иллюминатору, смотрит вниз и думает: «Зло, исходящее от Тома, мелко, пустячно по сравнению с той злой силой, которая подстерегает ее в Дерри. Одно хорошо, утешительно: там будет Билл Денбро». Она вспоминает открытку с чудесным стихотворением. Тогда она сразу почему-то поняла, кто ее автор. Больше она ничего не может пока припомнить: само стихотворение давно забыто, но сейчас ей кажется, что его, вероятно, написал Билл. Да, вполне вероятно, его прислал Билл Заика. 
Беверли вдруг вспоминает, как она ложилась спать в тот день, когда Ричи с Беном повели ее в «Алладин» смотреть фильмы ужасов. После ее первого свидания. Она немного поиздевалась тогда над Ричи; в ту пору это была ее защитная реакция. Но в глубине души она была очень тронута, взволнована и даже немного напугана. В тот день у нее и вправду было первое свидание, хотя вместо одного поклонника она встретилась с двумя. Ричи взял ей билет, все как полагается при настоящем свидании. Потом к ним пристала шпана… и остаток дня они провели на Пустырях. Потом появился Билл Денбро с каким-то пареньком, она уже забыла, с кем, но хорошо помнит, как взгляд Билла на мгновение задержался на ней, и ее точно ударило электричеством, она покраснела, и тело охватил жар. 
Беверли вспоминает, как перебирала в памяти эти детали, надевая ночную рубашку и идя в ванную умываться перед сном. Она вспоминает, как долго в ту ночь не могла уснуть — столько нахлынуло мыслей, а все случившееся надо было хорошенько обдумать: ребята оказались хорошие, настоящие. С ними можно было не только дурачиться, на них можно было положиться, им можно было верить. Да, с ними будет хорошо. Чудесно. 
И, размышляя об этом, она взяла салфетку из махровой ткани, которой пользовались как мочалкой, и склонилась над раковиной, собираясь открыть кран. Но в этот момент из трубы под раковиной послышался голос. 

2

Послышался шепот:
— Помоги мне.
Беверли вздрогнула, отпрянула — и сухая салфетка упала на пол. Бев помотала головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее вздорные мысли, затем снова склонилась над раковиной и с любопытством заглянула в отверстие трубы. Ванная находилась в дальнем конце четырехкомнатной квартиры… До Бев долетали звуки телевизора, там шел какой-то вестерн. Когда он кончится, отец, вероятно, переключит телевизор на другую программу, где будет баскетбольный матч или бокс, после чего уснет в кресле-качалке.
На обоях в ванной были нарисованы лягушки, сидящие на кувшинках. Отвратительные обои. Местами они намокли, отклеились, обнажив вздувшуюся, потрескавшуюся штукатурку. Ванна была изъедена ржавчиной, унитаз весь в трещинах. В патроне над раковиной торчала голая лампочка в сорок ватт. Беверли смутно припомнила, что некогда был и плафон, но несколько лет тому назад он разбился, а новый так и не повесили. Пол был покрыт линолеумом, рисунок на нем стерся и только под раковиной сохранился.
Мрачноватая ванная, но Беверли уже давно привыкла к ней и не замечала ее убогости.
Раковина была вся в ржавых разводах от воды. Труба достигала двух дюймов в диаметре. Когда-то она была покрыта хромом, но это тоже было давным-давно. Над краном холодной воды небрежно висела на цепочке резиновая затычка раковины. Склонившись над раковиной, Беверли заглянула в отверстие трубы, и тут впервые почувствовала, что оттуда исходит какой-то слабый неприятный запах, точно от гнилой рыбы. Бев брезгливо поморщилась.
— Помоги мне…
Бев ахнула. Несомненно, это был голос. Она подумала было, что это крысы… а может быть, ей просто почудилось после тех жутких фильмов…
— Помоги мне, Беверли.
Внутри у нее похолодело, но холод тотчас сменился жаром. Незадолго до этого она сняла с волос жгут, и они спадали у нее с плеч ярким каскадом. Теперь же она почувствовала, что волосы у нее встают дыбом.
Не сознавая, что делает, она нагнулась над раковиной и почти шепотом проговорила:
— Эй! Кто там?
Голос из трубы, несомненно, принадлежал ребенку, который, вероятно, лишь недавно научился говорить. Несмотря на то, что на руках у нее появилась гусиная кожа, сознание упорно искало рациональное объяснение случившемуся. В доме было пять квартир. Марши жили в дальнем конце дома на первом этаже. Может, какой-то ребенок из другой квартиры устроил себе развлечение — кричит в трубу. А труба искажает звук…
— Кто там? — спросила она у канализационной трубы, на сей раз громко. Тут ей пришло в голову, что сейчас в ванную придет отец и подумает, что дочь рехнулась.
Ответа не последовало, но неприятный запах из трубы, похоже, усилился. Он напомнил Беверли свалку на Пустырях: вялые удушливые дымки и черную грязь, которая, казалось, так и засасывала, когда по ней ходили.
Однако странное дело: в доме ведь нет маленьких детей. Жили раньше один пятилетний мальчик, сын мистера Тремонтса, и его сестры-близнецы трех с половиной лет. Но мистер Тремонтс, работавший в обувном магазине на Трекер-авеню, потерял работу, и не далее как вчера Тремонтсы всей семьей сели в старый «бьюик» и уехали в неизвестном направлении. На третьем этаже в передней части дома живет Скиппер Болтон, но он не ребенок — ему четырнадцать лет.
— Мы все хотим с тобой познакомиться, Беверли… 
Рука ее непроизвольно коснулась рта, зрачки в ужасе расширились. На мгновение, всего лишь на одно мгновение Беверли показалось, что в трубе что-то шевелится.  Она вдруг почувствовала, что волосы, спадавшие по плечам тяжелыми прядями, потянулись к отверстию раковины. Беверли инстинктивно выпрямилась и убрала волосы назад.
Она огляделась по сторонам. Дверь ванной была плотно закрыта. Чуть слышно работал телевизор. Чейн Бади предупреждал какого-то негодяя, чтобы тот убрал пушку, а то ему будет плохо. Беверли была одна. Не совсем одна — был еще голос.
— Кто ты? — понизив голос, крикнула она в отверстие.
— Мэтью Клементс, — шепотом отозвался голос. — Сюда, в трубу, затащил меня клоун. Я умер, но скоро я приду за тобой, Беверли. Я приведу тебя сюда. Тебя, Бена Хэнскома, Билла Денбро и Эдди…
Беверли вцепилась пальцами в щеки. Глаза поползли на лоб. Тело покрылось холодным потом. Вновь зазвучал голос, на сей раз сдавленный, старческий, исполненный злорадства.
— Ты будешь плавать здесь со своими друзьями, Беверли. Как и мы. Передай Биллу привет от Джорджа. Джордж по нему очень скучает, но скоро они увидятся. Скажи Биллу, что в одну из ближайших ночей Джордж будет ждать его в чулане, в глазу у него будет торчать струна от пианино, скажи ему… 
Голос перешел в сдавленную икоту, и вдруг в отверстии раковины возник ярко-красный пузырь. Возник — и лопнул, забрызгав пятнами крови кафель.
Сдавленный голос заговорил быстро-быстро, всякий раз изменяясь: то это был голос ребенка, то, к ужасу Беверли, девочки, с которой она когда-то была знакома, — голос Вероники Гроуган. Но Вероники уже не было в живых — ее нашли мертвой в канализационном люке.
— Я Мэтью… Я — Бэтти… Меня зовут Вероника. Мы здесь с клоуном… Клоун… Его зовут… клоун, чудовище, мумия, оборотень, человековолк. И ты, Беверли… ты тоже здесь с нами… Мы летаем, плаваем, мы изменяемся… 
Из отверстия люка, журча и булькая, забила кровь, забрызгивая раковину, зеркало и обои с лягушками, сидящими на кувшинках. Беверли пронзительно закричала. Попятилась от раковины, забила кулаками в дверь, открыла ее и побежала в гостиную. Отец уже встал с дивана.
— Что за черт?! Что такое с тобой? — сдвинув брови, спросил он. В этот вечер они были дома одни. Мать Беверли работала в вечернюю смену в ресторане «Гринз Фарм».
— Там, в ванной! — истерически закричала Бев. — Там, в ванной, папа… Там…
— Кто-то тебе померещился, Беверли? Померещился, да? — Резким движением он крепко схватил ее руку и стиснул. На лице у него было участливо-встревоженное выражение, но во взгляде было что-то хищное. Такая участливость скорее пугала, чем успокаивала.
— Нет. Там, в раковине… — И не успела она договорить, как в истерике разрыдалась. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось, она вот-вот задохнется.
Эл Марш оттолкнул дочь в сторону и двинулся в ванную «Ну что еще выдумала?» — было написано у него на лице. Он пробыл в ванной так долго, что Беверли испугалась.
— Беверли! Иди сюда! — наконец проревел он.
О том, чтобы не пойти, не могло быть и речи. Если бы они вдвоем стояли на краю высокого утеса и отец велел ей прыгнуть в пропасть, инстинкт повиновения почти наверняка принудил бы ее прыгнуть прежде, чем вмешался рассудок.
Дверь ванной была открыта. У раковины стоял отец. Крупного телосложения мужчина, уже понемногу теряющий светло-каштановые золотистые волосы, которые передались по наследству его дочери. Он не был пьяницей, не курил, не бегал по бабам. «Зачем мне бабы? Все, которые мне нужны, у меня есть. Дома»,  — заметил он как-то. При этом он странно, таинственно улыбнулся. Лицо его не прояснилось, скорее, наоборот. Казалось, туча покрыла тенью каменистое поле. «Они заботятся обо мне, а когда надо, я забочусь о них». 
— Какого черта! Что за дурь на тебя нашла! — спросил он, когда Бев вошла в ванную.
Беверли почувствовала, что в горле у нее пересохло и оно словно каменное. Сердце готово было вырваться из груди. Еще немного — и начнется рвота. По зеркалу длинными струями стекала кровь. Лампочка над раковиной была в кровавых пятнах. И Бев отчетливо уловила этот запах, усиленный жаром лампочки. С краев раковины стекала кровь и падала на пол жирными каплями.
— Папа… — хрипло прошептала Бев.
Эл повернулся, на его лице, как часто случалось, когда он был недоволен дочерью, было написано отвращение, и он как ни в чем не бывало принялся мыть руки в кровавой раковине.
— О Боже! Ты меня напугала, девочка. Ну говори! Объясни наконец, что случилось.
Он мыл руки, и Бев видела, как его серые штаны, в том месте, где они соприкасались с раковиной, пропитываются кровью. А если бы он прикоснулся лбом к зеркалу (оно было близко), то кровь перепачкала бы ему кожу. Бев издала сдавленный гортанный звук.
Эл выключил воду, взял забрызганное кровью полотенце и стал вытирать руки. Она смотрела, как кровь размазывается между его пальцами, проникает в линии на ладонях. Бев смотрела и готова была упасть в обморок. Она видела под ногтями у него кровь, точно улики убийства.
— Ну? Я жду! — Эл швырнул кровавое полотенце на штырь.
Кровь… везде кровь, а отец даже не замечает. 
— Папа, — проговорила она, не зная, что за этим может последовать, но отец перебил ее.
— Я беспокоюсь о тебе, — сказал Эл Марш. — Я все жду, когда ты подрастешь, а ты, кажется, и не собираешься стать взрослой, Беверли. Все шляешься по улице, дома почти ничего не делаешь. Либо уткнешься в книгу, а сама витаешь в облаках, либо начинаешь чудить, выдумываешь черт-те что. Я беспокоюсь о тебе.
Он неожиданно выбросил руку и больно шлепнул Бев по ягодицам. Бев вскрикнула, не сводя с него взгляда. В правой взлохмаченной брови его застряла капля крови. «Еще немного, и, глядя на него, я, наверное, сойду с ума. Тогда уже будет все равно»,  — уныло подумала она.
— Я очень беспокоюсь, — сказал отец и снова ее ударил, на сей раз сильнее, выше локтя. Пронзила боль, потом, казалось, утихла. На следующий день в этом месте разрастется желто-лиловый синяк.
— Ужасно  беспокоюсь, — произнес он и врезал ей в живот. В последнюю секунду Эл отдернул руку, дыхание Беверли полностью не отключилось, но она согнулась, заохала, у нее брызнули слезы. Отец взглянул безразлично-спокойным взглядом. И сунул кровавые руки в карманы брюк.
— Пора тебе подрасти, Беверли, — сказал он, на сей раз ласково, точно прощая ее. — Ты согласна?
Она кивнула в ответ. В висках стучало. Бев продолжала плакать, но тихо, беззвучно. Если она разрыдается, как говорит отец: «Ну вот, заныла девочка», — он может приняться за нее не на шутку. Эл Марш всю жизнь прожил в Дерри и часто, отвечая на вопросы, а иногда и сам откровенничая, говорил, что хочет, чтобы его похоронили здесь, в родном городке, дай Бог, на сто десятом году. «А почему мне должно быть отказано в вечной жизни, — сказал он как-то парикмахеру Роджеру Орлету, у которого стригся регулярно раз в месяц. — У меня ведь пороков нет».
— Ну, жду твоего объяснения, — произнес он. — Побыстрее, я жду.
— Там была… — Бев попыталась сглотнуть, но стало больно, в горле пересохло. — Там был паук. Он выполз из отверстия раковины, и я… Кажется, он опять туда заполз.
— А! — слегка улыбнулся он, как будто довольный ее объяснением. — Паук, говоришь? Ах, черт! Ты бы сказала мне сразу, Беверли. Я бы тебя не стал бить. Все девчонки боятся пауков! Что же ты сразу мне не сказала!
Он нагнулся над раковиной, а Бев прикусила губу, с языка чуть не сорвалось предостережение, но какой-то внутренний голос, который едва ли принадлежал ей, Бев, — несомненно, это был голос самого дьявола, — стал нашептывать: «Пусть оно, это существо, заберет его к себе. Пусть оно его туда затянет. Скатертью дорога». 
Бев в ужасе содрогнулась от этого голоса. Допустить, чтобы подобная мысль оставалась в ее сознании хотя бы на мгновение, значит обречь себя на адские муки, на проклятие.
Отец заглянул краем глаза в отверстие. Пальцы сжимали край раковины, хлюпали в крови. Беверли изо всех сил перебарывала тошноту. Живот, в том месте, где отец ударил ее, ныл от боли.
— Ничего не вижу, — проворчал он. — Здесь дома старые, Бев. Трубы широкие, понимаешь. Когда я учился в средней школе, мы, бывало, часто подкладывали в унитазы дохлых крыс. Девчонки с ума сходили. — Он весело засмеялся, подумав: чего только не померещится этим бабам. — Особенно когда прибывала вода в Кендускиге. А как ввели эту новую канализацию, живности в трубах стало меньше.
Он обнял дочь за плечи и прижал к себе.
— Ты вот что. Иди спать и выкинь из головы эту ерунду. Понятно?
Бев почувствовала любовь к отцу. «Я бью тебя только за дело, Беверли. Просто так никогда не ударю»,  — сказал он ей как-то, когда Бев стала кричать, что он побил ее ни за что. И, разумеется, он не лукавил: он действительно был способен на нежные чувства. Иногда он проводил с Бев целый день, показывал, как что надо делать, или просто что-то рассказывал, а бывало, гулял с ней по городу, и, когда отец был в таком настроении, Бев казалось, что она готова лопнуть от счастья. Она любила отца и пыталась его оправдывать, понимая, что ему приходится учить ее уму-разуму, ибо это, как он говорил, повелел Бог. «Дочерей надо воспитывать больше, чем сыновей»,  — утверждал Эл. Сыновей у него не было, и у Бев было такое чувство, будто это отчасти ее вина.
— Хорошо, папа. Я больше не буду.
Они направились в ее маленькую спальню вдвоем. В правой руке после побоев боль была адская. Бев обернулась и увидела окровавленную раковину, забрызганное кровью зеркало, стену и пол. Пропитанное кровью полотенце, которое отец как ни в чем не бывало повесил на штырь вешалки. Бев подумала: «Как я теперь войду в ванную и буду умываться? Господи помилуй, Господи помилуй и прости, что я желала отцу худа. Можешь меня наказать, если хочешь. Я заслуживаю наказания. Пусть я упаду и мне будет больно, пусть у меня будет грипп, как этой зимой, когда я вся заходилась кашлем… Прошу тебя, Господи! Ты сделаешь это? Хорошо?» 
По обыкновению, отец укутал ее, подоткнул одеяло и поцеловал в лоб. Затем постоял, всего лишь одно мгновение, в своей типичной позе: слегка наклонившись вперед, засунув руки в карманы, взирая на дочь сверху блестящими синими глазами, при этом лицо у него было грустное, как у спаниеля. Спустя годы, когда Бев уже давно перестала вспоминать Дерри, она, бывало, наблюдала за мужчинами в автобусе или на перекрестке, наблюдала за их повадками, жестами, движениями, как наблюдала за Томом, который, подобно отцу, когда шел в ванную бриться, снимал рубашку и становился перед зеркалом, слегка ссутулив плечи. Она с пристрастием разглядывала его.
— Иногда я беспокоюсь о тебе, — произнес отец, и в его голосе уже не звучало угрозы; видно было, что гнев его прошел. Отец нежно дотронулся до ее волос и отвел у нее пряди со лба в стороны.
«В ванной полно крови, папа,  — готова была прокричать Бев. — Неужели ты не видишь? Везде кровь. Даже на лампочке, что над раковиной, и то кровь. Она запекается. Неужели ты не чувствуешь? Неужели ты не заметил?» 
Он вышел из спальни, закрыл за собой дверь, и комната погрузилась в темноту. Бев так ничего и не сказала ему. Она долго не могла заснуть, смотрела в темноту; в половине двенадцатого с работы пришла мама, и телевизор выключили. Бев слышала равномерное поскрипывание, пружины кровати стонали: родители занимались любовью. Беверли как-то подслушала, как Грета Боуи рассказывала Сэлли Мюллер, что при половом сношении бывает больно, как будто тебя жгут огнем, и что ни одной порядочной девушке никогда не хочется заниматься такой любовью. «А под конец он писает тебе туда», — сообщала Грета, и Сэлли воскликнула: «Фу, гадость! Я бы никогда не позволила ни одному парню проделывать со мной такие мерзкие вещи!» Если действительно при половых сношениях бывает больно, как уверяла Грета, то тогда мама, наверное, очень терпеливая. Бев слышала, как она несколько раз простонала, но что-то непохоже было, что она стонет от боли.
Размеренное поскрипывание сменилось неистовым ритмом, и вскоре все смолкло. Воцарилась тишина, потом зазвучали приглушенные голоса, после чего послышались шаги матери: она шла в ванную. Беверли затаила дыхание: интересно, что будет, закричит мама или нет.
Мама не закричала. Бев слышала, как она открыла кран — и полилась вода. Затем послышались негромкие плески и знакомые булькающие звуки. Слышно было, как мама чистила зубы, а немного погодя пружины супружеской кровати снова заскрипели: мама легла спать.
Через пять минут отец захрапел.
Беверли сковал зловещий страх. Он сдавил ей горло. Она не решилась повернуться на правый бок, на котором обычно засыпала: боялась, что появится что-нибудь страшное. Бев лежала на спине, стараясь не шелохнуться, и смотрела в нависший над ней потолок. Через некоторое время она забылась беспокойным сном.

3

Беверли всегда просыпалась, когда в спальне родителей звонил будильник. Надо было поторапливаться: как только будильник начинал звенеть, отец обычно его выключал. Пока отец делал свои дела в ванной, Беверли быстро одевалась. Она задержалась ненадолго у зеркала (в последнее время это стало у нее ритуалом) и посмотрела, не выросла ли за ночь грудь. В конце прошлого года у нее стали расти груди. Поначалу было немного больно, но потом боль прошла. Груди были еще очень маленькие — не больше маленьких яблок, но они появились, они росли. Что и говорить, скоро кончится детство, а там, глядишь, она станет женщиной.
Бев улыбнулась своему отражению, взбила волосы на затылке, расправила плечи, выпятив грудь. У нее вырвался детский смешок, и тут она вспомнила, как вчера вечером из раковины била фонтаном кровь. Смех тотчас оборвался.
Бев посмотрела на руку и увидела синяк, который наставил ей вчера отец: безобразное пятно между плечом и локтем.
Послышались бурный плеск и урчание воды, извергаемой из туалетного бачка.
Беверли быстро надела джинсы и спортивный свитер с эмблемой деррийской средней школы: она не хотела, чтобы отец опять на нее разозлился, не хотела даже привлекать к себе внимания. Затем, поскольку медлить было уже нельзя, она направилась в ванную. В коридоре она разминулась с отцом: он спешил в свою комнату одеваться. На нем болталась просторная синяя пижама. Отец пробурчал что-то, но она не разобрала слов, тем не менее ответила:
— Хорошо, папа.
На мгновение Бев застыла перед закрытой дверью, стараясь приготовиться к тому страшному, что, возможно, она увидит в ванной. «По крайней мере, сейчас светло», — подумала она, и ей стало легче при этой мысли. Не намного, но все же. Беверли взялась за дверную ручку, повернула ее и ступила за порог.

4

Этим утром Беверли не пришлось сидеть сложа руки. Она приготовила и подала отцу завтрак: яичницу, апельсиновый сок и любимые отцовские гренки (гренками, правда, их трудно было назвать, ломтики хлеба просто подогревались, но не поджаривались). Эл Марш сидел, забаррикадировавшись деррийской газетой «Ньюс», и уплетал кушанья одно за другим.
— А где бэкон?
— Бэкона нет, папа. Вчера доели.
— Сделай мне бутерброд с бифштексом.
— Не из чего… Почти ничего не осталось.
Газета зашуршала и сложилась. Эл пристально посмотрел на дочь своими синими глазами. Взгляд его был тяжелый.
— Что ты сказала? — тихо спросил он.
— Я сказала: сейчас, папа.
Взгляд его на мгновение задержался на ней, затем газета снова раскрылась, и Беверли поспешила к холодильнику доставать фарш.
Она тщательно приготовила ему пышный гамбургер. Эл принялся за него, не отрываясь от спортивной страницы, а Беверли стала собирать ему на работу еду: пару сэндвичей с ореховым маслом, большой кусок торта, который мать накануне принесла из ресторана, термос горячего кофе с огромным количеством сахара.
— Скажи матери: я велел навести чистоту в доме, — объявил отец, беря сумку с провизией. — Посмотри, не квартира, а свинарник какой-то. Черт побери! Весь день убираешь всякую грязь в больнице, приходишь домой, а тут как в хлеву. Приберись. Запомнила, Беверли?
— Хорошо, приберусь, папа.
Он поцеловал ее в щеку, грубо обнял на прощание и вышел. Как обычно, Беверли направилась в свою комнату и стала смотреть в окно, провожая отца взглядом. Когда отец завернул за угол, она, как всегда, почувствовала в душе облегчение… и тотчас вознегодовала на себя.
Бев помыла посуду, потом взяла книгу и вышла на улицу почитать на ступеньках крыльца. Из соседнего дома показался Ларс Тараминиус с длинными белокурыми волосами, которые, казалось, излучали свет. Он показал Беверли свой новый грузовик и ссадины на коленях. Но тут ее окликнула мама.
Они сменили постельное белье, помыли полы, натерли воском линолеум в кухне. Мама вымыла пол в ванной, за что Беверли была ей бесконечно благодарна. Эльфрида Марш была невысокого роста, с седеющими волосами и мрачным взглядом. Морщины на ее лице говорили о том, что ее жизнь не усыпана розами и что Эльфрида не ждет от ближайшего будущего ничего хорошего.
— Ты не помоешь окна в гостиной? Хорошо, Беверли? — попросила она, вернувшись на кухню. Она успела переодеться и была в форме официантки. — Я должна сегодня поехать в Бангор в больницу Святого Иакова навестить Черрил Таррент. Вчера вечером она сломала ногу.
— Хорошо, помою, — ответила Беверли. — А что случилось с миссис Таррент? Упала, что ли?
Черрил Таррент работала с Эльфридой в одном ресторане.
— Ехала со своим олухом мужем в неисправной машине, — мрачно ответила мать. — У него был запой. Ты должна еженощно благодарить Бога, Беверли, что отец у тебя непьющий.
— Я благодарю. Каждый день, — проговорила Бев. Она действительно благодарила.
— Теперь, наверное, она потеряет работу, и он тоже вылетит. — В голосе Эльфриды зазвучали мрачные нотки. — Теперь придется им, видно, жить в богадельне.
Ничего хуже этого Эльфрида Марш не могла себе представить. Потерять ребенка или узнать, что у тебя неизлечимый рак, в сравнении с богадельней казалось пустяком. Можно быть бедным, можно всю жизнь перебиваться от получки до получки. Но последней ступенью падения, хуже нищеты, была богадельня. Эльфрида знала, что Черрил Таррент, очевидно, ожидает эта участь.
— Вымоешь окна, вынесешь помойное ведро — можешь пойти погулять немного, если хочешь. Отец сегодня вечером пойдет в клуб, в кегли играть, так что ужин готовить ему не надо. Но смотри возвращайся засветло. Сама знаешь почему.
— Хорошо, мама.
— Господи, как ты быстро растешь, — заметила Эльфрида. Она на мгновение задержала взгляд на выступающих под свитером грудях дочери. Любящий, но в то же время безжалостный взгляд. — Не знаю, что буду делать, когда ты выйдешь замуж и переедешь в другой дом.
— Я буду жить с вами целую вечность, — с улыбкой ответила Беверли.
Мать порывисто привлекла ее к себе и поцеловала в уголки рта теплыми сухими губами.
— Брось, не загадывай. Я-то знаю, — сказала она. — Как я люблю тебя, Беверли!
— Я тоже тебя люблю, мама.
— Помоешь окна и смотри, чтобы не было разводов, — наказала мать, взяла свою сумочку и направилась к двери. — Если останутся разводы, отец с тебя шкуру спустит.
— Я постараюсь.
Когда мать уже открыла дверь, собираясь выйти из квартиры, Бев спросила у нее небрежно, во всяком случае, она очень надеялась, что это прозвучало именно так:
— Мама, ты в ванной ничего не видела странного?
Эльфрида оглянулась на нее и нахмурилась.
— Странного?
— Да, вчера вечером я видела паука. Он выполз из отверстия в раковине. Разве папа тебе ничего не сказал?
— Ты что, вчера вечером рассердила отца, Беви?
— Нет. Скажешь тоже. Я рассказала ему, что из раковины выполз паук и напугал меня, а папа говорил, что когда-то в школе они находили в унитазах дохлых крыс. Он тебе про паука ничего не говорил?
— Нет.
— А, ну ладно. Неважно. Я просто подумала: может, ты видела.
— Не видела я никакого паука. Эх, хорошо бы достать где-нибудь денег, купить бы немного линолеума, покрыть пол в ванной. — Эльфрида посмотрела на небо: оно было синим, безоблачным. — Говорят, если убьешь паука — к дождю. Ты, надеюсь, его не убила?
— Нет, не волнуйся, — ответила Беверли.
Мать снова смерила ее взглядом, губы у нее сжались так плотно, что почти исчезли.
— Так ты правда вчера не рассердила отца?
— Правда.
— Беверли, он тебя хоть раз тронул?
— Что? — переспросила Бев и в полном недоумении посмотрела на мать. Отец трогал ее каждый день. — Я что-то не поняла тебя.
— Ну и ладно, — коротко ответила Эльфрида. — Не забудь про мусорное ведро. А будут на стеклах разводы, не только отец, но и я с тебя шкуру спущу.
— Не будет их. Я…
(он когда-нибудь тебя тронул?) 
— …не забуду.
— И засветло чтоб была дома.
— Ладно.
(он очень) 
(беспокоится, переживает). 
Эльфрида ушла на работу. Беверли снова отправилась в свою комнату и стала смотреть вслед матери, пока она не скрылась за углом дома. Затем, удостоверившись, что мать проследовала к автобусной остановке, Беверли взяла ведро, моющее средство «Виндекс» и тряпки из-под раковины. Она прошла в гостиную и принялась за окна. В квартире было тихо. Всякий раз, когда поскрипывал пол или хлопала у соседей дверь, Беверли вздрагивала. Когда у Болтонов, что жили этажом выше, зашумела вода в унитазном бачке, Беверли ахнула и чуть не вскрикнула.
Она то и дело поглядывала на закрытую дверь ванной.
Наконец Бев подошла, потянула дверь на себя и ступила за порог ванной. Утром мама здесь убиралась, и почти вся кровь, которая натекла под раковину, была отмыта. Не было ее и по краям раковины. Зато в самой раковине виднелись темно-красные разводы, на зеркале и на обоях тоже остались пятна засохшей крови.
Беверли посмотрела на свое бледное отражение и с суеверным ужасом подумала, что из-за кровавых пятен на зеркале кажется, будто ее лицо истекает кровью. «Что мне делать? Неужели я сошла сума? Может, это чудится?» 
В трубе послышалось какое-то фырканье и сдавленный смех.
Беверли закричала, выбежала, захлопнула дверь. Через пять минут дрожь у нее все не унималась. Протирая стекла в гостиной, Бев едва не разбила бутылку «Виндекса».

5

Было около трех часов пополудни, когда, заперев квартиру и положив ключ в карман джинсов, Беверли Марш случайно оказалась в узком переулке между Мейн-стрит и Сентер-стрит. Там она увидела Бена Хэнскома, Эдди Каспбрака и незнакомого парня Брэдли Донована. Ребята играли в буру.
— Привет, Бев! — сказал Эдди. — Ну что, не снились тебе кошмары после тех фильмов?
— Не снились, — ответила Бев и присела на корточки посмотреть игру. — А ты откуда про кино знаешь?
— Мне Хейстек сказал. — И Эдди показал большим пальцем на Бена, который непонятно почему, подумала Бев, зарделся как маков цвет.
— Что за кино? — прошепелявил Брэдли, и Беверли узнала его. Неделю назад он приходил на Пустыри с Биллом Денбро. Они с Биллом занимались у одного логопеда в Бангоре. Беверли за это время ни разу не вспоминала про Брэдли. Если бы ее спросили про него, она, вероятно, сказала бы, что по сравнению с Беном и Эдди он так себе, ни то ни се, посредственность, пустое место.
— Так. Про двух монстров, — проговорила она и быстро протиснулась между Беном и Эдди. — Ты бросаешь?
— Я, — сказал Бен, посмотрел на нее и тотчас отвернулся.
— Кто выигрывает?
— Эдди, — отвечал Бен. — Эдди у нас мастер.
Бев посмотрела на Эдди, протиравшего ногти своей рубашкой, и прыснула со смеху.
— А можно, я сыграю?
— Отчего нельзя — можно, — ответил Эдди. — Монетка есть?
Бев пошарила у себя в кармане и достала три цента.
— Ого! И как ты не боишься выходить из дома с такими деньжищами? — спросил Эдди. — Я бы побоялся.
Бен и Брэдли довольно рассмеялись.
— А девчонки, между прочим, тоже бывают храбрыми, — серьезным тоном сказала Беверли, и через минуту они уже все хохотали.
Первым бросал Брэдли, затем Бен, потом Беверли. Эдди на правах победителя кидал последним. Они бросали монетки к задней стене аптеки, что находилась на Сентер-стрит. Иногда был недолет, иногда монетки ударялись о стену и отскакивали от нее рикошетом. После того как все игроки бросили по разу, тот, у кого монетка лежала ближе к стене, срывал банк: все четыре монеты. Через пять минут у Беверли было уже двадцать четыре цента. Лишь однажды она не сорвала банк.
— Дефтенка жулит, — с гримасой отвращения прошепелявил Брэдли и поднялся на ноги, собираясь уходить. Все его добродушие словно рукою сняло. Он посмотрел на Беверли злобно и униженно. — Дефтенкам нельзя позволять играть…
Бен вскочил на ноги. Страшновато было смотреть на него в эту минуту.
— Возьми свои слова обратно!
Брэдли даже разинул рот.
— Чего-чего?
— Возьми свои слова обратно. Она играла честно.
Брэдли посмотрел на Бена, потом на Эдди, перевел взгляд на Беверли, которая по-прежнему сидела на корточках. Затем снова уставился на Бена.
— Хочешь, чтобы я тебе по мордасам съездил?
— Давай, — ответил Бен, и на лице его появилась усмешка.
Видно, она удивила Брэдли, и он опасливо попятился от Бена. Может быть, эта усмешка подсказала ему, что после двух стычек с Генри Бауэрсом, из которых Бен Хэнском вышел с честью, он вряд ли спасует перед Брэдли Донованом, шепелявым фитилем, у которого даже руки в цыпках.
— Ну да, я его двину, а вы все наброситесь на меня, — произнес Брэдли и попятился еще на один шаг. Голос у него задрожал, на глаза навернулись слезы. — Вы тут все одна шайка. По-честному не умеете.
— Извинись перед ней. Возьми свои слова обратно,  — повторил Бен.
— Ладно, Бен. Не обращай на него внимания, — сказала Беверли. Она протянула Брэдли монетки на ладони. — Возьми свои деньги. Я играла не для того, чтобы тебя обдирать.
На ресницах у Брэдли отчетливо были видны слезы — слезы унижения. Он ударил Беверли по руке, монеты упали, рассыпались, а сам Брэдли пустился бегом по переулку в сторону Сентер-стрит. От неожиданности ребята разинули рты. Отбежав на безопасное расстояние, Брэдли обернулся и прокричал:
— А ты сучка! Вот ты кто! Мухлюешь, сучка. А мать твоя шлюха!
Беверли так и ахнула. Бен побежал вдогонку за Брэдли, но неудачно: споткнулся о деревянный ящик и растянулся на мостовой. Брэдли удрал. Бен понимал, что в скорости с этим длинноногим не может тягаться. Он поднялся и повернулся к Беверли посмотреть, как она. Слово «шлюха» потрясло его не меньше, чем ее.
Бев увидела его встревоженное лицо, раскрыла было рот, чтобы сказать «ничего страшного, собака брешет, ветер носит»… но вместо этого вспомнила странный вопрос, который задала ей мать.
«Он тебя хоть раз тронул?» 
Действительно, странный вопрос — простой и в то же время нелепый, с каким-то зловещим подтекстом, мутным, как старый кофе. И вместо того, чтобы ответить прибауткой, как она хотела, Беверли заплакала.
Эдди посмотрел на нее с тревогой. Ему стало неловко, душно. Он поспешно достал из кармана брюк аспиратор и сунул его в рот. Затем нагнулся и принялся подбирать упавшие монеты. На лице его появилось суетливо-сосредоточенное выражение.
Инстинктивно Бен устремился к Беверли. Ему хотелось обнять ее, успокоить. Но, не дойдя двух шагов, он остановился. Бев была слишком красива. Перед лицом этой красоты он чувствовал свою никчемность.
— Не грусти, — произнес он, сознавая, что сказал глупость, но он не в состоянии был придумать ничего более утешительного. Он слегка коснулся ее плеча. Беверли стояла, закрыв лицо руками, пряча заплаканные глаза и щеки. Бен коснулся Бев и тотчас отдернул руку, как будто обжегся о ее плечо. Он так густо покраснел, что, казалось, сейчас попросит у Бев прощения за то, что нечаянно к ней прикоснулся. — Не грусти, Беверли, — повторил он.
Бев опустила руки.
— Моя мама не шлюха! — вскрикнула она пронзительно и яростно. — Она официантка!
Воцарилась гнетущая тишина. Бен удивленно уставился на Беверли, у него даже отвисла челюсть. Эдди, собравший две горсти монет, оторвал взгляд от мостовой и тоже воззрился на Бев.
И тут все трое неожиданно рассмеялись.
Бена так разобрало, что он едва не упал. Под конец он тяжело присел на крышку мусорного бака. Под такой тяжестью крышка продавилась и съехала вбок, а Бен провалился задом в бак. Эдди показал на него пальцем и взвыл от смеха. Беверли подала Бену руку и помогла ему встать.
В доме над ними открылось окно, и какая-то женщина прокричала:
— А ну прочь отсюда, шантрапа! Людям работать в ночную смену, а им спать не дают! Пошли прочь!
И, не раздумывая, все трое взялись за руки — Беверли между Беном и Эдди — и, хохоча, помчались в сторону Сентер-стрит.

6

Они сосчитали свои финансы: оказалось ровно сорок центов. Можно купить в аптеке две порции мороженого со льдом. Мистер Клин, старый ворчун, не разрешал ребятишкам до двенадцати лет есть мороженое у стойки; он считал, что бильярд-автоматы, расположенные в соседнем зале, оказывают на них негативное воздействие; поэтому Эдди, Бен и Беверли отправились в Бэсси-парк, расположились там на траве и стали лизать мороженое. Бен взял кофейное, Эдди — клубничное. Бев, сидевшая между мальчиками, попеременно сосала из трубочки обе порции, точно пчела цветочный нектар. Впервые после того, как минувшим вечером из раковины брызнул фонтан крови, Бев почувствовала себя хорошо — недавние переживания стерлись, и, несмотря на эмоциональную опустошенность, Беверли стало как-то покойно, легко. Во всяком случае, в эту минуту.
— Не понимаю, какая муха укусила Брэдли, — наконец неловко произнес Эдди, точно извиняясь за своего знакомого. — Никогда он так себя не вел.
— Ты заступился за меня. Спасибо тебе, — сказала Беверли и вдруг поцеловала Бена в щеку.
Он снова зарделся.
— Ты играла честно, — пробормотал он в ответ и неожиданно тремя огромными глотками ополовинил кофейное мороженое. После чего громко рыгнул, как будто из дробовика выстрелил.
— Хочешь лизнуть? — спросил Эдди у Беверли, предлагая свое мороженое, но та затряслась от смеха, схватилась за живот.
— Не-а, не могу больше, — смеясь, проговорила она. — Живот болит. Спасибо, не надо.
Бен улыбнулся. Вечером перед сном он проиграет еще и еще раз этот незабываемый момент, когда Бев поцеловала его в щеку.
— Ну как ты? Правда все в порядке?
Она кивнула в ответ.
— Дело не в нем. Даже не в том, что он сказал про маму. Вчера вечером случилось такое… что я, право, не знаю… — Бев в нерешительности замолчала, посмотрела на Бена, потом на Эдди, потом опять на Бена и продолжала: — Я… я должна об этом хоть кому-нибудь рассказать. Могу даже показать. Мне кажется, я оттого плакала, что я боюсь сойти с ума после всего случившегося.
— О чем это вы тут болтаете, чокнутые? — раздался рядом голос.
Это был Стэнли Урис. Маленький, худенький, он казался чересчур опрятным для мальчишки, которому едва исполнилось одиннадцать лет. В белоснежной рубашке, аккуратно заправленной в новые джинсы, с безупречным пробором, в чистых, без единого пятнышка кедах, он производил впечатление самого маленького на планете взрослого человека. Но когда он улыбнулся, эта иллюзия пропала.
«Она не станет рассказывать свою историю при Стэнли,  — подумал Эдди. — Ведь его не было, когда Брэдли обозвал ее мать». 
Но после некоторого колебания Беверли все же решилась. Стэнли был совсем не такой, как Брэдли: он пришел и, казалось, сразу занял свое место, сразу вошел в их компанию, тогда как Брэдли был чужаком, посторонним.
«Стэнли — наш человек,  — подумала Беверли и сейчас же поймала себя на том, что болтает руками. — Отчего это я?  — удивилась она. — В конце концов я не обязана им рассказывать. Лучше вообще об этом забыть». 
Но было уже поздно. У нее развязался язык. Стэн присел, лицо его было неподвижно, серьезно. Эдди предложил Стэну остатки клубничного, но тот в ответ только покачал головой, не отрывая взгляда от лица Беверли. Мальчики слушали молча.
Бев рассказала про голоса. И про то, что один из них, несомненно, принадлежал Ронни Гроуган. Она знала, что Ронни погибла, но все равно не сомневалась, что это был ее голос. Она рассказала про кровь, про то, что отец не увидел и не почувствовал крови, и про то, как мама утром тоже ее не заметила.
Наконец, замолчав, она обвела взглядом лица ребят, боясь, что увидит в них… Но никакого недоверия на их лицах не было. Она увидела в глазах мальчиков ужас, но недоверия, слава Богу, не было.
— Давайте пойдем посмотрим, — предложил Бен.

7

Они вошли в квартиру через заднюю дверь не только потому, что у Беверли был ключ лишь от этой двери, но потому, что она призналась: отец убьет ее, если миссис Болтон увидит их, а потом расскажет, что Бев в отсутствие родителей водит в квартиру парней, и не по одному, а сразу троих.
— А что такого? — недоумевал Эдди.
— Ты все равно не поймешь, лопух, — сказал Стэн. — Помолчи лучше.
Эдди попытался возразить, снова взглянул на побелевшее, напряженное лицо Стэна и наконец решил промолчать.
Они вошли на кухню, залитую лучами полуденного солнца. Было тихо. В сушилке сверкали вымытые тарелки. Ребята столпились у кухонного стола, как вдруг наверху хлопнула дверь. Они вздрогнули и нервно засмеялись.
— Где это? — шепотом спросил Бен.
Сердце у Бев колотилось так сильно, что отдавало в виски. Она вывела мальчиков в коридор, где по одну сторону находилась спальня родителей, а в дальнем конце — ванная. Бев открыла дверь, быстро вошла и заткнула раковину затычкой. Затем вернулась к ребятам и снова встала между Беном и Эдди. На зеркале, раковине и обоях виднелись пятна засохшей крови. Бев стала смотреть на кровь: на нее почему-то смотреть было легче, чем на лица ребят.
— Видите? Все  видите? — проговорила она тонким голосом, в котором едва узнала свой. — Ну что?
Бен шагнул вперед: она снова поразилась его деликатно-размеренным, плавным движениям, что меньше всего можно было ожидать от такого толстяка. Бен потрогал одно пятно, затем другое, потом длинную полосу засохшей крови на зеркале.
— Да. Вот. И вот. И вот, — произнес он монотонным и в то же время повелительным голосом.
— Ни фига себе! Можно подумать, что тут свинью резали, — опешив от страха, сказал Стэн.
— И это все из раковины? — удивился Эдди. При виде крови ему стало дурно. Дыхание участилось. Он схватился за аспиратор.
Беверли с большим трудом удержала слезы. Она никак не хотела дать волю своим чувствам: боялась, что если расплачется, ребята подумают, что она плакса, и перестанут с нею дружить. Но тут ее захлестнула волна страха. Бев схватилась за ручку двери. Только сейчас она осознала, что никогда еще не была так уверена, как в эту минуту, в своем сумасшествии. По-видимому, у нее уже появились галлюцинации.
— И твои родители не заметили? — удивился Бен. Он потрогал пальцем высохшее пятно на раковине, затем отдернул руку и вытер о рубашку. — Ни фига себе!
— Не знаю, как мне теперь сюда входить, — сказала Беверли. — Как умываться, чистить зубы.
— А почему бы нам не отмыть эти пятна, — неожиданно предложил Стэнли.
— Отмыть? — удивленно посмотрела на него Беверли.
— Конечно. Может быть, с обоев мы все пятна не счистим — не дотянуться, придется на цыпочках. Зато остальные вполне отмоем. Тряпки есть?
— Там, на кухне, под раковиной, — ответила Бев. — Но мама потом удивится, куда они делись, если мы их в крови перепачкаем и выбросим.
— У меня пятьдесят центов, — спокойно заметил Стэн. Его взгляд ни на секунду не отрывался от кровавых пятен вокруг раковины. — Мы тщательно все подчистим, а затем отнесем тряпки в прачечную самообслуживания. Она как раз по пути. Там автоматы, простираем, просушим, потом вернемся и положим их на прежнее место до прихода твоих родителей.
— Мама говорила, что на материи пятна крови не отстирываются, — возразил Эдди. — Говорит, они так впитываются — их выводить только можно.
У Бена вырвался истерический смешок.
— Какая разница, отстирываются — не отстирываются. Они-то все равно кровь не видят.
Никто не задал ему вопроса, кого он имел в виду.
— Ладно, попробуем, — согласилась Беверли.

8

В течение следующего получаса они вчетвером, словно мрачные гномы, стирали кровавые пятна. По мере того, как те исчезали с зеркала, с раковины и с ванны, Беверли чувствовала, как все легче и легче становится у нее на сердце. Бен и Эдди занялись раковиной и зеркалом, а Бев мыла тряпкой пол. Стэн с удивительным тщанием и старательностью протирал обои чуть-чуть смоченной тряпкой. Под конец они счистили почти все пятна. Бен закончил первым. Он вывернул лампочку из патрона над раковиной и заменил ее другой; запасная нашлась в коробке в кладовке. Лампочек там было навалом: Эльфрида Марш накупила их с запасом на два года, еще прошлой осенью, когда в Дерри Лайонз была распродажа.
Они воспользовались ведром для мытья полов, стиральным порошком «Аякс» и без конца меняли воду; противно было держать руки в кровавой воде, поэтому, как только она розовела, ее немедленно сливали.
Наконец Стэнли Урис отошел назад и критическим оком окинул ванную. По его взгляду было видно, что чистоплотность, аккуратность и любовь к порядку не просто присущи этому мальчику, но как бы заложены в него от рождения.
— Вроде все, что смогли, сделали, — произнес он.
Оставались, впрочем, едва заметные следы крови на обоях слева от раковины, но в этом месте обои были до того тонкие и потрепанные, что Стэнли не рискнул протирать их тщательно и лишь слегка провел по ним тряпочкой. Но даже здесь размытые пятна уже не смотрелись так зловеще. Теперь они походили на безобидные мазки пастели.
— Спасибо, — сказала Бев, обращаясь ко всем троим. Она не помнила, чтобы когда-нибудь испытывала такое чувство благодарности. — Спасибо вам.
— Порядок вроде, — пробормотал Бен, разумеется, вновь краснея.
— Все в ажуре, — согласился Эдди.
— Теперь займемся тряпками, — предложил Стэнли. На его лице застыло строгое выражение. Впоследствии Беверли придет к мысли, что среди них, пожалуй, только Стэн сознавал, что они в этот день сделали еще один шаг навстречу какому-то немыслимому противостоянию.

9

Они насыпали в мерку стирального порошка и переложили его в пустую майонезную банку. Бев нашла большой бумажный пакет, бросила в него пропитавшиеся кровью тряпки — и они вчетвером отправились в прачечную, что была на углу Мейн-стрит и Коуни-стрит. Впереди, через два квартала, виднелся Канал, поблескивавший синими огоньками в лучах полуденного солнца.
Народу в прачечной не было, если не считать какой-то женщины в белом халате, судя по виду, это была медсестра. Она сидела у сушильного аппарата, дожидаясь, когда будет готово ее белье. Бросив на ребят подозрительный взгляд, она снова погрузилась в чтение.
— Надо стирать в холодной воде, — понизив голос, произнес Бен. — Мама говорит, кровь отмывают в холодной воде.
Они положили тряпки в стиральную машину. Стэн тем временем разменял два четвертака. Когда он подошел к автомату, Бен уже посыпал тряпки стиральным порошком и закрыл дверцу. Стэн опустил в прорезь две монеты и, повернув ручку, включил стиральную машину.
Беверли отдала почти все выигранные деньги в общий котел, когда покупали мороженое. Теперь же, порывшись в левом кармане джинсов, она обнаружила оставшиеся четыре монеты. Она выудила их со дна кармана и предложила Стэну.
— Ну вот, — обиженно произнес он. — Я приглашаю девушку на свидание в прачечную, а она сразу же устраивает складчину.
— Ты что, серьезно? — рассмеялась Беверли.
— Серьезно, — по обыкновению сухо ответил Стэн. — Я хочу сказать, Беверли, что эти четыре монеты, конечно, невосполнимая для меня потеря, но я сказал это совершенно серьезно.
Затем все четверо отошли к стене, сели на пластмассовые стулья и стали наблюдать, как крутятся в урчащей стиральной машине тряпки. Сквозь толстое круглое стекло виднелся веер мыльной пены. Поначалу она была красноватой. От одного ее вида Бев почувствовала дурноту, но ей почему-то трудно было отвернуться и не смотреть. Кровавая пена словно завораживала. Дама в белом халате все чаще бросала на них любопытные взгляды из-за книги. Быть может, когда они вошли, она испугалась, что они будут тут бегать, шуметь; теперь же ее обескураживало их молчание. Когда сушилка остановилась, дама достала из нее свою одежду, сложила, убрала в полиэтиленовую сумку и направилась к выходу, напоследок недоуменно взглянув на ребят.
Как только она ушла, Бен произнес неожиданно и отрывисто:
— Ты не одинока.
— Что-что? — переспросила Беверли.
— Ты не одинока. Не только с тобой одной это.
Он замолчал и перевел взгляд на Эдди. Тот кивнул головой и посмотрел на Стэна, который сидел неподвижно с печальным видом. Но в следующее мгновение Стэн пожал плечами и тоже кивнул головой.
— О чем это ты? — спросила Беверли. Она устала от загадочных фраз: сегодня их было достаточно. — Ты что-нибудь знаешь про это? Расскажи! — сказала она, теребя Бена за руку.
— Может быть, ты расскажешь, — обратился Бен к Эдди.
Эдди замотал головой, достал из кармана аспиратор и громко чмокнул, засовывая его в рот.
Неторопливо, тщательно подбирая слова, Бен рассказал Беверли, как сразу после последнего урока он оказался на Пустырях, где познакомился с Биллом Денбро и Эдди Каспбраком. Это произошло почти неделю тому назад; сейчас в это трудно даже поверить. Он рассказал, как на другой день они построили на ручье плотину. Затем пересказал историю Билла о том, как школьная фотография его погибшего брата Джорджа вдруг зашевелилась, Джордж повернул голову и подмигнул.
Бен поведал о том, что видел своими глазами: мумию с воздушными шарами, летящими против ветра; она стояла зимой на льду Канала и устремилась за ним, Беном, в погоню. Беверли слушала его рассказ и чувствовала, как к сердцу подступает страх, зрачки расширяются, а руки и ноги холодеют.
Бен замолчал и посмотрел на Эдди. Эдди с шумом глотнул воздух из аспиратора и во второй раз принялся рассказывать про прокаженного. В отличие от Бена он говорил очень быстро, слова у него путались, но Эдди, не обращая внимания, выпаливал их как можно быстрей, чтобы скорее от них избавиться. Под конец он издал тонкий всхлип, потянул ртом воздух, но на сей раз не заплакал.
— Ну а у тебя что было? — спросила Беверли у Стэна Уриса.
— У меня…
Внезапно он замолчал, и все вздрогнули как будто в ожидании взрыва.
— Все. Простиралось, — произнес Стэн.
Он поднялся, подошел к стиральной машине и открыл дверцу. Ребята наблюдали за его движениями, размеренными и изящными — никакой суеты, ничего лишнего. Стэн выдернул тряпки, свалявшиеся в комок, и внимательно оглядел каждую.
— Одно пятнышко все-таки осталось, — заметил он. — Но ничего страшного. Не скажешь, что это кровь — кажется, смородинным соком капнули.
Стэн показал им тряпку, и ребята закивали в ответ с серьезными лицами, словно просматривали важные документы. Беверли почувствовала облегчение, как и в прошлый раз, когда в ванной счистили пятна крови. Полустертый пастельный мазок на отклеившихся обоях не так страшен, и это красноватое пятнышко на тряпке тоже не вызывает у нее страха. Самое главное, что они что-то уже предприняли, навели чистоту, смыли самое страшное, отвратительное. Может, они и не сделали все как надо, но, во всяком случае, то, что им уже удалось сделать, принесло Беверли несказанное облегчение; уже хорошо, вполне достаточно.
Стэн бросил тряпки в большую, похожую на бочку сушилку и опустил в прорезь две монетки. Когда аппарат заработал, Стэн вернулся к друзьям и сел на свое место между Эдди и Беном.
Несколько секунд они молчали, наблюдая, как поворачиваются, падают и снова крутятся тряпки в сушилке. Гудение машины действовало на нервы успокаивающе, почти усыпляло. В раскрытых настежь дверях появилась женщина, везущая на тележке продукты из бакалеи. Проходя мимо, она взглянула на ребят и двинулась дальше.
— Я действительно кое-что видел, — неожиданно произнес Стэн. — Но я не хотел рассказывать: хотел убедить себя, что это был сон. А может быть, обморок, как у Стенвиера. Знаете этого парня?
Бен и Бев покачали головами.
— Тот, у которого эпилепсия? — спросил Эдди.
— Да. Вот до чего у меня дошло. Я уж готов был подумать, что у меня эпилепсия или что-нибудь в этом роде. Трудно было поверить, что это происходит наяву.
— А что с тобой приключилось? — спросила Беверли, хотя едва ли ей это хотелось знать. Одно дело — слушать страшные истории про призраков где-нибудь у костра, поедая гамбургеры и зефир. И совсем другое дело — сидеть в этой душной прачечной. Под стиральными автоматами виднелся толстый слой пыли. В солнечных лучах, проникающих сквозь грязное стекло, кружились пылинки, на столе валялись старые журналы с оторванными обложками. Все это было вполне обыденным и не вызывало ни малейших эмоций: обычная скучная прачечная. И тем не менее Беверли было страшно. Очень страшно. Она чувствовала, что рассказы ребят — это не выдумки про каких-то киношных монстров. Мумия, которую видел Бен, прокаженный, гнавшийся за Эдди… С заходом солнца они вполне могут выйти на охоту. Или однорукий брат Билла Денбро, злой и безжалостный, обитающий в темных канализационных трубах. Однорукий Джордж с глазами точно серебряные монеты.
И все же, когда Стэн промолчал, оставив без ответа ее вопрос, Беверли спросила снова:
— Так что у тебя было?
— Я гулял в парке, где стоит большая водонапорная башня, — тщательно взвешивая каждое слово, начал Стэн.
— О, скверное место, — печально заметил Эдди. — Если в Дерри и есть место, где обитает нечистая сила, так это там.
— Что?  — резко переспросил Стэн. — Что ты сказал?
— А ты что, не знаешь?  — удивился Эдди. — Еще до того, как там погибли ребята, мне мама не разрешала близко подходить к этому месту. Она меня так опекает. — Он смущенно улыбнулся и невольно стиснул аспиратор, лежавший у него на коленях. — Там, знаешь, трое ребят утонули. Трое или четверо, я уж не помню. Они это… Стэн! Стэн, что с тобой?!
Лицо Стэна сделалось свинцово-серым. Он беззвучно зашевелил губами. Глаза закатились, и был виден только нижний край радужной оболочки. Одной рукой он ловил воздух, затем бессильно уронил ее на бедро.
Эдди предпринял первое, что пришло ему в голову. Он нагнулся, обхватил своей тонкой рукой плечи Стэна, а другой рукой запихал ему в рот аспиратор и нажал клапан.
Стэн закашлял и чуть не подавился. Затем выпрямился — глаза его снова приняли обычное выражение. Стэн закрыл ладонями рот и кашлянул несколько раз. Затем судорожно глотнул воздух и издал громкий рыгающий звук, после чего откинулся на спинку стула.
— Что у тебя там? — наконец проговорил он.
— Лекарство от астмы, — виновато произнес Эдди.
— Ну и гадость! Хуже дохлой собаки.
Все рассмеялись, но это был нервный смех. Ребята с тревогой смотрели на Стэна. На щеках у него выступил румянец.
— Хуже не хуже, а хорошего мало, — не без гордости ответил Эдди.
— Да уж понятно. Что это, кошер? — поинтересовался Стэн, и они снова рассмеялись, хотя никто из них, включая самого Стэна, не знал, что такое «кошер».
Стэн успокоился первый.
— Скажи мне, — произнес он, пристально глядя на Эдди, — что ты знаешь про водонапорную башню.
Эдди принялся рассказывать, а Бен и Беверли многое добавили к его рассказу. Водонапорная башня находилась на Канзас-стрит, примерно в полутора милях к западу от центра, около южной окраины Пустырей. В свое время, в конце прошлого века, она снабжала водой весь город и вмещала 1,75 миллиона галлонов. Под крышей по всей окружности башни располагалась галерея под открытым небом, откуда взору открывался весь Дерри с прилегающими поселками; до 1930 года башня привлекала многих зевак. В ясные дни по субботам и воскресеньям они приходили целыми семьями, взбирались по внутренней лестнице, состоящей из ста шестидесяти маршей, и с галереи озирали окрестность. А зачастую прямо на галерее расстилали салфетки и устраивали пикники. Крыша была из ослепительно-белого грота, а сама башня, покрытая нержавеющей сталью, представляла собой цилиндр высотой сто шесть футов. Снаружи тоже была лестница. Она вилась вверх узкой спиралью.
Прямо под галереей находилась деревянная дверь, ведущая внутрь на платформу, под которой была вода, — черное, тихо плещущееся озеро, освещенное лампочками, ввернутыми в патроны под блестящими жестяными отражателями. Когда вода доходила до верха, глубина достигала ста футов.
— А откуда подавалась вода? — спросил Бен.
Бев, Эдди и Стэн переглянулись. Никто из них не знал, откуда в башню подавали воду.
— Так ты говоришь: там дети утонули? А как?
Об этом они знали немногим больше. Оказывается, в «те времена», как напыщенно выразился Бен, подключившийся к разговору, дверь, ведущую на платформу, никогда не закрывали. Как-то вечером двое ребят, а может, даже один мальчишка, а может, и трое — никто этого толком не знает, — подойдя к водонапорной башне, обнаружили, что нижняя дверь тоже не заперта. Ребята решили войти и подняться наверх. Но вместо того, чтобы подняться на галерею, они очутились на платформе над стофутовым слоем воды. И в темноте свалились с платформы.
— Я слышала эту историю от Вика Крамбли, а он, в свою очередь, — от отца, — заметила Беверли. — Так что, может, это и правда. Вик рассказывал, что когда ребята упали в воду, с ними, считай, уже все было кончено, потому что не за что было ухватиться. До платформы не дотянуться. Вероятно, они еще долго плавали, кричали, звали на помощь, может, даже всю ночь. Только никто их не услышал, а они под конец выбились из сил и…
Голос ее оборвался, в сердце закрался ужас. Бев ясно представила этих ребят, как будто своими глазами увидела эту сцену, они барахтались в воде, точно щенки. Уйдут с головой под воду, затем выныривают, отфыркиваются. Беспомощно плещутся, паника нарастает, плавать становится все трудней; промокшие насквозь кеды не нащупывают под собой ничего, кроме воды. Пальцы судорожно пытаются ухватиться за гладкие стальные стены. Бев даже почувствовала привкус воды, в которой захлебнулись те ребята. Она слышала их крики, глухо отзывающиеся эхом в башне. Сколько времени они кричали? Минут пятнадцать? Полчаса? Наконец крики смолкли, и немного погодя всплыли безжизненные тела — точно дохлые рыбы. Веселенькая находка для сторожа, который увидел утопленников утром.
— Кошмар, — сухо проговорил Стэн.
— А я слышал: у одной женщины там утонул ребенок, — внезапно сказал Эдди. — И с той поры башню закрыли насовсем. Так, по крайней мере, рассказывают. До этого на башню и вправду поднимались зеваки. И вот однажды туда забралась эта женщина с ребенком. Не знаю, сколько лет ему было. Но знаю точно, что вода плескалась прямо под платформой. Женщина вышла на платформу, подошла к перилам, ребенок был у нее на руках. И тут то ли она его бросила, то ли он стал крутиться, и она его не удержала… Рядом стоял какой-то парень. Он пытался спасти ребенка, прыгнул следом, нырнул, но ребенок уже пошел на дно. Может, на малыше была толстая куртка. Когда одежда намокает, то идешь ко дну.
Эдди резким движением сунул руку в карман и извлек оттуда коричневый пузырек. Он открыл его, достал две белые таблетки и проглотил их разом.
— Что это? — поинтересовалась Беверли.
— Аспирин. У меня голова болит. — Эдди посмотрел на Бев, словно намеревался дать отпор, если она начнет приставать к нему со своими вопросами, но Беверли ничего не сказала.
Бен досказал историю Эдди. Он слышал, что утонула девочка, было ей года три. После этого несчастного случая муниципалитет принял решение закрыть водонапорную башню для посетителей, никаких стихийных экскурсий и пикников уже не устраивали. Обе двери до сих пор запирают на ключ. В башне дежурят сторожа, утром наведываются ремонтники, но все же раз в год устраивают организованные экскурсии. Те, кому это интересно, могут с сотрудницей исторического общества подняться по спиральной лестнице на галерею, любоваться оттуда панорамой города и вволю щелкать своими «кодаками». Однако нижняя дверь, ведущая в башню, постоянно заперта.
— И там до сих пор вода под самый верх? — спросил Стэн.
— Да, похоже, — ответил Бен. — Когда на лугах горела трава, я видел, как у башни заправлялись пожарные машины. А шланг вставляли в нижнюю трубу.
Стэн снова уставился на сушилку, где крутились выстиранные тряпки. Слипшийся ком распался, и некоторые тряпки надулись, как парашюты.
— А ты что видел? — мягким голосом спросила Бев.
На мгновение казалось, что Стэн оставит ее вопрос без ответа. Он сделал судорожный глубокий вдох, выдохнул и заговорил, но его слова поначалу показались ребятам совсем из другой оперы.
— Мемориал-парк назван в честь 23-го Мейнского полка, сражавшегося в Гражданской войне. «Деррийские синие мундиры» — так его называли. Когда-то в парке стояла статуя, но в сороковые годы во время урагана ее снесло. Денег на ее восстановление у городских властей не было. И они распорядились соорудить там бассейн для птиц. Большой каменный бассейн.
Ребята смотрели на рассказчика во все глаза. Стэн сглотнул. Было слышно, как в горле у него точно щелкнуло что-то.
— Понимаете, я веду наблюдение за птицами. У меня есть атлас, цейсовский бинокль даже есть. Короче говоря, все, что нужно. — Стэн посмотрел на Эдди. — У тебя есть еще аспирин?
Эдди передал ему пузырек. Стэн вытряхнул на ладонь две таблетки, подумал-подумал, вытряхнул третью, возвратил пузырек Эдди и с гримасами принялся глотать таблетки одну за другой, после чего продолжил свой рассказ.

10

Эта история приключилась со Стэном два месяца назад, дождливым апрельским вечером. Он облачился в резиновый плащ, положил атлас и бинокль в полиэтиленовый пакет, надежно завязал его сверху и отправился в Мемориал-парк. Обычно он ходил туда с отцом, но отцу пришлось работать в тот день внеурочно. Во время ужина он позвонил Стэну и сообщил удивительную новость. Один клиент агентства, где работал отец, оказался заядлым любителем-орнитологом. Он вроде бы видел у водонапорной башни самца кардинала Fringillidae Richmondena:  якобы тот пил воду из птичьего бассейна. Кардиналы любят с наступлением сумерек плавать в водоемах. Обнаружить кардинала так далеко к северу от Массачусетса большая удача для орнитолога. Не хочет ли Стэн отправиться к бассейну, может, даже удастся поймать кардинала, предложил отец. Конечно, погода отвратительная, но игра стоит свеч.
Стэн с радостью согласился. Мама взяла с него слово, что он не будет снимать капюшон, но Стэну и так не пришло бы в голову ходить без капюшона. Он был педантичен в одежде. Его никогда не приходилось упрашивать, чтобы, скажем, зимой он надел галоши или кальсоны, а сверху теплые штаны.
До Мемориал-парка было полторы мили хода. Шел такой мелкий и редкий дождь, что его и дождем-то нельзя было назвать, скорее это была туманная изморось. Под кустами среди деревьев еще серели сугробы, у Стэна они ассоциировались с грязными выброшенными подушками. Уже пахло весной, природа пробуждалась. Стэн смотрел на ветки вязов, дубов и кленов на фоне свинцово-белесого неба, и ему казалось, что они таинственным образом стали гуще. Через две недели распустятся почки и проклюнется нежная, почти прозрачная зелень.
«В воздухе пахнет весенней зеленью»,  — подумал он и улыбнулся.
Шел он быстро, ведь через час с небольшим наступят сумерки. Стэн был столь же педантичен в своих орнитологических изысканиях, как и в одежде, учебе и во всем: он мог бы с полным правом сказать, что обнаружил кардинала, лишь в том случае, если бы был абсолютно уверен, что видел его среди бела дня, ведь в сумерках легко обмануться.
Он двинулся через Мемориал-парк наискосок. Слева маячила огромная белая башня. Стэн не обращал на нее внимания. Она его совершенно не интересовала.
Мемориал-парк был расположен на покатом склоне холма и представлял собой неровный прямоугольник. Летом здесь тщательно скашивали траву и сажали на круглые клумбы цветы. Никаких игровых площадок здесь не было. Это был парк для взрослых.
В конце спуска склон обрывался, вдали начиналась Канзас-стрит, а за ней Пустыри. Бассейн для птиц находился на ровном участке парка. Он представлял собой огромное каменное блюдо, стоящее на приземистом кирпичном пьедестале. Отец рассказывал, что еще до того, как городская казна оскудела, здесь собирались снова водрузить статую.
— Мне больше нравится бассейн для птиц, папа, — сказал как-то Стэн.
Мистер Урис взъерошил ему волосы.
— Мне тоже, сынок, — произнес он. — «Побольше бассейнов, поменьше пуль» — вот мой девиз.
Сверху на пьедестале была высечена надпись. Стэнли пытался ее разобрать, но ничего не понял. Единственное, что он знал из латыни, так это названия некоторых птиц. Надпись гласила:

Apparebat eidolon senex 
Плиний

Стэн сел на скамейку, достал из пакета атлас, раскрыл его на странице, где был изображен кардинал, и еще раз изучил фотографию, подмечая отличительные приметы птицы. Самца кардинала трудно спутать с какой-либо другой птицей. Он красный, словно пожарная машина, хотя, конечно, значительно ее меньше. Но Стэн всегда руководствовался общепринятыми правилами и нормами; так было гораздо удобней, так он лучше чувствовал свое место и предназначение в этом мире. Три минуты он добросовестно изучал кардинала; от сырости уголки страницы стали загибаться. Наконец Стэн закрыл атлас, убрал в пакет, вынул из футляра бинокль и приставил его к глазам. Настраивать бинокль не было необходимости, последний раз Стэн смотрел в него с этой же скамейки и на этот же бассейн для птиц.
Стэн был терпеливым, педантичным мальчиком. Он не ерзал, не вставал, не расхаживал вокруг скамейки, не наводил бинокль на что попало. Он сидел не шевелясь, наставив его на бассейн. На желтом непромокаемом плаще повисли крупные капли измороси.
Стэн не томился от скуки. Он смотрел неотрывно на место, куда слетались птицы. Какое-то время на краю бассейна сидели четыре воробья. Они окунали клювы в воду, вертели головами, разбрызгивая ненароком капли по спине; затем спикировала сойка, точно полицейский, разгоняющий толпу оболтусов. В бинокле она казалась огромной, как дом, но ее крики звучали несуразно тонко для птицы такого размера (впрочем, если приглядеться хорошенько, птицы в бинокле уже не казались столь несоразмерно огромными). Воробьи упорхнули. Сойка, получив бассейн в безраздельное пользование, нагнула голову, искупалась, но видно, это занятие ей прискучило, и она улетела по своим делам. Воробьи возвратились, но купались недолго; им на смену прилетела пара малиновок, надо полагать, они тоже хотели искупаться, а может быть, обсудить какие-то важные проблемы. Отец как-то высмеял Стэна, когда тот робко высказал предположение, что птицы, возможно, разговаривают друг с другом. Стэн не усомнился в правоте отца: тот заметил, что птицы слишком глупы, чтобы вести беседы, мозги у них слишком куцые. Но, право слово, эти малиновки и впрямь вели беседу. К ним присоединилась еще одна птица, красная. Стэн поспешил навести резкость. Неужели это… Нет, это танагра. Интересная птица, но не кардинал, ради которого он пришел сюда. К ней подсел дятел, частый гость этого места. Стэн узнал его по потрепанному крылу. Как обычно, Стэн принялся размышлять о том, что могло приключиться с дятлом: скорей всего, его потрепала кошка. Появлялись и улетали другие птицы. Стэн увидел среди них галку, неуклюжую и безобразную, как товарный вагон, если представить, что вагон взмыл в воздух. Прилетали также скворец и еще один дятел. Наконец терпение Стэна было вознаграждено. Появился редкий гость, правда, не кардинал, а так называемый козодой. Увеличенная линзами бинокля, птица казалась огромной и очень глупой. Стэн уронил бинокль на грудь и поспешно стал доставать из пакета атлас в надежде, что козодой не упорхнет и он успеет свериться с фотографией. По крайней мере, будет что рассказать отцу. Однако ж пора домой. Смеркается, и довольно быстро. Стэн почувствовал сырость и холод. Он взглянул на фотографию и снова посмотрел в бинокль. Козодой не улетел. Он не купался, а только стоял на краешке бассейна, тупо глядя на воду. Почти наверняка можно сказать, что это козодой. С такого расстояния трудно сверить все отличительные черты, да еще смеркается, поэтому стопроцентной уверенности, конечно, нет, но может, еще есть время, не поздно свериться с фотографией и как следует рассмотреть птицу. Стэн снова погрузил взгляд в атлас и, свирепо нахмурясь, сосредоточенно изучал фотографию, затем поднял бинокль. Но только он навел его на бассейн, раздался глухой раскатистый грохот, и козодой, если это и впрямь был он, взмыл в воздух. Стэн попытался поймать его в бинокль, уж он-то знал, как невелики его шансы снова увидеть козодоя. Увы, он потерял его из виду и от досады даже зашипел сквозь зубы. Ну ладно, раз прилетел, может, еще появится. В конце концов это всего лишь козодой
(предположительно), 
не беркут и не чистик.
Стэн убрал бинокль в футляр и положил атлас в пакет. Затем поднялся и оглянулся по сторонам. Интересно, что за грохот вспугнул птицу. Это не выстрел и не выхлоп автомобиля. Похоже, настежь открылась дверь, как в каком-нибудь фильме про привидения, замки и казематы. Распахнулась и отозвалась зловещим эхом.
Однако Стэн ничего подозрительного не увидел.
Он поднялся и стал спускаться по склону в сторону Канзас-стрит.
Водонапорная башня была теперь справа — белый, словно мел, цилиндр, маячивший, точно призрак в тумане и сгущавшихся сумерках. Она и впрямь маячит, будто плывет в воздухе.
«Странная мысль, — подумал Стэн. — Должно быть, фантазии».
Он присмотрелся к трубе и вдруг не раздумывая повернул к ней. По башне спиралью шли с интервалами окна. Эта спираль напоминала Стэну вывеску-столб, стоявший перед парикмахерской, где всегда стригся отец, тот столб был выкрашен по спирали. Белый, точно кость, гонтовый навес выступал, словно брови. «Интересно, как делают этот навес»,  — подумал Стэн с таким неподдельным любопытством, как подумал бы об этом Бен Хэнском. И в этот момент он увидел у подножия башни зияющее пространство.
Темное, продолговатое по форме.
Стэн нахмурился: странно было бы, если б так низко располагалось окно. Оно совершенно не походило по очертаниям на остальные окна. И тут Стэн понял: это не окно, а дверь.
«Так вот что грохнуло,  — подумал он. — Дверь распахнулась, должно быть, от ветра». 
Стэн оглянулся. Ранние сумерки. Белесое небо мало-помалу сменилось темно-лиловым, собирался туман и, по-видимому, к ночи зарядит дождь. Туман, сумерки и ни малейшего ветра.
Итак, если дверь не распахнулась от ветра, стало быть, ее кто-то открыл. Зачем? И, судя по всему, дверь очень массивная, тяжелая, раз открылась с таким грохотом. Только очень большой сильный человек может так хлопнуть ею.
Одолеваемый любопытством, Стэн подошел поближе.
Дверь оказалась даже больше, чем он поначалу предполагал: шесть футов в высоту и два фута в толщину. Наружные доски были обиты латунными полосками. Стэн толкнул дверь, и она наполовину закрылась. Несмотря на свои большие размеры, поворачивалась она на петлях бесшумно, без малейшего скрипа. Стэн решил ее затворить, чтобы посмотреть, насколько пострадала от удара гонтовая обшивка навеса. Оказалось, нисколько не пострадала. «Мистика», — как сказал бы Ричи.
«Верно, это не дверь хлопнула,  — подумал Стэн. — Может, реактивный самолет пролетал над Дерри. Дверь, вероятно, была открыта, ведь…» 
Нога запнулась обо что-то. Стэн посмотрел — на земле лежал висячий замок. Вернее, его остатки. Замок был взломан. Похоже, кто-то затолкал в замочную скважину пороху, а затем поджег. Замок был весь раскурочен, из него торчали острые металлические стружки, напоминавшие по форме цветы. Внутри тоже виднелась стружка. Толстый засов свисал набок с одного болта, который на три четверти был выдернут из дерева. Три других болта лежали в мокрой траве. Они были согнуты, точно крендельки.
Нахмурясь, Стэн раскрыл дверь и заглянул внутрь.
Наверх вела узкая винтовая лестница. Внешняя стена ее была деревянная и поддерживалась огромными поперечными балками, которые, похоже, были скреплены колышками, а не гвоздями. Некоторые из этих колышков были толще, чем рука Стэна в плече. С внутренней стороны стена была покрыта стальными листами, на которых виднелись заклепки, похожие на гигантские фурункулы.
— Есть кто живой? — спросил Стэн.
Никто не отозвался.
Стэн помедлил, затем шагнул к лестнице, чтобы получше рассмотреть, что там, наверху. Никого. Но «нервишки пошаливали», как сказал бы Ричи. Стэн повернулся лицом к выходу… и тут услыхал звуки музыки.
Тихие, отдаленные, но, несомненно, это была музыка.
Играли на каллиопе.
Стэн запрокинул голову, прислушался, настороженное выражение лица у него постепенно исчезло. Да, играли на каллиопе. Музыка карнавалов и больших ярмарок. Она вызывала приятные и в то же время мимолетные воспоминания: воздушная кукуруза, карамель, ярмарочные пирожки в горячем масле, лязг карусельных цепей…
Стэн широко улыбнулся. Запрокинув голову, он поднялся на одну ступеньку, затем на другую и остановился. Можно подумать, что уже при одной мысли о карнавалах возникает этот запах. Но в самом деле — ему не чудится, — отчетливо пахнет воздушной кукурузой, карамелью, жареными пирожками, табачным дымом и опилками. Слышится острый запах уксуса, который заливают в тушеное мясо с картошкой. Пахнет обжигающей язык горчицей, которую обычно намазывают деревянной ложечкой на сосиску.
Удивительно, невероятно… невозможно удержаться.
Стэн поднялся еще на одну ступеньку, и тут наверху послышался шорох: кто-то торопливо спускался по лестнице. Стэн снова запрокинул голову. Каллиоп заиграл громче, как будто для того, чтобы заглушить шаги. Стэн узнал мелодию «Гонок в Кэмптауне».
Шаги… несомненно, шаги, но слышался даже не шорох, а какой-то хлюпающий  звук, какой бывает, когда идут в галошах, полных воды.

Девушки Кэмптауна песенку поют, дуда-дуда.
(хлюп-хлюп) 
Трек в Кэмптауне в девять миль: дуда-дуда.
(хлюп-хлюп — уже ближе) 

Наверху, на стене запрыгали тени.
Ужас сдавил Стэну горло — точно он проглотил что-то горячее и мерзкое, какое-то лекарство, которое вдруг стало гальванизировать, как электричество. И этот эффект произвели тени на стене.
Стэн увидел их лишь на одно мгновение. Он успел заметить, что их было две, и что странно: тени были какие-то неуклюжие, согбенные. Он увидел их лишь на одно мгновение, потому что свет быстро померк. Стэн обернулся, и в этот момент массивная дверь тяжело захлопнулась.
Стэн сбежал по ступенькам; странное дело: оказалось, что он поднялся не на три ступеньки, как он поначалу предполагал, а на двенадцать. Стэн был очень напуган. Он слышал свое тяжелое дыхание и звуки каллиопа где-то наверху.
«Кому понадобилось играть на каллиопе в темноте наверху башни?» 
Было слышно, как шлепают чьи-то ноги. Кто-то спускался. Спускался к нему, Стэну.
Мальчик надавил на дверь что есть силы — боль отдалась в локоть. Дверь отворилась так легко, когда он входил, а теперь она даже не шелохнулась.
Нет, неправда. Поначалу она чуть-чуть приоткрылась, точно в издевке, чтобы он видел узкую полосу серого света. А затем снова закрылась. Словно кто-то снаружи ее затворил.
Тяжело дыша, Стэн в ужасе навалился на дверь. Он почувствовал, как металлическая обшивка впилась ему в ладони. Дверь не шелохнулась.
Стэн повернулся и надавил на нее спиной и руками. Со лба катились горячие маслянистые капли пота. Каллиоп заиграл еще громче. Музыка отзывалась эхом. Только звучала она уже далеко не так бодро. Веселые нотки сменились печальными. Это была погребальная песнь, и в ней слышались завывание ветра, всхлипы водяных струй. Стэн мысленно представил городскую ярмарку в конце осени, между рядами палаток гуляет ветер, хлещет дождь, хлопают флаги, вздувается парусина тентов, некоторые палатки срываются, как большие летучие мыши. На фоне неба, словно эшафоты, стоят аттракционы, ветер стучит цепями качелей. Внезапно Стэн понял, что здесь, в башне, его подстерегала смерть, она идет за ним по пятам, и от нее нет спасения, ему не убежать.
С лестницы хлынули потоки воды. Ароматы воздушной кукурузы и жареных пончиков сменились запахом сырой гнили, протухшей свинины, изъеденной личинками.
— Кто здесь?!  — вскрикнул Стэн пронзительным дрожащим голосом.
Ему ответил низкий захлебывающийся голос, который был, казалось, сдавленным оттого, что в рот набралась грязь и тухлая вода:
— Мертвецы, Стэн. Мы мертвецы. Мы ушли на дно, но сейчас всплыли… И ты тоже всплывешь.
Стэн заметил, что струи воды обтекают его ботинки.
В ужасе он попятился и прижался к двери. Спускающиеся тени были уже близко. Стэн чувствовал их близость. Снова и снова он бессознательно бился спиной о дверь в тщетной попытке выбраться наружу. В этот момент что-то кольнуло его в бедро.
— Мы мертвецы, но иногда мы немного дурачимся, Стэнли. Иногда мы…
Как он забыл! Атлас с птицами!
Не раздумывая, Стэн потянулся к нему. Он торчал в кармане плаща и никак не вынимался. Стэн услыхал шаркающие шаги… они направлялись к нему. Через секунду мерзкая тварь протянет к нему свои когти, и он почувствует холодное прикосновение.
Стэн дернул атлас изо всех сил и наконец вытащил его из кармана. Он заслонился атласом, точно щитом. Стэн не думал о том, что делает, но внезапно им овладела уверенность, что он делает именно то, что нужно.
— Малиновки! — закричал он в темноту, и на мгновение приближающееся существо (оно было уже шагах в пяти, даже меньше) замерло. Стэн в этом не сомневался. В ту же секунду дверь за спиной поддалась. Неужели откроется?
Стэн уже не прижимался к двери, до этого  он буквально сжался в комок от ужаса. Сейчас же он выпрямился. Что произошло? Некогда рассуждать. Стэн облизнул пересохшие губы и начал выкликать названия птиц:
— Малиновки! Гагары! Серые цапли! Галки! Дятлы! Куропатки! Вьюрки! Пелика…
Дверь протестующе скрипнула и отворилась. Стэн перелетел через порог в туманные сумерки. Он упал навзничь и растянулся на прошлогодней траве. Атлас, который он держал в руках, согнулся пополам — поздно вечером Стэн увидит на обложке грязные отпечатки своих пальцев: можно подумать, что обложка была не из прессованного картона, а из обыкновенной бумаги.
Стэн не предпринял попыток подняться на ноги, вместо этого он, упираясь ногами в землю, стал отползать на спине от двери, оставляя на мокрой скользкой траве след от своего зада. Стэн полз, закусив губы. А в тусклом продолговатом проеме двери под диагональными тенями показались две пары ног. Стэн разглядел ветхие, лилово-черные джинсы. Из швов наружу торчали оранжевые нитки. С отворотов джинсов стекала вода, ботинки до того сгнили, что носки их отвалились и виднелись лилово-синюшные вспухшие пальцы ног, наполовину залитые водой.
Оба существа стояли подбоченясь, руки у них были несоразмерно длинные, бледные, как воск; с каждого пальца свисал оранжевый помпон.
Держа перед собой согнувшийся орнитологический атлас, Стэн, с мокрым от дождя, пота и слез лицом, зашептал хриплым монотонным голосом:
— Коршуны-куроеды… дубоносы… колибри… альбатросы… киви…
Один из обитателей башни повернул руку ладонью кверху — от сырости линии на ней сгладились, она походила на ладонь манекена в витрине магазина.
Страшилище отогнуло один палец кверху и снова опустило его. Помпон закачался.
Оно манило мальчика.
Стэн Урис, который спустя двадцать семь лет умрет в своей ванной, крестообразно перерезав на руках вены, поднялся на колени, затем вскочил на ноги и опрометью побежал прочь. Он, не оглядываясь, пересек Канзас-стрит, не обращая внимания на автомобили, и остановился перевести дух только на противоположном тротуаре. И обернулся.
С этого места не было видно нижней двери, ведущей в водонапорную башню. В темноте маячила лишь труба, толстая и, как ни странно, не лишенная изящества.
«Они мертвецы», — прошептал про себя потрясенный Стэн Урис. И, сорвавшись с места, кинулся домой со всех ног.

11

Сушилка отключилась. Умолк и Стэн.
Трое ребят ничего не сказали — только посмотрели на рассказчика пристально. Кожа на лице у Стэна посерела и стала почти такой же, как апрельские сумерки, о которых он только что говорил.
— У-уф! — наконец выговорил Бен и со свистом выдохнул из себя воздух.
— Это правда было, — низким голосом произнес Стэн. — Богом клянусь, правда.
— Я верю, — сказала Беверли. — После того, что случилось у меня в квартире, я теперь готова всему  верить.
Она порывисто поднялась, чуть не опрокинув стул, подошла к сушилке, затем принялась вынимать одну за другой тряпки и аккуратно их складывать. Бев стояла спиной к ребятам, но у Бена мелькнуло подозрение, что она плачет. Ему захотелось подойти к ней и утешить, но недостало смелости.
— Нам надо посоветоваться с Биллом, — произнес Эдди. — Билл сообразит, что делать в таких случаях.
— Делать? — обернувшись к нему, переспросил Стэн. — Что, по-твоему, тут можно сделать.
Эдди посмотрел на него и замялся.
— Ну, разное можно.
— Я не хочу ничего делать,  — произнес Стэн и устремил на Эдди немигающий свирепый взгляд. И Эдди, не выдержав, даже поежился. — Я хочу все забыть,  вычеркнуть из памяти, чтобы больше уже не вспоминать.
— Это не так-то просто, — обернувшись к ребятам, спокойно возразила Беверли. Бен оказался прав: жаркие лучи солнца, проникающие сквозь грязные стекла окон, осветили яркие следы слез на лице Бев. — Это дело касается не только нас. Я слышала голос Ронни Гроуган. А до того раздавался голос ребенка… Мне кажется, это был малыш Клементсов. Тот самый, который уехал на трехколесном велосипеде и не вернулся.
— Ну и что?  — вызывающе спросил Стэн.
— А если чудовище на них не остановится? — сказала Бев. — Если последуют новые жертвы, погибнут еще дети?
Горящие карие глаза Стэна вперились в синие глаза Бев, в них она читала безмолвный ответ: «Ну и что с того! Пусть!» 
Но Беверли не потупила взгляда, не отвернулась, и наконец Стэн опустил глаза: оттого ли, что Бев все еще плакала, или оттого, что ее беспокойство придавало ей силу.
— Эдди прав, — сказала она. — Нам надо поговорить с Биллом. А потом, может быть, сообщить начальнику полиции…
— Ну да, конечно, — произнес Стэн. Если он пытался выразить своим тоном презрительную издевку, то издевки не получилось, в голосе прозвучала только усталость, и ничего больше. — Трупы детей в башне. Кровь, которую видят лишь дети, а взрослые не замечают. Клоуны, расхаживающие по льду Канала. Воздушные шары, летящие против ветра… Мумии. Прокаженные под верандами. Бортон обхохочется, а потом упрячет нас в психушку.
— Если мы придем к нему все, — с беспокойством возразил Бен, — если мы все придем…
— Ну-ну… Продолжай, — усмехнулся Стэн. — Лучше напиши об этом книгу. — Он поднялся, засунул руки в карманы и подошел к окну. Вид у него был расстроенный, злой и испуганный. Несколько секунд он смотрел в окно, плечи под аккуратно заправленной рубашкой напряглись и застыли. — Напиши для меня роман ужасов,  — не оборачиваясь, добавил он.
— Нет, — спокойно возразил Бен. — Книги писать — это по части Билла.
Стэн резко обернулся и устремил на Бена удивленный взгляд. На лице у Бена появилось возмущенное, удивленное выражение, как будто он ненароком залепил сам себе пощечину.
Бев сложила вчетверо оставшиеся тряпки.
— Птицы, — проговорил Эдди.
— Что? — одновременно спросили Бев и Бен.
— Так, значит, тебе удалось выбраться из этой башни только потому, что ты выкликал названия птиц? — обратился Эдди к Стэну.
— Вероятно, — неохотно ответил Стэн. — А может, дверь заклинило, а потом она поддалась.
— Но ты ведь не прислонялся к ней. Ты ведь ее не толкал, — возразила Бев.
Стэн пожал плечами. Не то чтобы этот вопрос навел его на тяжелые размышления, он просто не помнил, что выражает этот жест.
— Мне кажется, дверь оттого отворилась, что ты выкликал перед этими существами названия птиц, — предположил Эдди. — Но почему? В кино в таких случаях держат перед собой крест.
— Или творят Иисусову молитву, — добавил Бен.
— Или читают двадцать третий псалом, — вставила Бев.
— Я не знаю двадцать третий псалом, — сердито проговорил Стэн. — Я ведь еврей, иудей, а не христианин. Мне бы это не помогло.
Ребята в смущении отвернулись: они почувствовали неловкость, оттого ли, что Стэн родился евреем, или оттого, что забыли, что он еврей.
— Птицы! — снова проговорил Эдди. — Ей-богу, дело в них! — Он вновь виновато взглянул на Стэна, но тот угрюмо смотрел через дорогу на дом, где находилась контора бангорской электростанции.
— Билл подскажет, что делать, — неожиданно произнес Бен, как будто наконец согласившись с доводами Бев и Эдди. — Могу поспорить на любые деньги.
— Послушайте, — окинув ребят серьезным взглядом, возразил Стэн. — О чем речь! Если хотите, можно, конечно, рассказать Биллу. Но дальше имейте в виду: я ни в чем не участвую. Можете считать меня малодушным трусом, мне все равно. Я знаю, что я не трус. Просто эти существа, которых я видел в водонапорной башне…
— Если бы ты их не боялся, ты бы, наверное, сошел с ума, — мягко возразила Бев.
— Да, я был напуган,  но не в этом дело, — запальчиво ответил Стэн. — Я не о том говорю. Разве непонятно?
Они смотрели на Стэна в ожидании, в глазах их была тревога и вместе с тем смутная надежда, но Стэн вдруг обнаружил, что не может выразить свои мысли. Он никак не мог подобрать слова. Тяжкий камень на сердце не давал дышать. Стэн чувствовал, что у него спирает в горле дыхание. Каким бы аккуратным и уверенным в себе он ни был, он всего лишь одиннадцатилетний мальчишка, который недавно закончил четвертый класс.
Он хотел рассказать им, что есть вещи похуже страха. Можно испугаться, что тебя чуть не сбила машина, когда ты ехал по улице на велосипеде, можно бояться полиомиелита, когда тебе еще не сделали прививку, можно бояться сумасшедшего Хрущева, можно бояться утонуть, если прыгаешь с вышки. Всего этого можно бояться и тем не менее жить.
Но эти существа в башне…
Стэн хотел рассказать, что эти мертвецы, которые, шаркая и хлюпая ногами, спустились по винтовой лестнице, не просто испугали, но что гораздо хуже: оскорбили его. 
Да-да, оскорбили, унизили.  Иных слов он просто не мог подобрать. Но если он скажет так, ребята будут смеяться. Стэн знал, что нравится им, что они считают его своим человеком, но тем не менее при этом признании они будут смеяться. Как бы то ни было, есть вещи, которых быть не должно. Эти упыри оскорбляют чувство здравого смысла и любовь к порядку, присущие каждому человеку. Они покусились на самую краеугольную идею. Ведь Творец, придав Земле определенный наклон относительно ее оси, отмерил так, чтобы сумерки на экваторе длились около двадцати минут, тогда как в ледяной пустыне, где живут эскимосы, они затягиваются на полтора часа.
И после того, как Он сотворил Землю и людей, Творец сказал: «Ну вот, если вы сумеете вычислить угол наклона, то вы сможете высчитать все что угодно.
Потому что даже свет обладает весом. Когда гудок поезда неожиданно обрывается, это так называемый эффект Доплера; когда самолет преодолевает звуковой барьер, его грохот — не рукоплескания ангелов и не метеоризм дьявола, а всего лишь колебания воздуха, возвращающегося на свое место. Я дал вам угол наклона, а теперь взираю на плоды Своего труда. Мне нечего больше сказать вам. Разве что повторить, что дважды два — четыре, небесные огни — это звезды; если проливается кровь, то ее видят и взрослые и дети, а если мальчики умирают, то так мертвыми и остаются».
«Наверно, можно жить со страхом в душе, — сказал бы Стэн. — Можно не все время, но довольно долго. Невозможно, вероятно, вынести оскорбление: оно ломает строй твоих мыслей, и в изломе, в трещине, если туда заглянуть, видишь живых существ с желтыми, немигающими глазами; в этой тьме стоит нестерпимая вонь, и вскоре тебе начинает казаться, будто там, в этой трещине, умещается целая вселенная, только другая, странная, где на небе восходит квадратная луна, звезды закатываются ледяным смехом, у треугольников — четыре стороны, а у иных — пять-шесть. В этой вселенной могут расти поющие розы. Все принимает любую форму, — сказал бы Стэн своим друзьям, если бы мог выразить свои чувства. — Одно дело пойти в церковь и слушать там рассказы о том, как Иисус Христос шел по воде. Но если бы я увидел, как какой-то тип делает то же самое, я бы закричал во весь голос. Потому что для меня это было бы не чудо, а оскорбление». 
Но Стэн не мог выразить свои мысли подобным образом, а потому повторял:
— Дело не в том, что я трушу. Я просто не хочу ввязываться в такие дела, после которых окажусь в психушке.
— Может быть, ты, по крайней мере, пойдешь с нами и объяснишь Биллу суть дела. Просто послушаешь, что он скажет? — спросила Бев.
— Ладно, — сказал Стэн и рассмеялся. — Может, надо принести орнитологический атлас?
Все рассмеялись, и стало немного легче.

12

Беверли простилась с ребятами у прачечной и понесла домой пакет с тряпками. Родители еще не пришли. Бев положила тряпки под кухонную раковину и закрыла стенной шкаф; затем остановилась и посмотрела в сторону ванной.
«Не пойду туда,  — решила она. — Буду смотреть телевизор. Может, там будет что-нибудь интересное». 
Она прошла в гостиную, включила телевизор, но через пять минут выключила его: Дик Кларк рекламировал достоинства ваты «Стридекс» и показывал, сколько жира можно снять с лица подростка благодаря чудодейственному тампону. «Если вы считаете, что можно легко обойтись водой и мылом, — провозгласил Дик, держа грязный тампон перед объективом телекамеры, — и при этом привести свое лицо в полный порядок, вы ошибаетесь. Хорошенько посмотрите на эту вату».
Бев снова направилась на кухню, открыла стенной шкаф, где у отца лежали инструменты. Среди них она обнаружила ленту с дюймовой разметкой. Бев спрятала ее в похолодевшую ладонь и пошла в ванную.
Ванная сверкала чистотой. Было тихо. За стеной слышалось, как миссис Дойон кричит сыну, чтобы он немедленно шел домой.
Бев подошла к раковине и заглянула в темный глазок.
Какое-то время она стояла неподвижно; ноги похолодели, как мрамор; соски, казалось, заострились и затвердели настолько, что ими можно было резать бумагу; губы пересохли. Бев ждала, когда послышатся голоса.
Но голосов не было.
У Бев вырвался судорожный вздох. Она начала засовывать стальную складную ленту в отверстие. Лента входила легко, словно меч в пищевод факира, показывающего фокусы на деревенской ярмарке.
Шесть дюймов, восемь, десять. Лента остановилась, застряла. «Загнулась в колене трубы», — подумала Беверли. Она пошевелила ленту, пытаясь протолкнуть ее дальше, и наконец лента пошла. Шестнадцать дюймов, два фута, три фута.
Беверли наблюдала, как желтая лента выскальзывает из желтого хромированного барабана, почерневшего с боков от долгого употребления. Девочка представила, как лента скользит по черному каналу трубы, обрастая липкой грязью и счищая чешуйки ржавчины. Скользит туда, где никогда не светит солнце, где ночь нескончаема. Бев представила, как стальная заклепка размером с ноготь уходит в темноту все дальше и дальше. «Что ты делаешь?»  — прозвучало в сознании. То был крик души, не обращать на него внимания было невозможно, но Бев была не в силах на него откликнуться. Она вообразила, как конец ленты спускается в канализационную трубу, бьет о ее стенки, и только Бев это представила, лента снова застряла.
Бев пошевелила ее, и лента, тонкая и податливая, издала вдруг высокий пугающий звук, напомнивший Беверли всхлип пилы, когда сгибаешь ее о колено. Бев представила, как заклепка скребет о стенку другой трубы, более широкой, покрытой керамической плиткой. Бев удалось протолкнуть ленту.
Лента погрузилась в трубу на шесть футов. Семь. Девять.
И вдруг — она побежала меж пальцев сама собой, как будто кто-то сидел в трубе и дергал ее на себя. Даже не дергал, а схватил и побежал. Вытаращив глаза, Бев безмолвно смотрела, как убегает лента. Губы у Беверли приняли форму буквы «О», выражающей даже не удивление, а страх, ужас. Ведь знала же она, что нечто подобное непременно произойдет.
Лента кончилась. Восемнадцать футов, ровно шесть ярдов ушли в трубу.
Снизу донесся тихий смешок, затем приглушенный укоризненный шепот:
— Эх, Беверли, Беверли! Где тебе с нами тягаться. Только попробуй — и ты умрешь. Умрешь… Умрешь… Беверли… Беверли… ли-ли-ли… 
Затем в трубе что-то щелкнуло, и лента быстро стала накручиваться на барабан; деления и цифры стремительно замелькали. Ближе к концу — последние пять или шесть футов — желтая лента сменилась темно-багровой, по ней стекали капли крови. Беверли закричала и бросила барабан на пол, как будто лента превратилась в змею.
На чистый фаянс раковины потекли струйки крови и снова устремились в отверстие. Содрогаясь от рыданий, Беверли нагнулась, подняла ленту с пола. Она брезгливо взяла ее большим и указательным пальцами и понесла на кухню. Выцветший линолеум в коридоре и на кухне обагрился пятнами крови.
Бев попыталась взять себя в руки, переключить мысли. Она представила, что скажет отец, увидев окровавленную измерительную ленту. Что он с ней, Беверли, сделает! Правда, он ведь не сможет углядеть кровь. Да, он ее не заметит. Это несколько ободрило Бев.
Она взяла чистую тряпку, теплую, точно свежий хлеб, еще не остывшую после сушки, и направилась в ванную. Но перед тем как вытереть пол, крепко заткнула отверстие в раковине резиновой затычкой. Кровь была свежая и легко счищалась. Бев прошлась по всему следу, стирая с линолеума крупные капли размером с десятицентовые монеты, затем вымыла тряпку, отжала и отложила в сторону.
Затем взяла вторую тряпку и принялась очищать ленту. Кровь здесь была густая, липкая. В двух местах она свернулась и почернела.
Хотя лента была лишь на пять-шесть футов в крови, Беверли хорошенько прошлась тряпкой по всей длине ленты, стирая липкую грязь. Покончив с этим делом, она положила ленту в буфет и вынесла две окровавленные тряпки на заднее крыльцо. Миссис Дойон снова что-то кричала Джиму. В неподвижном жарком полуденном воздухе голос ее звучал звонко, как колокольчик.
На заднем дворе, утопавшем в грязи, поросшем сорняками и увешанном бельем, стояла мусоросжигалка. Беверли бросила тряпки в печку и села на ступенях крыльца. Неожиданно у нее хлынул поток слез; на сей раз она не пыталась их удержать.
Миссис Дойон кричала сыну, чтобы тот сейчас же шел домой, «неужели ты хочешь, чтобы тебя сбила машина!», а Бев, обхватив колени и уткнувшись лицом в скрещенные руки, плакала не переставая.

ДЕРРИ
Вторая интерлюдия 

14 февраля 1985 года 
Валентинов день 

На прошлой неделе пропали еще двое… и снова дети. А я уж было вздохнул спокойно. Исчезли шестнадцатилетний Деннис Торрио и пятилетняя девочка, проживавшая на Вест-Бродвее. Вышла во двор покататься на санках и бесследно исчезла. Обезумевшая от горя мать нашла только санки — голубую пластиковую «летающую» тарелку. Накануне выпало много снега, толщина снежного покрова была около четырех дюймов. Я позвонил начальнику полиции Рейдмахеру. Никаких зацепок, сказал он, кроме следа от санок. Как видно, я его раздражаю. «И что вам спокойно не спится! Неужели нет дел поважнее!»
Я попросил разрешения посмотреть фотографии места происшествия. Рейдмахер мне отказал.
Я полюбопытствовал, не ведут ли следы девочки к водосточному люку. Наступила долгая пауза. «По-моему, вам надо сходить к психиатру, Хэнлон. У вас явно что-то не в порядке с головой. Вы газеты читаете? Девочку подкараулил и увез собственный отец».
— По-вашему, Торрио тоже увез отец? — спросил я.
Наступила еще одна долгая пауза.
— Успокойтесь, Хэнлон. И оставьте меня  в покое, — буркнул Рейдмахер и положил трубку.
Я не читаю газет! А кто же их подшивает каждое утро в читальном зале публичной библиотеки? Мне хорошо известно: весной 1982 года по решению бракоразводного суда малолетняя Лори Энн Винтербаргер осталась с матерью. Полиция уцепилась за версию, будто отец девочки Хорст Винтербаргер, работающий механиком где-то во Флориде, приехал в Мейн, чтобы похитить дочку. Он якобы поставил машину рядом с домом, позвал Лори и та побежала к машине, потому, мол, у дома и нет следов похитителя. Но полиция не замечает очевидного факта: Лори не видела отца с двухлетнего возраста. На суде миссис Винтербаргер с негодованием заявила, что муж, по меньшей мере, дважды пытался изнасиловать Лори. Она потребовала лишить его родительских прав, и, несмотря на яростные протесты Хорста, суд пошел ей навстречу: Хорсту было отказано в свиданиях с дочерью. Рейдмахер считает, что решение суда, вероятно, и подтолкнуло Хорста похитить Лори. Мне в это что-то не верится. Судите сами: могла ли малолетняя Лори, не видевшая отца три года, узнать его и побежать на его зов? Рейдмахер допускает возможность, что двухлетняя Лори запомнила отца. Не могу с этим согласиться. По словам миссис Винтербаргер, она строго-настрого запретила дочери вступать в разговоры с незнакомыми людьми, не говоря уж о том, чтобы подходить к ним, а в Дерри дети усваивают такие уроки быстро. Между тем Рейдмахер послал запрос во Флориду, и там уже приступили к розыску Хорста.
«Опека — не наша прерогатива. Пускай этим занимаются юристы», — с важностью заявил идиот Рейдмахер в своем последнем интервью, опубликованном в пятницу в деррийской газете «Ньюс».
Хорошо, оставим Лори. Но Торрио, как быть с ним? Дома все обстояло благополучно, никаких скандалов. Играл в футбол за «Тигров Дерри». Летом 1984 года с отличием окончил привилегированную школу. Наркотиками не увлекался. Встречался с девушкой, был по уши в нее влюблен. Ему-то ради чего пускаться в бега? У него была цель в жизни, и не одна. Во всяком случае, года два вполне мог бы пожить в родном городе.
И тем не менее исчез, сгинул.
Что с ним случилось? Тоже потянуло бродяжничать? Пьяный наезд? Неужели водитель, скрывая следы преступления, зарыл свою жертву на пустыре? А может, Торрио до сих пор в Дерри, где-нибудь в мрачном подземелье и его постигла та же участь, что и Бетти Рипсом, Патрика Хокстеттера и Эдди Коркорана. А может…

(позже) 

Мне не дает покоя эта мысль. Вновь и вновь обращаюсь к фактам, но не нахожу ничего убедительного, только терзаю себя страхами и бредовыми домыслами. Вздрагиваю от малейшего скрипа стеллажей, пугаюсь теней. Или предаюсь навязчивым мыслям: я подкатываю к стеллажам тележку с книгами, собираюсь расставить их, а между шкафов ко мне тянется чья-то рука.
Сегодня утром вновь испытал непреодолимое желание обзвонить всех старых друзей. Нашел телефон Стэна Уриса и уже набрал 404 — код Атланты, приложил трубку к уху, и тут мной овладели сомнения: а уверен ли я на все сто процентов, что непременно надо звонить, или же мной просто движет страх одиночества и необходимо найти собеседника, который знал бы, а возможно, догадывался, отчего я напуган?
На мгновение мне почудился голос Ричи, столь явственно, что, казалось, он стоит где-то рядом. «Партией, вес вместе, сеньор? — произнес он, подражая Панчо Ванилле. — Упаси Бог! Не нужны нам никакие партии». После этого я положил трубку. Если очень хочешь кого-то видеть, нельзя руководствоваться только личными мотивами. Самая изощренная ложь — ложь самому себе. Да, в том-то и дело, что я до сих пор не уверен на все сто процентов. Вот найдут очередной труп, тогда позвоню, а пока нельзя не считаться с тем, что этот надутый осел Рейдмахер, возможно, прав. Лори Энн могла узнать отца: дома, вероятно, были его фотографии. И уговорить девочку сесть в машину, видимо, не составило труда, любой взрослый может заманить ребенка, прояви он только настойчивость. Никакие предостережения и наставления тут не помогут.
Тревожит еще одно обстоятельство. Рейдмахер счел меня сумасшедшим. Я отнюдь не думаю, что повредился в уме, но если я позвоню ребятам, кто знает, не примут ли и они меня за ненормального. Майк Хэнлон? Какой еще Майк Хэнлон? Не знаю никакого Хэнлона. Вы, собственно, кто? Какая еще клятва?! 
Я чувствую, ещё не настало время звонить, но это время непременно наступит, и тогда уже не будет никаких неясностей и сомнений. Я нарушу спокойное течение их жизни, и она, словно электрический контур, разомкнется. Два огромных вращающихся колеса соприкоснутся: одно — это Дерри и я, другое — мои друзья детства.
Придет время, когда они услышат голос Черепахи.
Так что пока подожду со звонками, позвоню, когда выясню все наверняка. Звонить или нет — не в этом дело.
Весь вопрос, когда  позвонить.

20 февраля 1985 года 

Пожар на «Черном пятне».
«Вот увидите, как они переврут этот случай. И в угоду кой-кому перепишут историю, — хриплым голосом объявил бы старик Альберт Карсон. — Будьте уверены, они не упустят такой возможности и, наверно, нагородят горы лжи, но старожилы-то помнят, как действительно развивались события. Всегда находятся люди, которые помнят, как было дело. Вы только расспросите их деликатно, и они вам расскажут».
Многие прожили в Дерри больше двадцати лет, а не знают, что раньше в городе стояли особые казармы для унтер-офицеров; эти бараки находились в полумиле от военно-воздушной базы. В середине февраля, когда температура опускается до нуля, по взлетно-посадочному полю проносится с завыванием ветер со скоростью двадцать четыре мили в час, ветер такой силы, что сбивает с ног. В такую погоду трудно поверить, что от аэродрома до казарм всего полмили: пока доберешься, продрогнешь до костей.
В семи бараках было центральное отопление; на окнах — двойные рамы. Эти казармы довольно уютны. В «особом» бараке, где размещалось двадцать семь человек из роты «E», тепло поддерживала старая печь, топившаяся дровами. А с дровами было очень туго. Продуваемый насквозь барак для тепла обкладывался снаружи еловыми и сосновыми ветками. Однажды один из обитателей «особой» казармы вставил в окна двойные рамы, законопатил щели, но в тот день роту «E» отправили на бангорскую базу на технические работы, а когда вечером солдаты, уставшие и продрогшие, возвратились в казарму, все окна были разбиты. Ни одного стекла.
Это было в 1930 году, когда на вооружении все еще состояли бипланы. В Вашингтоне в ту пору прошло громкое дело Билли Митчела, ратовавшего за модернизацию авиации. Военный трибунал разжаловал его из летчиков в писари за «вредные разговоры», раздражавшие начальство. Вскоре Митчел вышел в отставку.
Несмотря на три взлетно-посадочные полосы (причем одна была бетонированная), полетов в Дерри практически не было. В основном занимались муштрой и техническими работами.
В роте «E» служил мой отец. В 1937 году он демобилизовался унтер-офицером, а впоследствии рассказал мне следующее:
— Как-то весной 1930 года, за шесть месяцев до пожара на «Черном пятне», я вернулся с четырьмя приятелями из трехдневного увольнения, которое мы провели в Бостоне.
Когда мы проходили в ворота, то заметили в дверях КПП одного «деда», сержанта откуда-то с юга, здоровенного малого. Он стоял, опершись на лопату, и отряхивал брюки сзади. Морковного цвета волосы, гнилые зубы, весь в прыщах. Этакая обезьяна, разве что не волосатая. Во времена Депрессии таких типов в армии было полно.
И вот мы входим, четверо молодых ребят, только что из увольнения, довольные, отдохнувшие, а по глазам этого типа видно, что он только и ждет, к чему бы придраться. Мы отдали ему честь, точно он был не сержант, а, по меньшей мере, сам генерал Першинг. Все было бы ничего, но то ли апрельский день на меня так подействовал, я возьми да и брякни:
— Добрый день, сержант Уилсон.
Тот прямиком ко мне.
— Ты чего вякаешь? Я тебе разрешил?
— Никак нет, сэр.
Уилсон посмотрел на моих товарищей — Тревора Доусона, Карда Руна и Генри Уитсана, который впоследствии погиб во время пожара на «Черном пятне».
— Я гляжу, этот черномазый больно умный. Я беру его с собой. Давненько он у меня не пахал. А вы, долб…бы, если не хотите лопатить землю, а ну ноги в руки и по казармам. И чтобы не слезать с коек! Приказ ясен?
Делать нечего, ребята повиновались, а Уилсон кричит им вслед:
— А ну бегом марш, пи…болы!
Мои товарищи припустились бегом. Уилсон повел меня к каптерке, вынес оттуда лопату, затем мы отправились в поле, где теперь стоит терминал авиакомпании «Нортист Эйрлайнз Эйрбас». Пришли. Сержант смотрит на меня с ухмылкой, показывает пальцем на землю и говорит:
— Видишь окоп, черный?
Никакого окопа там не было, но я рассудил за благо не противоречить, поэтому ответил: «Так точно, сэр». Уилсон врезал мне по носу, я упал, хлынула кровь и забрызгала всю форму.
— Ни черта ты не видишь. Я приказал одному губастому долбо…у засыпать его, — взорвался Уилсон, и на щеках у него выступили красные пятна. Тем не менее он улыбался; видно было, что отводит душу.
— Слушай мое задание, долбо…б: этот окоп отрыть и поживей. Раз-два, раз-два…
Я копал часа два, а то и больше, так что под конец оказался по шею в земле. Последние два фута шла сплошная глина, по щиколотку натекло воды, и я перепачкался с ног до головы. Уилсон поднялся, подошел к краю окопа и показал пальцем на дно.
— Ну, что ты видишь, черный?
— Окоп, сэр.
— Окоп, верно. Я тут подумал: зачем он мне? Очень мне нужен окоп, вырытый черномазым. Ну, рядовой Хэнлон, вылезай, и чтобы все было засыпано. Живо!
Я принялся засыпать окоп. Когда я кончил, солнце уже село, сильно похолодало. Как только земля была выровнена, сержант подошел ко мне и сказал:
— Ну что ты теперь видишь, черный?
— Землю, сэр.
Уилсон снова меня ударил. Знаешь, Майк, я хотел было броситься на него с лопатой и размозжить ему голову. Конечно, тогда меня бы посадили в тюрьму и белого света мне не видать. Но, поверь, я готов был принять даже тюрьму. Насилу сдержался. А Уилсон кричит:
— Это не земля, долб…б. Это мой окоп. — Аж слюной брызжет. — Ну-ка рой его по-новой, живо!
Я снова принялся копать, затем засыпать яму, и только я ее снова засыпал, сержант кричит мне: зачем зарыл, ему, мол, надо погадить. Я снова отрыл окоп; Уилсон стянул с себя брюки, свесился над краем ямы, выставив свои тощие красные ягодицы, справил нужду и спрашивает:
— Ну, как дела, Хэнлон?
— Отлично, сэр, — отвечаю; я решил: вытерплю все до конца, пока не потеряю сознание или не упаду замертво.
— Хорошо, — говорит Уилсон. — Для начала, рядовой Хэнлон, засыпь этот окоп. Да поживее. Что ты, как таракан сонный?
Я в который раз принялся засыпать яму; вижу по его ухмылке: забава ему еще не прискучила. Тут смотрю: по полю спешит с фонарем приятель Уилсона, и прямо к нам. Оказывается, внеплановая проверка, и Уилсону может влететь, если его не будет в строю. За меня прокричали друзья, так что мое отсутствие прошло незамеченным, а вот друзья Уилсона, если их можно было назвать друзьями, не позаботились о сержанте.
Уилсон отпустил меня. Наутро я стал искать его имя в списке получивших взыскание, но его там не оказалось. Должно быть, он объяснил лейтенанту, что учил одного долб…ба окопному делу и потому пропустил поверку. Вероятно, его даже представили к медали за такую науку и, уж во всяком случае, освободили от наряда по кухне. Вот такие порядки были у нас в роте «E».
Эту историю отец рассказал мне примерно в 1958 году: ему перевалило за пятьдесят, а матери было около сорока. Я спросил, почему в таком случае он вернулся в Дерри, раз такие здесь были порядки.
— Когда я завербовался в армию, мне было всего шестнадцать, — ответил отец. — На комиссии набавил себе несколько годков. Правда, не я до этого додумался — мать посоветовала. Рост был как раз подходящий, так что сошло. Я родился и вырос в Бурго, штат Северная Каролина. С едой было туго. Мясо ели лишь в пору, когда созревал табак, или зимой, когда отец приносил с охоты енота или опоссума. Самое светлое воспоминание о Бурго — это пирог с мясом опоссума, да еще кукурузные лепешки. Когда отец угодил в аварию на ферме и умер, мама решила переехать с Филли Лаубердом в Коринт, где у нее жили родители. Филли Лауберд был самым младшим в нашей семье.
— Это дядя Фил? — с улыбкой переспросил я, удивившись, что моего дядю маленьким звали Филли. Дядя был адвокатом в Туксоне, штат Аризона, и более шести лет состоял членом муниципалитета. В детстве мне всегда казалось, что дядя Фил богач. Во всяком случае, в 1958 году по негритянским меркам его доход был велик — двадцать тысяч долларов в год.
— Да, дядя Фил, — ответил отец. — Правда, в ту пору ему было двенадцать лет, он бегал по улице в бескозырке и залатанных штанах. Он у нас был самым младшим. Потом я. А старшие теперь кто где: двое умерли, двое женились, один в тюрьме. Говард у нас всегда был непутевым.
«Тебе надо в армию, — сказала мне твоя бабушка Ширли. — Я толком не знаю, как тебе там будут платить, но как только поставят на довольствие, ты мне каждый месяц будешь посылать денежки. Ох, не хочется отпускать тебя, сынок, но если ты не позаботишься обо мне и о Филли, что тогда с нами будет!» Мать дала мне свидетельство о рождении; я заметил, что цифра 8 была переправлена в нем на 6.
Я отправился на вербовочный пункт. Там мне дали подписать какие-то бумаги и ткнули пальцем в строку, где я должен был поставить крест.
«Я грамотный. Уж фамилию-то свою напишу», — сказал я.
Вербовщик рассмеялся; как видно, он мне не поверил.
«Раз так, давай подписывай, черный», — сказал он.
«Подождите. Хочу вас спросить кое о чем».
«Спрашивай. Отвечу на любой вопрос».
«А сколько раз в армии дают мясо? Два раза в неделю? — поинтересовался я. — Мне мама сказала, что дважды в неделю. Это она меня насчет армии надоумила».
«Нет, — ответил вербовщик, — не два раза в неделю».
«Я так и думал», — вздохнул я; этот тип, судя по всему, был редкостной сволочью, но в честности ему отказать было нельзя.
«В армии каждый день получают мясо на ужин», — пояснил он, и я тотчас упрекнул себя за то, что посчитал его честным.
«Вы, верно, думаете, что я дурак набитый».
«Это ты точно подметил, черный», — сказал вербовщик.
«Если я завербуюсь, я должен буду помогать матери и Филли Лауберду. Мама сказала: у вас есть какой-то тестат».
«Денежный аттестат на семью, — поправил меня вербовщик и постучал пальцем по бланку. — Это здесь. Что еще?»
«А на офицера я могу выучиться?»
Вербовщик запрокинул голову и расхохотался так, что мне показалось, он вот-вот поперхнется.
«Знаешь, сынок, — наконец произнес он, — когда у нас в армии появится первый офицер-негр? Скорее распятый Иисус начнет танцевать чарльстон, чем негр станет офицером. Понял? Ну, будешь подписывать?! Не тяни волынку. Ты мне уже надоел. От тебя воняет».
Я заполнил бумаги, меня привели к присяге, и я стал солдатом. Я рассчитывал, что меня пошлют в Нью-Джерси строить мосты: на войну отправить меня не могли, никаких войн вроде не было. Однако я угодил не в Нью-Джерси, а в Дерри, в роту «E».
Отец вздохнул и заерзал на стуле — крупный мужчина с густыми седыми волосами. В ту пору у нас была самая большая ферма в городе и, вероятно, лучшая продукция. Мы трое — отец, мать и я — работали не покладая рук, работников нанимали лишь на время уборки.
— Я вернулся в Дерри, потому что вдоволь навидался лиха, и на Севере и на Юге — везде ненависть к нам, темнокожим. И вовсе не сержант Уилсон убедил меня в этом. Он всего лишь южанин, расист, так уж его воспитали. Нет, что меня окончательно убедило, так это поджог «Черного пятна». Знаешь, Майк, как бы тебе это сказать… — Он посмотрел на мать: она занималась штопкой и не подняла головы, хотя я догадывался, что она внимательно слушает наш разговор. Видно, и отец это понял. — После того пожара я возмужал. Погибло шестьдесят человек, восемнадцать из роты «E». Ни одна рота так не пострадала. Генри Уитсан… Сторк Энсон… Алан Сноупс… Эверет Маккаслин… Гортон Сарторис — все мои друзья сгорели в этом огне. Это был поджог, и устроили его не Уилсон и его приятели-недоумки, а деррийское отделение «Белого легиона». Некоторые фамилии тебе известны. Поджигали отцы тех ребят, с которыми ты учишься. Так что не удивляйся, когда твои сверстники…
— Но почему, папа? Почему они подожгли?
— Так уж повелось в Дерри, — нахмурившись, ответил отец. Он неторопливо прикурил, затянулся и погасил спичку. — Не знаю, почему повелось, не могу объяснить, но в то же время нисколько не удивляюсь. «Белый легион» — это северная разновидность ку-клукс-клана. Они ходили в таких же белых балахонах… те же кресты, те же угрозы… требования убрать негров с работ, где заняты белые. В церквах, где священники проповедовали равенство и братство, они нередко устраивали взрывы. Про ку-клукс-клан написано множество книг, а о «Белом легионе» мало кто знает. Верно, потому, что книги по истории пишут в основном северяне, а им стыдно говорить про такое… «Белый легион» пользовался популярностью в больших городах и промышленных районах. В Нью-Йорке, Нью-Джерси, Детройте, Балтиморе, Бостоне, Портсмуте — везде были отделения. Пытались сколотить организацию в Мейне — не вышло, а вот в Дерри они прижились. Было еще мощное отделение в Льюстоне, как раз в те годы, когда подожгли «Черное пятно». Нет, их не волновало, насилуют ли негры белых женщин или занимают рабочие места белых: дело в том, что там, в Льюстоне, темнокожих вообще не было. Нет, они ополчились на безработных и бродяг, опасаясь, что те примкнут к коммунистам и прочей сволочи. А у них ведь как: раз безработный, значит, потенциальный коммунист. «Белый легион» занимался тем, что выпроваживал бездомных из города. Засовывали им в штаны всякую гадость, травили, иногда поджигали рубашки на живых людях. После поджога «Черного пятна» «Белый легион» у нас прикрыли. Ситуация вышла из-под контроля, как говорится. У нас в Дерри только и жди беды отовсюду. — Отец замолчал, затянулся, выпустил из ноздрей дым. — Так что, Майк, «Белый легион» и ку-клукс-клан — одного поля ягоды. Здесь они прижились, значит, почва у нас питательная для всякой гадости. А после поджога это дело замяли и ни гугу — тихо, как будто ничего и не было. — В голосе отца послышались злость и презрение, мать подняла голову и, нахмурившись, посмотрела на нас. — Подумаешь, кого спалили?! Восемнадцать солдат-негров, четырнадцать-пятнадцать штатских, тоже темнокожих, четырех музыкантов из негритянского оркестра и несколько любителей негритянской музыки. Эко дело!
— Уилл, довольно, — мягко попросила мама.
— Нет, рассказывай, папа. Я хочу знать! — сказал я.
— Тебе пора спать, Майк, — заметил отец и потрепал меня по голове своей большой загрубевшей рукой. — Хочу рассказать тебе еще об одном деле, только вряд ли ты меня поймешь. Я и сам не пойму толком. Пожар на «Черном пятне» — как страшный сон… И все же, думаю, дело не в том, что белые ненавидели нас, черных. И даже не в том, что «Черное пятно» находилось неподалеку от Вест-Бродвея, района, где живут богатые люди. Нет, «Белый легион» пустил здесь корни не потому, что так велика была у них ненависть к бродягам и темнокожим, гораздо сильнее, чем у легионеров в Портленде, Льюстоне и Брассуике. Все дело в том, что семя упало на благодатную почву. А в нашем городе все гадкое, низменное произрастает быстро. Всякий раз убеждаюсь. Не знаю, чем это объяснить, но это факт.
Конечно, не все у нас плохо. Хорошие люди не перевелись, были они и тогда. Когда хоронили сгоревших, на улицы вышли тысячи, не только темнокожие, но и много белых. Предприятия не работали почти неделю. В больницах лечили бесплатно. Люди от чистого сердца присылали семьям погибших соболезнования и корзины с провизией. Искренне хотели помочь. Я в ту пору познакомился с Дьюи Конроем, мы подружились. Ты ведь знаешь: черной крови в нем ни на йоту, белее кожи вроде бы не бывает. Он для меня все равно что брат. Я за Дьюи умереть готов, и хотя чужая душа потемки, думаю, случись что, и он бы отдал за меня жизнь.
После того поджога нас, оставшихся в живых, раскидали по разным частям. Меня направили в Форт Худ, там я прослужил шесть лет. Познакомился с твоей матерью. Свадьбу сыграли в Гальфстоне, у ее родителей. Но все эти годы я не забывал о Дерри. После войны мы переехали сюда, потом родился ты… И вот ведь как получилось: живем в каких-то трех милях от того места, где когда-то было «Черное пятно». Ну, дружище, пора тебе спать.
— Но я хочу услышать про поджог! — вскричал я. — Расскажи, папа.
Отец хмуро посмотрел на меня, как обычно, когда хотел меня осадить, и больше я не настаивал. Быть может, потому что осаживал он меня крайне редко: отец не был мрачным, все больше улыбался.
— Это не для детей, Майк. Вот подрастешь — расскажу. Через несколько лет…
А рассказал он мне про поджог только спустя четыре года, к тому времени он уже был не жилец на этом свете. Лежал на койке в больничной палате, накачанный обезболивающими, то и дело терял сознание, а его внутренности пожирал рак.

26 февраля 1985 года 

Перечел свои записи в тетради и, неожиданно для себя, разрыдался: отец умер двадцать три года назад, а кажется, как будто вчера. Помню, я чуть не обезумел от горя и ходил как потерянный почти два года. В 1965 году я окончил среднюю школу. «Как гордился бы тобой отец», — сказала мама, мы разрыдались и обняли друг друга. И похоже, с тех пор я уже не плакал при упоминании отца. Но кто знает, сколько времени суждено нам скорбеть по усопшим родным и близким? Может статься, спустя тридцать — сорок лет после смерти ребенка, брата или сестры человек словно выйдет из забытья, скорбь и горечь нахлынут с новой силой и вновь появится чувство осиротелости, которое не оставит уже до самой смерти.
Демобилизовался отец в 1937 году, получил пенсию по инвалидности. К тому времени армия стала больше походить на настоящую армию, всякий, даже далекий от военных проблем человек понимал, что скоро заговорят пушки и снарядов не напасешься. Отец дослужился до сержанта, но под конец службы стал жертвой несчастного случая: на учениях новобранец выдернул из гранаты чеку и, перепугавшись, бросил гранату отцу под ноги. Она завертелась волчком и взорвалась, как будто кто-то кашлянул в ночи, рассказывал потом отец. Ему оторвало половину правой ступни.
В то время на учениях использовали оружие с дефектами: снаряды валялись на складах так долго, что нередко теряли убойную силу, пули не вылетали из ствола, ружья разрывались в руках стрелков, на вооружении флота были торпеды, которые не только не достигали цели, а вообще шли непонятно куда, а если и попадали в цель, то не взрывались. В авиации тоже творилось невесть что: у самолетов при жесткой посадке отрывались крылья. В воспоминаниях одного интенданта упоминается случай, произошедший в 1939 году в Пенсаколе: застряла колонна грузовиков; оказалось, тараканы проели всю резину — шины и приводные ремни.
Так что благодаря бюрократическому головотяпству и никудышному оружию жизнь отца была спасена, не говоря уж о вашем покорном слуге, Майкле Хэнлоне. Отец отделался легким увечьем, а могло бы закончиться смертью.
Получив пенсию по увечью, он женился на моей матери Роузи Райветер на год раньше запланированного. Они не сразу поехали в Дерри, поначалу перебрались в Хьюстон, где отец до конца войны работал мастером на военном заводе, выпускавшем корпуса авиабомб. Но, когда мне было лет одиннадцать, отец как-то признался: мысль о возвращении в Дерри не оставляла его ни на минуту. Теперь я часто размышляю о том, что слепая сила, завлекшая моего отца в Дерри, и роковые обстоятельства, приведшие меня августовским вечером на Пустыри, быть может, вещи одного порядка.
Отец выписывал деррийскую газету «Ньюс»  и внимательно следил за объявлениями о продаже земельных участков. У него были некоторые сбережения. Наконец на глаза отцу попалось объявление о продаже фермы под Дерри, условия показались приемлемыми, во всяком случае, на бумаге, и родители выехали из Техаса смотреть участок; в тот же день по приезде они купили его. Отцу оформили закладную сроком на десять лет. Так мои родители поселились в Дерри.
— Поначалу было тяжело, — рассказывал отец. — Некоторые местные жители на дух не переносили негров, тем более негров-соседей. Мы знали, на что шли, — я не забыл поджог «Черного пятна» и твердо решил не давать волю чувствам. Ребятишки били нам окна, кидались камнями и банками из-под пива. За первый год я поменял, наверное, стекол двадцать. Но, кроме детишек, были еще взрослые. Однажды утром мы обнаружили на курятнике измалеванную свастику, какой-то сукин сын отравил всех цыплят. С тех пор я их не разводил.
Мы обратились к шерифу графства — в ту пору в Дерри не было начальника полиции, так как городок был небольшой. Шериф немедленно начал расследование. Вот почему, Майк, я убежден, что в Дерри далеко не все плохо. Этому Салливану — так звали шерифа — было все равно, черный ты или белый, вьются у тебя волосы или прямые. Он сам взялся за это дело, разъезжал, опрашивал людей и наконец нашел того стервеца. И как ты думаешь, кто им оказался? Попробуй отгадать. Даю тебе три попытки, первые две не считаются.
— Понятия не имею, — ответил я.
Отец засмеялся, под конец у него даже брызнули слезы. Достал из кармана большой белый носовой платок, утер слезы и громко сказал:
— Батч Бауэрс, вот кто! Отец парнишки, который у вас в школе считается самым отъявленным хулиганом, редкостный был стервец, и сын в папашу уродился.
— Ребята в школе говорят, отец у Генри того… с приветом, — заметил я. В ту пору я учился в четвертом классе и натерпелся от Генри немало унижений, особенно он был щедр на пинки. Кстати, именно от Генри я еще в первом классе впервые услышал уничижительные обращения «черный» и «черномазый».
— Я тебе вот что скажу. То, что у Батча не в порядке с мозгами, вполне вероятно. Он служил морским пехотинцем, воевал с японцами. Как вернулся с войны психованный, так все не может прийти в себя. Шериф заключил его под стражу. Батч кричал, что это все нарочно подстроено и что шериф — прихвостень негров. Грозился посадить всех и вся. Если бы составили список тех, кого он хотел упечь за решетку, то этот список протянулся бы до Витчем-стрит. Не знаю, как он хотел их всех посадить, у самого-то, поди, трусы залатанные, но кого Батч только не проклинал: меня, шерифа, городок Дерри, графство Пенобскот. Он метал громы и молнии.
Ну а потом — правда, я сам того не видел, знаю со слов Дьюи Конроя — шериф поехал в Бангор, где сидел в тюрьме Батч, и сказал ему так: «Кончай эти разговоры. Послушай, Батч. Этот негр не хочет доводить дело до суда. Он мог бы упечь тебя в Шоушенк, но зачем ему это? Ему что нужно? Чтобы ты заплатил компенсацию за цыплят. Двести долларов, говорит, будет достаточно».
«Двести долларов?! А в жопу ты их не хочешь?»
«Послушай, Батч, там в Шоушенке есть известковый карьер. Два года кайлом по…ячишь, язык станет зеленый, как леденец. Так что выбирай».
«Ни один суд присяжных не осудит меня за каких-то цыплят черномазого».
«Я знаю», — говорит шериф.
«А чего же ты ко мне при…ался?»
«Протри глаза, Батч. Тебя посадят не за цыплят, а за свастику, которую ты намалевал на двери курятника».
У Батча буквально челюсть отвисла. Шериф ушел, дав время ему на размышление. Спустя три дня к Батчу приехал брат, тот самый, который потом по пьяному делу замерз на снегу во время охоты. Батч велел ему продать новый «меркурий», купленный им после дембеля. Так я получил двести долларов, а Батч поклялся «запалить» меня. Всем друзьям своим протрепался. Как-то я его нагнал на машине. (Батч купил вместо «меркурия» довоенный «мерседес», а я был на пикапе), отрезал ему путь и от Витчем-стрит погнал к депо. Достаю винчестер.
«Только попробуй, — говорю, — запалить, поймаю и всажу пулю, гад».
«Ты чего со мной так разговариваешь, черный. — А у самого губы трясутся — и бесится и боится. — Так с белыми людьми не разговаривают».
Ты знаешь, достал он меня, Майк. Чувствую, если я сейчас ему мозги не вправлю, то потом он мне прохода не даст. Вокруг ни души. Просунул я руку в кабину, схватил его за волосы, а правой — винчестер ему под подбородок.
«Только еще вякни «черный», «черномазый», шлепну на месте, мозги вытекут. Понял? И еще учти: попробуешь запалить, я тебя поймаю и продырявлю. И жену твою, и сынка, и братьев. Вот ты где у меня сидишь».
Тут он в слезы — мерзкое, надо сказать, зрелище, ничего хуже не видел.
«Как же так, что ж получается, — говорит, — среди бела дня какой-то чер… черт берет трудящегося на пушку».
«Да, — отвечаю, — не иначе светопреставление. Но я не про то. Важно, чтобы мы понимали друг друга. Ты ведь не хочешь, чтобы у тебя мозги потекли».
Батч понял, что я шутить не намерен, извинился и больше подлянок не делал, разве что… хотя кто его знает. Доказательств у меня никаких. Может, это он отправил на тот свет пса Чиппи. А может, не он. Может, Чиппи сам сожрал какую-нибудь отраву.
После этого нас оставили в покое. Сейчас вспоминаю тот случай и, честно говоря, не сожалею. Жилось нам тут хорошо, ну а если порой приснится пожар на «Черном пятне», так чему удивляться: и не такое еще снится.

28 февраля 1985 года 

Столько дней прошло с тех пор, как я начал писать о поджоге «Черного пятна» — историю, что рассказал мне отец, а все еще к ней не подобрался. Кажется, у Толкиена во «Властелине колец»  сказано: «Одна дорога приводит к другой». На первый взгляд как будто все просто: спускаешься с крыльца на тротуар, а в итоге оказываешься невесть где, на самых причудливых тропах. То же самое рассказы. Одно событие, другое, пятое, десятое — смотришь, уже заплутал. Может, они уводят тебя куда надо, а может, и нет. Может, в конечном счете не столько важны сами рассказы, сколько внутренний голос, побуждающий рассказывать.
Мне хорошо знаком этот голос. Это голос моего отца, низкий, неторопливый, нередко смешливый.
Голос отца.
Десять часов вечера. Библиотека уже час как закрылась. За окнами холод. Слышно, как шуршит за стеклом мокрый снег, бьется в окна коридора, ведущего в детскую библиотеку. Доносятся и другие звуки: вкрадчивые скрипы и стуки за пределами светового круга, где сижу я, склонившись над пожелтевшим линованным блокнотом. Обычные для старого здания звуки, утешаю себя, но почему-то тревожно. В голову лезут нехорошие мысли: может статься, там, в ночи, под вьюгой стоит клоун и продает свои воздушные шары.
Прочь, прочь эти мысли. Кажется, я наконец подступил к рассказу о поджоге. Я слышал его в больничной палате за шесть недель до смерти отца — последнее, что я от него слышал.
Я навещал отца дважды в день: сначала с матерью после полудня, потом один. Матери приходилось заниматься хозяйскими делами, и она просила, чтобы вечером ездил я. В больницу отправлялся на велосипеде. Мать не хотела, чтобы я ходил пешком в позднее время.
Эти шесть недель мне, пятнадцатилетнему подростку, дались очень тяжело. Я очень любил отца и возненавидел эти вечерние свидания: больно было смотреть, как он мучается и угасает. Иногда у него вырывался стон, хотя отец был мужественным человеком и терпел. Возвращался я уже в сумерках и невольно вспоминал лето 1958 года; как и раньше, я боялся обернуться: а вдруг там клоун, или человековолк, или мумия, или птица. Но больше всего я боялся, что бегущее за мной по пятам Оно примет облик отца, и я увижу перекошенное от боли лицо ракового больного. И я крутил педали изо всех сил, не обращая внимания на бешеный стук сердца. Приезжал домой раскрасневшийся, взмыленный, запыхавшийся, и мать удивлялась: «Зачем ты так гнал? Надорвешься». «Хотел вернуться вовремя, помочь тебе по хозяйству», — отвечал я. Мама обнимала меня и говорила, что я хороший сын.
Со временем на свиданиях с отцом все темы для разговоров были исчерпаны, воцарялось тягостное молчание, я мучительно думал, о чем бы спросить: молчание угнетало и пугало. Отец умирал у меня на глазах, и это страшило и обескураживало. Мне всегда казалось, да и теперь кажется, что больные раком умирают в считанные дни. Но отец умирал мучительно, медленно. Рак не просто пожирал его внутренности. Деградацию, унижение — вот что принес неизлечимый недуг.
Мы никогда не говорили о его болезни, но наступало тягостное молчание, и порой я чувствовал: мы должны поговорить на эту тему, мы будем вынуждены ее коснуться, и я наверняка заплачу. Мне было пятнадцать лет, и, думаю, именно потому мысль, что я заплачу в присутствии умирающего отца, пугала и угнетала больше всего на свете.
Во время одной такой бесконечной тягостной паузы я снова попросил отца рассказать о поджоге «Черного пятна». Накануне у отца усилились боли, ему только что ввели наркотик, сознание его то затухало, то пробуждалось, речь временами становилась нечленораздельной, и тогда он путал меня со своим братом Филом. Я заговорил о «Черном пятне» просто так — не нашлось ничего другого, о чем бы я мог его спросить.
Отец вскинул на меня глаза и слегка улыбнулся.
— Стало быть, ты не забыл об этом, Майк.
— Нет, — ответил я, хотя три с лишним года ни разу не вспоминал про «Черное пятно». И добавил его же словами: — Это не дает мне покоя.
— Ладно, теперь расскажу. Пятнадцать лет — это уже немало, да и матери рядом нет. Кроме того, ты должен знать: подобная история могла произойти только в Дерри, я убежден в этом. Так что будь осторожен. Наш город, как никакой другой, предрасположен к порокам. Ты осторожен, а, Майк?
— Да, папа.
— Хорошо, — произнес отец и откинулся на подушку. — Хорошо… — Мне казалось, что сознание его вот-вот помутится, глаза полузакрылись, но он неожиданно заговорил: — Когда я служил на деррийской авиабазе в конце двадцатых годов, на холме, где теперь колледж, стоял клуб для унтер-офицеров. Это был старый сборный дом из гофрированного железа, но внутри очень уютный: ковры, киоски, буфет, музыкальный автомат. По субботам и воскресеньям там можно было выпить содовую, сок, кофе. Разумеется, это дозволялось не всем — только белым. По субботам приглашали джазовые группы. Распивать спиртное в открытую было запрещено, но раздобыть его было нетрудно, правда, тем, у кого в удостоверении была зеленая звездочка — тайный знак своего рода. Пили главным образом пиво, но иногда по субботам и воскресеньям можно было найти что-нибудь и покрепче, конечно, если ты белый.
Нас, темнокожих из роты «E», и близко не подпускали к клубу. В увольнения мы ходили в город. В ту пору Дерри по-прежнему был городом лесорубов, так что в центре было с десяток баров, большинство из них на пятачке, именуемом в просторечии «пол-акра дьявола». Разумеется, барами их трудно было назвать — самые обычные забегаловки-пивнухи. Лесорубы пили по-черному. Спиртное завозили из Канады, прятали его в рулоны бумаги в кузове. Стоило оно дорого, разило сивухой, от него не вырубаешься, а звереешь, ну и, понятное дело, тянет на подвиги. В кабаке не засидишься — знай только пригибай голову, когда бутылки летят. Были в центре кабачки «Нэн», «Парадайз», «Сильвер доллар», где можно было «снять телку». С бабами проблем не было — сами лезли: кому охота сидеть на воде и хлебе, хочется и маслица. Но для меня и моих друзей — Тревора Доусона и Карла Руна — «снять телку», белую, разумеется, было не просто. Есть над чем поразмыслить.
Как я уже говорил, отца в тот вечер накачали наркотиками, иначе он не стал бы рассказывать мне, пятнадцатилетнему сыну, про свои подвиги.
— Как-то на базу пришел один хмырь из муниципалитета «обсудить некоторые сложности, возникшие между гражданскими и военнослужащими», «проблемы, касающиеся нравственного климата». Что это были за проблемы, ни для кого не было секретом. Городскую общественность раздражали солдаты-негры, пристающие к белым женщинам и распивающие спиртное в барах, где, по идее, должны были находиться только белые.
Все это, конечно, смех да и только. Белые женщины, о которых так радели и беспокоились, на деле были барными проститутками, на них проб негде ставить. И я что-то не припомню, чтобы в «Серебряный доллар» заглядывали члены муниципалитета. Тут «гудели» лесорубы в красно-черных куртках, кряжистые, с мозолистыми, в шрамах руками. У кого недоставало пальцев, у кого глаза; пожалуй, не было ни одного, сохранившего в целости зубы. От этих ребят пахло щепой, опилками и смолой. На них были зеленые фланелевые брюки, толстоносые зеленые ботинки на резиновой подошве, оставлявшие на полу грязные лужицы талого снега. Крутые ребята, силы невпроворот. Как-то сижу в «Уоллис Спа», смотрю: двое сцепились руками, кто кого перетянет. Один напрягся — рубашка у него лопнула по шву, не порвалась, а именно лопнула. И публика захлопала, а кто-то огрел меня по плечу и сказал: «Не слабо пукнуло, а?! Что значит сила есть. Скажи, черномазый?!»
Я к тому тебе это говорю, что лесорубы, по пятницам и субботам являвшиеся в город прямо из леса надраться виски и трахнуть бабу, захоти они только нас выставить, сделали бы это одной левой. Но они относились к нам по-доброму, не задевали.
Как-то раз один лесоруб, здоровенный малый, вдрабадан пьяный — от него разило, как из корзины с гнилыми персиками, — отвел меня в сторону.
«Хочу тебя кое о чем спросить, парень. Ты, случайно, не негр?»
«Он самый», — отвечаю я.
«Commen ça va!  — воскликнул он по-французски, широко улыбнулся, и я увидел, что у него всего четыре зуба. — Я так и думал. Я в книжке видел похожего на тебя. У него это…» — Он никак не мог подыскать слова и легонько постучал пальцами меня по губам.
«Большие губы», — подсказал я.
«Ага, точно, — обрадовался он и засмеялся по-детски. — épais lèvres!  Большие губы. Слышь, парень, давай пива хлопнем. Я угощаю».
«Валяй», — согласился я: не хотелось портить с ним отношения.
Лесоруб рассмеялся, стукнул меня по спине, да так, что я чуть не упал ничком. Затем он направился к стойке, где толпились человек семьдесят выпивох и пятнадцать шлюшек.
«Два пива. Давай быстрее, а то я сейчас разворочу твою контору! — крикнул он Ромео Дюпре, бармену с перебитым носом. — Одно мне, а второе pour l’homme avec les épais lèvres». 
Все вокруг захохотали, но по-доброму, без всякой издевки.
Берет он два пива, подает мне кружку и спрашивает:
«Как звать-то тебя? А то «большегубый» как-то некрасиво».
«Уильям Хэнлон».
«Ну давай, Вилли, вздрогнули. За тебя».
«Нет, давай за твое здоровье. Ты первый белый, кто угостил меня пивом». — Я не лукавил.
Мы выпили, пропустили еще по одной, лесоруб спрашивает: «А ты точно негр? По губам смотрю — вроде негр, а так не скажешь: на вид белый, кожа только темная».
Отец закатился смехом, засмеялся и я. Так его пробрало, что даже лицо исказилось от боли, за живот схватился, глаза выпучились.
— Может, сестру вызвать?
— Не надо. Сейчас пройдет. Вот ведь скверная штука, что может быть хуже: уже не посмеешься, как раньше.
Он замолчал, и я почувствовал, что сейчас он наконец скажет о том, что не дает ему покоя. Может, так было бы лучше для нас обоих.
Отец отпил воды из стакана и продолжал:
— Так что лесорубам и проституткам из бара мы не мешали. Кому мы были бельмом на глазу, так это пяти членам муниципалитета и дюжине местных богатеев. В «Парадайз» и «Уоллис Спа» никто из них, разумеется, не заглядывал — у них был свой клуб, они поддавали там. Но они не могли допустить, чтобы негры трахали белых женщин — с этим они никак не могли смириться.
«Я никогда не хотел, чтобы их направляли к нам, — сказал представителю муниципалитета майор Фуллер. — Да вот, как видно, промашка вышла. Ну ничего, я этих черных сплавлю куда-нибудь на юг или в Нью-Джерси».
«Это меня не касается», — ответил ему старый хрыч Мюллер.
— Отец Сэлли Мюллер? — удивленно переспросил я. Сэлли училась со мной в одном классе.
Губы отца искривились в горькой улыбке.
— Нет, верно, ее дядя. Отец Сэлли в ту пору учился в колледже в другом городе. Но будь он в Дерри, он был бы с братом заодно. Откуда я знаю эту историю? Тревор Доусон дневалил в тот день в штабе, драил полы, и слышал разговор за дверью, потом рассказал мне.
«Куда правительство пошлет этих черномазых, меня не касается — это ваша проблема, майор. Меня беспокоит, что вы отпускаете их на выходные в центр, а они вытворяют там черт-те что. Если это не прекратится, будут неприятности. У нас в городе действует «Белый легион». Вы меня понимаете?»
«Но вы поймите и мое положение, мистер Мюллер. Я не позволю, чтобы они распивали спиртное в клубе. Им не положено распивать вместе с белыми. К тому же это клуб унтер-офицеров, вы понимаете, а они все рядовые».
«Ну, это не моя забота. Однако надеюсь, что вы примете решение. Вы офицер и несете ответственность». И с этими словами Мюллер вышел.
Фуллер взялся за дело с рвением. База занимала огромную территорию, много земли пустовало. С северной стороны база граничила с Вест-Бродвеем, а там, где теперь Мемориал-парк, стояло «Черное пятно». В начале тридцатых это был просто старый сарай, в котором хранился всякий хлам. Майор Фуллер собрал роту «E» и объявил, что в этом сарае будет наш клуб и что впредь никаких увольнений в город, никаких баров и девочек.
Известие не очень приятное, но что поделаешь. Мы и слова не могли сказать. Был среди нас один парень Дик Халлоранн, повар. Он говорит: «Ребята, надо постараться — сделаем из этой развалюхи настоящий клуб».
Мы приступили к работе, выкладывались из последних сил. Поначалу было от чего взяться за голову: грязь, вонь, какие-то коробки с заплесневевшей бумагой, железки ржавые. Помню, Карл Рун усмехнулся горько и говорит: «Вот майор расщедрился, удружил. Ничего себе клуб».
А Джордж Брэннок, который потом сгорел в огне, заметил: «Это не клуб, а черное пятно какое-то».
С той поры повелось: «Черное пятно». Мы проделали окна, Алан Сноупс раздобыл где-то цветные стекла, прямо как витражи.
«Ты где, — говорю, — стырил?» Алан — он был среди нас самый старший — закурил «Кэмел» и озорно подмигнул. «Ночная работа», — сказал он, но пояснять, что за работа, не стал.
Вскоре сарай было не узнать, к середине лета приступили к отделочным работам. Трев Доусон сделал перегородку — там устроили кухню, гриль и все такое, так чтобы можно было закусить на скорую руку.
С другой стороны сделали бар. Из напитков лишь содовая да «Дева Мария». Мы извлекли уроки из прошлого. Если надо дерябнуть покрепче, зачем в клубе, можно и под кустиком, в темноте.
Оттерли от грязи полы, покрасили. Трев и Сноупс провели электричество — стырили где-то ночью проводку. К июлю уже можно было зайти и выпить кока-колу, подкрепиться гамбургером. Красота получилась. Правда, до конца не доделали — тут этот поджог случился — все сгорело дотла. Эх, как мы радовались, когда Эв Маккаслин и я приладили вывеску «Черное пятно», а ниже табличку «Рота «E» и гости». Клуб избранных, вернее, изгоев.
Получилось отлично — на загляденье, мы этим унтерам нос утерли. Ну и они, понятное дело, быстренько стали наводить у себя марафет — комнату отдыха пристроили, кафетерий. Вроде соревнования у нас вышло. Но куда нам с ними тягаться, зачем… — Отец улыбнулся, — Мы хоть и молодыми были, только Сноупсу за сорок, а кое-что соображали: зачем с белыми наперегонки бегать. Стоит только нам вперед выйти, всем руки-ноги переломают. Клуб построили — чего еще надо. Но он не простоял долго — тут эта история… — Отец нахмурился, замолчал.
— Какая история, папа?
— Решили мы сколотить джаз-оркестр. Нашлись среди нас музыканты, и неплохие, — медленно проговорил отец. — Мартин Деверо, капрал, недурно стучал на барабанах. Стувенсон играл на корнете. Сноупс — на клавишах. Не Бог весть как, но зато с чувством. Еще один парень был у нас на кларнете, а Джордж Брэннок наяривал на саксофоне. Иногда подключались и другие: кто подыгрывал на гитаре, кто на гармонике, а кто и просто на расческе, обернув ее вощеной бумагой.
Понятное дело, сыгрались не сразу, но к концу августа у нас в «Черном пятне» по выходным выступал свой небольшой диксиленд. Поддавал жару дай Бог. К осени дело пошло на лад, конечно, не мастера, но зато не пресно, ни на кого не похоже и, знаешь, звучало даже душевнее, как бы это сказать… — Отец взмахнул худой рукой.
— Искрометнее, — с улыбкой подсказал я.
— Вот-вот. Точно! — воскликнул он. — Искрометный диксиленд. Вскоре в наш клуб потянулся народ. Приходили гражданские из города и даже белые — солдаты с базы. По субботам и воскресеньям народу было не протолкнуться. Конечно, не сразу пошла о нас слава. Поначалу смотрели косо, но со временем популярность возросла.
Когда зачастили белые, мы стали на многое смотреть сквозь пальцы. Они приносили свою выпивку в коричневых сумках, причем такой крепости и такого качества, что даже напитки в злачных местах казались по сравнению с ними все равно что содовая. Приносили они и отличное шампанское, например «Чивас», его подают на теплоходах, в ресторанах первого класса. Нам надо было поостеречься и запретить проносить спиртное, но как запретишь: они же все-таки белые.
Как я уже говорил, мы были молоды и очень гордились своим клубом. И недооценили опасность. Мы, конечно, догадывались, что Мюллер и его компания знают о том, что происходит у нас в клубе, но вряд ли кто-либо представлял, что это вызовет у них такую ярость, доведет их до бешенства. Все они жили на Вест-Бродвее в роскошных старинных особняках викторианской эпохи, не далее четверти мили от нас; им было слышно, как негры наяривают «Блюз тетушки Хагар» и «Копаю я картошку». Но еще больше их бесило, что девчонки из города танцуют с неграми. Ведь в конце сентября к нам зачастили не только лесорубы и «феи» из баров. Было много молодежи, и не только из Дерри — приезжали из Бангора, Ньюпорта, Хейвена, из окрестных поселков. Ты бы видел, как отплясывали в «Черном пятне» студенты Мейнского университета со своими подружками, а когда мы научились играть «регтайм», они на радостях чуть было не разнесли клуб в тартарары. Конечно, формально клуб считался солдатским, но мы с семи вечера и до часа ночи держали двери открытыми для всех желающих. Толкотня была страшная. Танцзала как такового не было, так что из-за тесноты топтались на месте, пары задевали друг друга, но никто не жаловался.
Отец замолчал, отпил из стакана, затем продолжил рассказ. Глаза его заблестели.
— Конечно, рано или поздно Фуллер прикрыл бы нашу лавочку. Если бы нас разогнали раньше, не было бы стольких жертв. Пришли бы эти хмыри из муниципалитета и конфисковали бутылки. Кое-кому из нас, правда, не поздоровилось бы: угодил бы в каторжную тюрьму в Рае, в лучшем случае перевели бы в другую часть. Но Фуллер не торопился принимать меры. По-видимому, боялся того же, что и мы: если нас закроют, в городе некоторые поднимут крик. Мюллер больше к нему не наведывался, а майор, должно быть, побаивался сам ехать в муниципалитет на беседу с Мюллером. Он был трусоват, бесхребетный какой-то, хотя на словах бодрился, этакий орел.
К сожалению, закрыть нас не успели — так бы, по крайней мере, не было жертв. Нас спалили живьем — спалил «Белый легион». В начале ноября они пришли в своих белых балахонах.
Отец вновь замолчал, но не стал пить — только хмуро уставился в дальний угол палаты. Затем продолжил:
— Часть их проникла на базу через рощу со стороны Вест-Бродвея. Там в одном из домов они, по-видимому, собрались, переоделись в балахоны, взяли факелы. Другие подъехали на машинах по Риджлайн-роуд — иначе до базы не добраться. Прибыли на новеньком «паккарде», уже облаченные в свою униформу. Через КПП их пропустили.
Была суббота. Танцы в разгаре. В клубе собралось человек двести — триста. Эти типы приехали на бутылочного цвета «паккарде» — человек шесть — восемь. Да из рощи высыпала целая толпа. Большинство было уже в годах; иногда, вспоминая случившееся, я думаю: сколько же их, этих хмырей, на следующий день заболело ангиной, у скольких открылась язва. Они, поди, молодость-то свою забыли.
«Паккард» остановился на холме и дважды просигналил фарами. Из него вышли четверо и присоединились к толпе. У некоторых были двухгалонные канистры с бензином, и каждый держал факел. Один остался за рулем «паккарда». У Мюллера, между прочим, был «паккард». И, кстати, тоже зеленый.
Легионеры собрались позади клуба, зажгли факелы. Возможно, хотели только попугать. Мне все говорят о поджоге, но слышал я и такое мнение. Я все же думаю, что поджигать они не собирались — не хочется в это верить даже сейчас.
Вероятно, у кого-то из этих типов протек бензин на рукоять факела, когда он его зажигал. Он запаниковал и бросил горящий факел. Как бы то ни было, подошли они к нам с горящими факелами. Некоторые держали их высоко, иные даже размахивали ими, и с факелов слетала горящая пакля. Эти сволочи хохотали. Несколько человек бросили факелы в раскрытые окна кухни. Не прошло и минуты, как кухня заполыхала.
Легионеры, в остроконечных белых колпаках, кричали: «Выходи, черномазые! Выходи, черномазые!» Может, они хотели нас попугать, но я все же склонен думать, что они предупреждали нас о пожаре. Точно так же я не могу поверить, что это был предумышленный поджог, — не верится. Бросили для острастки факелы на кухню и, струхнув, закричали «Спасайтесь!»
Однако дело было уже сделано. В клубе стоял шум и гам. Веселились вовсю — ничего не слышали. Никто из нас и не подозревал, что случилась беда, пока помощник повара — им был в тот вечер Джерри Маккру — не открыл дверь на кухню. В то же мгновение в него угодил горящий факел. Вырвалось пламя, куртка Джерри сгорела мгновенно, вспыхнули волосы.
Я сидел с Тревом Доусоном и Диком Халлоранном у восточной стены. Поначалу мне показалось, что взорвалась газовая плита. Не успел я подняться со стула, как меня сбили, у двери началась давка: по моей спине прошло много ног — человек двадцать пять ринулись к выходу. Пожалуй, за все время пожара это единственный раз, когда я испугался не на шутку. Клуб горел, слышались визги и крики. Только попытаешься встать — снова придавят и по спине, как по мостику. Кто-то наступил мне огромным ботинком на затылок — в глазах заискрило. Так придавили, что нос уткнулся в свежепокрашенный пол. Грязь, вонь, не продохнуть, больно, а тут еще чихать начал. Опять пробежали, и прямо по позвоночнику. Потом, представляешь, лежу и вдруг чувствую: женский каблук впился в ягодицу. От такой клизмы взвоешь, на стенку полезешь. До сих пор болит.
Сейчас смешно, а тогда я чуть не отдал Богу душу. Так топтали, пинали, что на следующий день спину не мог разогнуть. Кричал, голосил, но в такой давке разве услышат.
Спас меня Трев — протянул свою здоровенную руку, я схватил ее, как утопающий. Трев поволок меня к выходу. И тут в шею мне угодила чья-то нога. Вот в этом месте. — Отец дотронулся до шеи у самого уха и потер. Я кивком головы показал, что вижу. — Адская была боль, я потерял сознание и не приходил в себя, наверное, с минуту. Но руки Трева не отпустил, да и он держал меня крепко. Наконец, очухавшись, поднялся на ноги — и в этот момент перегородка между кухней и залом рухнула. Огонь метнулся на людей. Смотрю: все в ужасе кинулись к выходу. Иные вырвались, но многих накрыло пламя. Горта Сарториса придавило — он сгорел на моих глазах. На мгновение из-под горящих досок высунулась его рука, разжала пальцы и сникла. У одной девушки, белой, лет двадцать ей было, не больше, сзади вспыхнуло платье. Она была со студентом, кричит: «Помоги!» Тот стал сбивать пламя, два раза хлопнул рукой, бросил и рванулся к двери. Девчушка стоит, визжит — платье на ней полыхает.
На месте кухни был кромешный ад. Пламя такое яркое, что слепило глаза. И жар невыносимый: кожа на лице так и горит, прямо чувствуешь, как волоски в ноздрях опаляются и сворачиваются.
«Надо вырваться! — кричит Трев. — Бежим». И поволок меня вдоль стены.
Тут его хватает за руку Дик Халлоранн, глаза вытаращенные, как бильярдные шары. Лет девятнадцать ему было, а умнее нас оказался. «Куда, дурни! Вон туда бегите!» И показывает на горящую эстраду.
«С ума сошел! — орет Трев. Голос у него был зычный, как у быка, но в сумятице, когда кругом трещат доски, визжат люди, еле слышен. — Хочешь сгореть? Гори, а мы с Вилли сматываем».
Трев вновь потянул меня к выходу, хотя там скопилось столько народу, что даже двери не видно. Меня же как будто оглушило — ничего не соображаю: тащут, и ладно, а куда — неважно. Главное, чтобы подальше от этого пекла.
Дик схватил Трева сзади за волосы и, когда тот обернулся, шлепнул его по щеке. Помню, Трев ударился головой о стену. Ну, думаю, Дик совсем спятил, а Дик кричит: «Хочешь сгореть, лезь туда, в давку! Они же так приперли, что дверь не откроешь».
«Брось заливать!» — кричит Трев, и в этот момент — бамс! — как будто шутиха пальнула, это лопнул от жара барабан Мартина Деверо. Пламя побежало по верхним балкам — загорелся крашеный пол.
«Точно! — орет Дик. — Я знаю».
Он схватил меня за другую руку, потянул к себе. Трев пялил-пялил глаза на толпу, а затем решил последовать за Диком. Дик рванул к окошку, схватил стул, чтобы выбить стекло, но не успел замахнуться, стекло само лопнуло от жара. Он схватил Трева за штаны и притянул к себе. «Лезь! — кричит. — Лезь … твою мать!» Трев влез на подоконник и вверх тормашками полетел на землю.
Затем Дик подтолкнул меня, я тоже кое-как влез, уцепившись за раму. На следующий день все руки у меня были в волдырях: рама уже дымилась. Я вывалился вниз головой и если бы Трев не подхватил меня, то, вероятно, сломал бы себе шею.
Мы обернулись, смотрим в зал — ни в одном кошмарном сне такого не увидишь. Рама вся пожелтела, раскалилась. Жестяная крыша в нескольких местах прогорела, и оттуда взвиваются кверху языки пламени. В зале визжат люди.
Смотрю, из окна высунулись две коричневые руки — машут прямо перед пламенем. Дик. Трев подтолкнул меня к окну, я просунул руки и схватил Дика. Когда я вытаскивал его, то прижался животом к стене — как будто к раскаленной печке прикоснулся. Появилось лицо Дика, на мгновение мне показалось — не вытяну. Он наглотался дыма — еще немного, и отдаст концы. Губы потрескались, рот раскрыт, как у рыбы. Рубашка сзади дымится. Я чуть было не отпустил его руки — пахнуло жареным человеческим мясом. Говорят, похоже на запах жареной свиной грудинки, но, по-моему, нет. Скорей, знаешь, как холостят лошадей… Перед кастрацией разводят костер, а потом бросают в него лошадиные яйца, и они хлопают в огне, как каштаны. И такой запах… Так же и паленая человеческая плоть, когда пылает на теле одежда. Ну думаю, еще немного — не выдержу, дернул Дика за руки изо всех сил, вытянул — он был без ботинка.
Я повалился на руки Трева, затем упал на землю. Дик шлепнулся на меня — шлепнулся, не то слово. Черепком своим как стукнет. У меня уже дыхалка сдала — не могу отдышаться, катаюсь в грязи из стороны в сторону, держусь за живот — опалил, хоть волком вой.
Вскоре оклемался, стал на колени, поднялся. Смотрю, к роще бегут какие-то фигуры. Поначалу подумал: призраки, потом гляжу: в ботинках. Эти суки, легионеры, улепетывают. Тут я сообразил: они ж в балахонах белых. Один что-то замешкался, и я увидел…
Голос отца оборвался. Больной облизнул губы.
— Что ты увидел, папа?
— Так, ничего, неважно. Дай-ка попить, Майк.
Я протянул стакан. Отец сделал глоток и зашелся кашлем. В палату заглянула сестра.
— Что-нибудь нужно, мистер Хэнлон?
— Другие анализы не дадите? Каких-нибудь получше нет у вас для меня, а, Рода?
Сестра нервно улыбнулась, словно засомневалась, — ничего не ответила и пошла дальше. Отец отдал мне стакан, и я поставил его на тумбочку.
— Рассказывать долго, вспоминаешь куда быстрее. Ты перед уходом не нальешь мне воды?
— Конечно, папа.
— Тебе кошмары не будут сниться после моего рассказа?
Я уж было раскрыл рот, чтобы сказать «нет», но передумал. Теперь мне кажется, что если бы я солгал, отец не стал бы рассказывать дальше. Он и так почти выговорился, правда, не до конца.
— Да похоже, что будут, — ответил я.
— Ну что же, не так уже плохо. Кошмары страшны наяву. А так, во сне… пускай себе снятся.
Он протянул руку, я взял ее и отпустил только тогда, когда отец кончил рассказывать.
— Я оглянулся, смотрю: Трев с Диком побежали к крыльцу. Я кинулся следом. Из клуба успели вырваться человек сорок — пятьдесят. Одни заливались слезами, иных рвало, многие голосили, а некоторые плакали, кричали и блевали одновременно. Другие, наглотавшись дыма, лежали в траве точно мертвые. Дверь была закрыта; слышно было, как за нею голосят люди, кричат, чтобы их выпустили. Входная дверь была только одна, если не считать двери на кухне, но кухня вся полыхала. Входная дверь открывалась вовнутрь.
Некоторым удалось выбраться, затем началась давка, дверь захлопнулась. Сзади напирала обезумевшая от ужаса толпа. Передних прижало, и они никак не могли потянуть дверь на себя. Так что люди оказались в ловушке, а огонь бушевал, подступая все ближе и ближе.
Если б не Тревор Доусон, сгорело бы не восемьдесят человек, а, наверное, двести, но медалью за спасение людей его не наградили — упекли в каторжную тюрьму. В тот момент к клубу подкатил грузовик, за рулем — кто бы ты думал? — мой старый знакомый сержант Уилсон, тот самый «специалист по окопам». Уилсон вылез из кабины и давай костерить всех направо и налево, раскомандовался, порет какую-то ерунду, все равно никто не слышит. Трев схватил меня за руку и бегом к сержанту. Дика Халлоранна я к тому времени потерял из виду и встретил только на следующий день.
«Сержант, грузовик надо бы!» — кричит в лицо Уилсону Трев.
«Прочь с дороги, черномазый!» Отталкивает Трева и опять орет не поймешь что. Все на него ноль внимания, Тревор подскакивает — как врежет ему по зубам.
Трев умел вломить, удар у него был мощнейший. Другой бы сразу вырубился, а у того падлы, верно, не голова была, а чугун. Поднялся — изо рта и носа кровища хлещет. «Ах ты, сука! Убью!» Трев не долго думая всадил ему под дых изо всех сил, и я по загривку добавил. Конечно, только трусы бьют сзади, но на пожаре каждая секунда дорога. И честно говоря, Майк, я покривил бы душой, если б сказал, что не испытал удовлетворения, когда мы вырубили этого сукина сына.
Уилсон — с копыт, в отключке, а Трев мигом в кабину, включил мотор и гонит к входной двери, только левее, прямо на стену, а там толпа.
«Атас, ребята!» — кричу я.
Все врассыпную, каким-то чудом Трев никого не задел. На полной скорости — а разогнался он миль тридцать в час — Трев врезал в стену и ударился лицом о баранку. Помотал головой, смотрю: у него из носа кровь хлещет. Трев включил реверс, отогнал грузовик ярдов на пятьдесят и снова пошел на таран. Бамс! Стенка была не прочнее ржавой консервной банки, со второго удара она завалилась. Проломили мы душегубку — оттуда пламя рванулось. Как только люди там находились, — ума не приложу, однако выстояли. Хочешь верь, хочешь нет: человек живуч. Ты бы видел, что там творилось. Как в плавильной печи, пекло адское, но люди выстояли, высыпали толпой. Трев даже побоялся дать задний ход, чтобы ненароком кого не сбить. Вылез, подбежал ко мне, а грузовик так у стены и торчит.
Трев подошел, мы стали смотреть, как догорает наш клуб. Через пять минут все было кончено, а нам показалось: вечность. Последние двенадцать человек, кто выбрался из этого пекла, полыхали, как факелы: на них горела одежда, волосы. Их хватали, бросали на землю, и они катались из стороны в сторону, чтобы потушить пламя. Мы подошли к пролому, заглянули в горящий зал, там еще оставались люди. Они пытались вырваться, но было очевидно, что это им не удастся.
Мы с Тревом невольно взялись за руки, стиснули друг другу пальцы. Вот точно так, как мы с тобой в эту минуту, Майк. Капли крови стекали у него из разбитого, сломанного носа, глаза распухли, сузились, видны одни щелки.
Там, в огне, люди казались призраками. Они пытались добрести до пролома, но не могли: одежда на них полыхала, а сами они походили на горящие факелы. На их лицах опалялась и сворачивалась кожа, вспыхивали костром волосы. Один за другим они падали в огонь, перевернутся и замрут, охваченные пламенем. И мы теряли их из виду.
Под конец мы увидели женщину. Платье и комбинация на ней занялись огнем. Женщина горела как свечка. На мгновение мне показалось, что она смотрит на меня. Я заметил, что веки ее в огне.
Она упала, спасти ее было невозможно. Пламя взвилось столбом. Когда подъехали пожарные машины — две с базы и две из пожарного депо, что на Мейн-стрит, на месте клуба были одни головешки. Вот, Майк, я и рассказал тебе про пожар на «Черном пятне».
Отец допил остатки воды и дал мне стакан, чтобы я налил ему из фонтанчика в коридоре.
— Сегодня ночью, наверно, потоп в постели устрою, — усмехнулся он.
Я поцеловал его в щеку и вышел в коридор. Когда вернулся, отец уже впал в полуобморочное состояние, глаза остекленели. Я поставил стакан на тумбочку, отец еле пробормотал «спасибо». На часах «Вестклокс», что стояли на тумбочке, было почти восемь, пора домой. Нагнулся поцеловать отца на прощание, но неожиданно для себя шепотом спросил:
— Так что ты видел? Ты не досказал.
Глаза отца уже слипались, он едва приподнял веки. Возможно, он узнал мой голос, а может, принял за какой-то другой, погрузившись в свои мысли.
— А?
— Что ты видел? — снова прошептал я. Мне вовсе не хотелось услышать признание отца, но я чувствовал, что должен  услышать, что бы то ни было. Меня бросало то в жар, то в холод, глаза горели, руки стали как ледышки. Я должен  услышать. Точно так жена Лота должна была обернуться и посмотреть, как рушится Содом.
— Птицу, — проговорил отец. — Над головой последнего убегающего легионера. Может быть, это был ястреб. Только огромный. Я никому о том не рассказывал. Меня бы посадили в психушку… Размах крыльев — футов шестьдесят. Как японский самолет. Но я разглядел ее глаза… И кажется, она заметила меня…
Голова его откинулась набок, к окну — на улице уже смеркалось.
— Она камнем упала на легионера, схватила его за балахон и взмыла. Я слышал, как хлопали ее крылья… знаешь, как во сне. Потом она зависла в воздухе… Я подумал: как же так, птицы не зависают, а эта… эта зависла, потому что…
Он умолк.
— Почему, папа? Почему она зависла? — прошептал я.
— Она не зависла, — проговорил отец.
Наступило молчание. Я решил, что отец погрузился в сон. Никогда в жизни я не испытывал такого страха: ведь четыре года тому назад я видел эту самую птицу. Невероятно, но с одиннадцати лет я ни разу не вспоминал ее. Мне напомнил отец.
— Она не зависла, — неожиданно произнес он. — Она парила, словно плыла по воздуху. И к крыльям ее были привязаны воздушные шары. Огромные связки.
И с этими словами отец забылся сном.

1 марта 1985 года 

Оно вернулось. Теперь я в этом уже не сомневаюсь. Подожду еще немного, хотя чего ждать, и так сердцем чую, знаю наверное. Не уверен, что выстою при встрече с ним. В детстве как-то удавалось, но дети есть дети. Они устроены по-другому.
Записал рассказ отца о пожаре — строчил точно в лихорадке. Все равно домой едва ли пошел бы. Дерри покрылся толстой сверкающей коркой льда и, хотя утром выглянуло солнце, все точно вымерло.
Писал до трех часов в лихорадочной спешке, пытаясь добраться до конца. Да, я не вспоминал огромную птицу, которая гналась за мной в детстве. Отец воскресил ее в памяти, и с той поры она и все с нею связанное не дают мне покоя.
Это напоминание — своего рода последний подарок отца. Я бы сказал, страшный подарок, но по-своему замечательный.
Я заснул за столом в библиотеке, уронив голову на руки перед линованным блокнотом. Проснулся утром — поясница ноет, зато ощущение свободы — наконец-то избавился от того, что лежало камнем на сердце.
И вдруг вижу: ночью я был, оказывается, в зале не один. Пока я спал, кто-то входил.
От двери читального зала — я ее, как обычно, запер — к моему столу ведут следы, еле заметные отпечатки грязи.
Следов, ведущих к двери, нет.
Кто бы это ни был, что бы это ни было, Оно приходило ко мне, оставило свой знак… и исчезло.
К лампе, что стоит у меня на столе, привязан воздушный шар, наполненный гелием. Он завис на косом луче, проникавшем в высокое окно.
На воздушном шаре я увидел свое лицо. Оно было без глаз. Из пустых глазниц сочилась кровь, тонкая резиновая кожа вздулась, и рот исказился в крике.
Я глянул на этот рот и закричал во весь голос. Крик отозвался эхом под сводами библиотеки, вибрируя на железной винтовой лестнице, ведущей к стеллажам.
Воздушный шар поплыл и лопнул.